Идол прошедшего времени

Неподалеку от «студенческой» стояла палатка Мширского общества юных археологов.

И эти «археологи» действительно были юными. По мнению парней из соседней деревни Корыстово, располагавшейся на другом берегу Мутенки, то, что надо, в самом соку. Три роскошные девицы-старшеклассницы: Зина, Валя и Наташа.

Страшное, неотразимое обаяние юности — «когда семнадцать лет замена красоте самой» — как бы утраивалось.

Правда, Кленский отчаялся запомнить, кто из троих красавиц есть кто. Девушки были красивы, но как-то одинаково. Зина была похожа на Наташу. И обе похожи на Валю. А все вместе — на знаменитую луврскую скульптуру Кановы. Трех Граций…

Поэтому Владислав Сергеевич бросил свои малоудачные попытки запомнить, как и кого из девушек зовут, и обобщенно именовал их Прекрасными Школьницами.

Еще была и Дашенька. Впрочем, Дашенька держалась от подружек на отшибе, обычно молчала, пунцово краснела и, как кузнечик, поджав острые коленочки, все время читала книжки. В основном, кажется, любовные романы. «Зеркало Афродиты» или что-то в том же роде…

Руководила же Обществом юных археологов как раз Вера Максимовна Китаева. «Спортсменка, комсомолка, красавица». Правда, все это было правдой лет тридцать назад. Но Вера Максимовна по инерции работала на этот имидж: ходила упругим шагом, повязывала голову кокетливым шелковым шарфиком.

По образованию Китаева была археологом, когда-то, кажется в Киеве, окончила университет. Но большую часть жизни археологией не занималась. Говорили, в советские времена она имела неплохую парткарьеру. Но из райкома в банк, как многие ее соратники, не перепрыгнула. И ныне работала в музее города Мширы — удивительном заведении, где количество сотрудников превышало количество посетителей, даже если сосчитать всех, что посетили музей за год.

Узнав, что Институт археологии планирует раскопки под Мширой, Вера Максимовна предложила Корридову помощь свою и Общества юных археологов.

Всего в экспедиции было двенадцать человек. Если считать сенбернара Кента, тринадцать душ.

Наконец все разошлись. Угомонились.

Вернулся снова к своей палатке и Кленский. И обнаружил, что ужасный женский визг не обеспокоил не только маленького, крепко спящего Колю…

Яша Нейланд тоже на крик Китаевой не побежал. Он так и остался сидеть у костра. Так же неподвижно, словно не слышал и не видел ничего вокруг себя.

От полного безветрия и неподвижности воздуха костер Нейланда совсем притух и светился в темноте багровыми точками догоравших головней. И вдруг шумно и с треском снова вспыхнул!

Да так, что Владислав Сергеевич даже вздрогнул от неожиданности.

Так бывает с огнем, когда вдруг налетает неожиданный сильный порыв ветра.

Но никакого ветра не было.

Тем не менее костер ярко вспыхнул, разгорелся на несколько мгновений — и Кленский снова увидел Яшино лицо.

Всегда бесстрастное, оно было теперь расслаблено от какого-то невероятного счастья. Блаженная улыбка освещала обычно скованные, напряженные, застывшие, как маска, черты Яшиного лица. Нейланд смотрел куда-то в темноту…

Если бы Кленский знал, что последует за этим последним, спокойным экспедиционным вечером, во что превратится в ближайшие недели жизнь экспедиции, он бы, конечно, подошел к Нейланду…

Знай Кленский наперед, что случится, он бы постарался выяснить, что бедный Нейланд видит в той невидимой для остальных дали, в которую уносит его несчастное, раздвоенное сознание.

Но как это бывает, и довольно часто, накануне самых необычных, и даже страшных, событий люди проявляют удивительную бесчувственность, невосприимчивость. Не видят, не замечают никаких знаков, предостережений, никаких сигналов, которые подает им судьба, предвещая грядущие события. Случилось так и с Владиславом Сергеевичем.

Кленский не окликнул Яшу и не вступил с ним в разговор. О чем несказанно позже жалел.

Но что случилось, то случилось…

Костер погас. Мерцающие головни почти догорели. Нейланд закрыл книгу и ушел спать.

«Однако и правда пора на покой!» Кленский забрался внутрь своей палатки, застегнул «молнии» полога. Но прежде чем залезть в спальный мешок, зажег свечу, чтобы еще немного почитать…

Сам Кленский штудировал том, посвященный античной скульптуре и снабженный многочисленными иллюстрациями. Незадолго до отъезда в экспедицию журналист вернулся из Парижа, где провел первую половину своего отпуска, и, полон новых впечатлений от Лувра, который казался ему поистине неисчерпаемым, желал «углубить» и продлить удовольствие.

Свечка зажглась, освещая нейлоновое нутро палатки.

Вместо подсвечника Кленский использовал глиняный, украшенный орнаментом из ямок черепок. Такие глиняные обломки огромных горшков, которые использовались тысячелетия назад для приготовления пищи, археологи называют «керамикой».

Этот же «фрагмент керамики», кроме орнамента, украшал еще и отпечаток пальца.

Женщина, которая оставила когда-то на мокрой глине этот отпечаток — орнамент на горшки наносили только женщины, — умерла по меньшей мере пять тысяч лет назад.

Кленский поправил свечу и открыл посвященный Лувру том.

А в общем-то ему очень нравился этот «коктейль» из Лувра и глиняных горшков. Собственно, все, чего он хотел от своего отпуска, — это как можно больше насытить свою жизнь эмоциями и разнообразием, прежде чем вернется в скуку будничной жизни.

Работал Владислав Сергеевич в газете «Городская жизнь», где вел рубрику «Вы об этом спросили…». Прежде он, правда, вел другую рубрику — позанимательней! — криминалистическую. Но потом Кленский сам, по собственному почину, перестал ее вести. Он устал от убийств и преступлений. Ему захотелось покоя и чистоты. Но деньги все равно надо было зарабатывать. И он стал вести рубрику — «Вы об этом спросили…».

Поскольку спрашивали читатели почему-то в основном о чистящих средствах, о стиральных порошках и о том, «правда ли, что «Фэйри» лучше всего на свете?», то чистоты в общем хватало. Покоя тоже.

Конечно, это было не так интересно, как вести криминалистическую рубрику. Если честно, более скучное занятие и представить было трудно. Зато спокойно… И прибыльно.

Время от времени Владислав Сергеевич, радуя сердце производителей чистящих средств, намекал, что «Фэйри» все-таки действительно «лучше всего на свете». И получал неплохую прибавку к зарплате. Назывался этот прием «скрытой рекламой». Поэтому отвечать на вопросы читателей Кленский собирался долго: пенсия была еще далеко, но подумать о ней все же следовало.

Однако из-за того, что Кленскому было скучно на работе, он особенно старался расцвечивать свою жизнь на досуге.

В силу природной склонности к интеллектуальному напряжению, а также вынужденного воздержания от спиртного и осторожного отношения к женщинам, с которыми он связывал почти все неприятности своей жизни, Кленский давно уже остановил свой выбор на искусстве и археологии.

Теперь, в палатке, он некоторое время, зевая, рассматривал на иллюстрации античную вазу — одну из многих, хранящихся в Лувре. Наконец, зевнув еще разок, погасил свечу и заснул.

Глава 2

Летнее утро, считал Кленский, можно почувствовать по-настоящему, лишь вылезая на четвереньках из палатки на «росный», как написал бы классик, луг.

А утренняя кружка кофе, сваренного на спиртовке и испитая медленными глотками на мшистой завалинке, на подушке из мха и лесных фиалок, несравнима и вовсе ни с каким иным блаженством.

К тому же вид из палатки Кленского открывался потрясающий…

Здесь когда-то, добравшись до берегов Оки, остановился ледник. Поэтому берег был равнинным, выглаженным, а другой под гигантским напором надвинувшегося ледника вздыбился холмами, был изрыт и прорезан глубочайшими оврагами.

На самом краю такого оврага и стояла палатка Кленского.

И первое, что Владислав Сергеевич видел, распахивая поутру палаточный полог, — великолепная, окутанная легкой утренней дымкой панорама.

Ничто здесь не напоминало о цивилизации, несмотря на несомненную ее географическую близость.

Здесь если не рушилась, то все же немного давала трещину та непробиваемая уже преграда, которой горожанин Кленский был отъединен от природы. Логика — вместо озарений, почти полная утрата интуиции, задавленные инстинкты… Какие-то невидимые щупальца-антенны, которыми прежде люди, жившие в единстве с природой, осязали, слышали, видели, чувствовали, у него, невротика и горожанина в восьмом поколении, уже давно атрофировались.

Единственным в этом идиллическом пейзаже, что все-таки напоминало о «жестокой реальности», было некое сооружение на горизонте. Несмотря на отдаленность, это здание явно доминировало над местностью, вырисовываясь вдали уродливым кубом.

Возможно, было в этом что-то даже символическое, думал Кленский, каждый раз натыкаясь взглядом на этот куб.

Ибо, насколько журналист знал, это был Мширский спиртозавод.

Завод, специализирующийся на производстве спирта для низкосортной суррогатной водки…

Это странное сооружение довольно грубо вторгалось в идиллически прекрасный пейзаж. И напоминало о том, что от отпуска осталось не так уж много и скоро снова надо будет возвращаться в обычную жизнь, для которой ежедневные криминальные новости, агрессия и стрессы давно уже стали привычным фоном.

Но пока еще можно было наслаждаться покоем, исходящим от природы. И перенестись, хотя бы мысленно, примерно на шесть тысяч лет назад.

В этот день, как и в предыдущие, студенты, а также Нейланд и Кленский работали во главе с Арсением Павловичем на раскопе.

Прекрасные Школьницы мыли у реки археологические находки.

Время от времени к работающим на раскопе присоединялась также Китаева. Кроме таких периодических появлений, она еще и готовила обед.

Раскопом в археологии называется участок земли, разбитый на квадраты. Сначала с него снимают дерн, а потом слой за слоем землю. Эту землю сбрасывают рядом. Вырастающую таким образом гору называют отвалом. Работать на раскопе желательно босиком или в обуви с очень мягкой подошвой, которая не оставляет глубоких следов.

При этом нельзя делать ям, «выкапывать» находки, которые появляются из земли, и ни в коем случае не повредить их лопатой. Потому и снимают почву тончайшими слоями. Самые ценные находки расчищают кистью.

Очень важен открывающийся при этом рисунок: пятна угля, например, или «тлена» — так называют остатки органических веществ.

Лаборант с планшетом отмечает каждую находку, делает зарисовки. Потом археологические находки моют, высушивают, снабжают каждую шифром.

К пятнице двадцать седьмого июня на гладко зачищенной поверхности раскопа уже ясно проступали — в виде пятен — очертания жилища, кладка печи, «развал» горшка. Огромный глиняный горшок лежал тут весь, до последнего черепка, словно раздавленный толщей времени. Украшен он был сетчатым орнаментом, характерным для «дьяковской культуры». Этнически представители этой культуры соотносятся с финскими племенами, которые еще со времен отступления ледника, очевидно, занимали эти территории.

Кленского невероятно волновали вот такие будто остановленные на тысячелетия мгновения. Горшок упал и разбился? Его уронили, опрокинули, спасаясь бегством? Или он просто выскользнул из рук у нерадивой хозяйки?

Как человек с воображением, Кленский любил представить что-нибудь эдакое.

«Опять вы за свое! — постоянно одергивал его Арсений Павлович. — Нельзя, Кленский, давать волю воображению, придумывать. Археология — наука. Тут нельзя фантазировать».

Но журналист все равно придумывал, воображал, фантазировал.

А этот археологический памятник под названием «Мширское городище» — располагавшийся неподалеку от малого городка Мшира, в какой-нибудь сотне километров от Москвы, словно специально для того и был создан — очень и очень будоражил воображение.

Визуально городище представляло собою холм со срезанной вершиной.

Выглядел этот холм, на взгляд постороннего человека, не археолога, довольно заурядно. Ну, холм и холм… Таких вроде бы немало в округе.

Речка Мутенка, изгибаясь, охватывала этот холм с востока. Вниз, к Мутенке, по естественному склону холма шла тропа. И была эта тропа настолько крута, что подняться или спуститься по ней, например, в шлепанцах было невозможно — только босиком.

С севера был глубокий овраг, заросший орешником и рябиной; с запада и юга довольно высокая насыпь.

И только Корридову ясно было видно, что над созданием этой насыпи потрудились люди. Что здесь «явно просматриваются» земляной вал и ров.

На этом холме и располагалось несколько тысячелетий назад городище. Укрепленное поселение…

Выбор предков, по мнению Корридова, можно было одобрить. Место идеальное с точки зрения безопасности и условий проживания. С востока и севера холм защищают преграды, созданные природой и естественным ландшафтом. С юга и запада — преграды, созданные руками человека.

— Как все тут выглядело тогда, Арсений Павлович? — мечтательно оглядываясь по сторонам, поинтересовался Кленский. — Пейзаж описать можете?

— Климат был хуже… — буднично, словно речь шла о прошлом лете, заметил Корридов, затачивая лопату бруском. — Холодно, сыро. Все-таки, по историческим меркам, с момента отступления ледника прошло тогда еще не так много времени.

— А деревья?

— Деревьев таких высоких тогда не было. В основном кустарник. Берез подобных, разумеется, не наблюдалось! — Корридов кивнул на два огромных сросшихся дерева, загородивших тропу, спускающуюся к воде. — А вот тропа была и тогда. Как вы видите, она защищена двумя земляными валами. И они, безусловно, искусственного происхождения.

— Значит, это водяные ворота?

— Да, дорога, защищенная укреплениями, по которой из городища когда-то спускались к воде. И это, конечно, говорит о ежедневной опасности того времени. Заметьте, это городище окружают две линии обороны! Что в общем редкость.

— И что же это значит?

— Скорее всего, это означает, что люди селились в этих местах тогда довольно плотно, — объяснил Корридов. — И, стало быть, угроза нападений была постоянна и велика. Я думаю, вторая линия защиты явно была предназначена для скота.

— Боялись, угонят?

— Разумеется. С наступлением темноты скот загоняли за вторую линию укрепления, перекинутый через ров мост убирали. И городище превращалось в неприступную крепость. Жили в городище тесно, грязно. Все вперемешку! Скотина и люди. Обратили внимание: темно-коричневые пятна тлена на раскопе — скорее всего, это был просто навоз! — очень наглядно это доказывают. Кроме того, идет много костей.

— Я заметил. Костей мы находим действительно очень много…

— В общем, с вашим воображением, Кленский, вы вполне можете представить, как хрюкало на закате, возвращаясь в городище, стадо свиней, переходя по мосту вот через этот ров.

Кленский представлять хрюканье не стал, но все же «убрал» мысленно гигантские сросшиеся березы, перегораживающие тропу, ведущую вниз через водяные ворота к реке.

— Вид открывался отсюда, наверное, потрясающий?!

— Ну, замечательный тот вид здорово портил частокол из бревен. Причем, думаю, устроен «забор» был основательно… Ведь, подумайте, Кленский, племенных союзов еще не было и в помине. Все конфликты решались только вооруженным путем. И вот такое городище с его укреплениями и мощным частоколом — это единственная защита.

— Да-да, верно… Похоже на то, как сейчас огораживают участки четырехметровыми заборами.

— Тот же уровень агрессивности, вы хотите сказать?

— А вы так не думаете?

Корридов пожал плечами:

— Агрессивность, на мой взгляд, безусловно, ведет к вырождению.

В тот же день после обеда Владислав Сергеевич копал яму для мусора. В некотором удалении от палаток. А когда в очередной раз выкинул землю и разогнулся, то увидел на краю ямы девушку. Заткнутый подол платья, молочно-белые длинные ноги… Идеальные классические черты лица. Зеленоватые, очень красивые глаза…