Помоги проекту - поделись книгой:
— Маш, скажи, у меня паранойя, да?
Они лежали рядом в темноте, в тишине. Уже два часа ночи…
— Нет, не паранойя.
— Ты считаешь, что я не прав?
Машка молчала. Стас повернулся на бок, потянулся, обнял, прижал жену к себе, зарываясь носом в зелёные волосы, едва уловимо пахнущие морем. Машка в ответ прижалась к нему, в её глазах солёные слёзы.
— Машка, что мне делать? Я ужасно боюсь вас потерять.
— Добрый вечер, я за Полиной.
— Добрый вечер. Вы проходите пока, они сейчас мороженное доедят.
Ободранные обои в коридоре, в гостиной старый продавленный диван… Зато Сашкина мать похоже на инопланетное существо, белое, полупрозрачное, мягко помигивающее цветными огнями.
— Вот сюда…
Дети сидели на подушках на полу, ели мороженое и смотрели кино про супермена. Домой Полинка, конечно, совсем не хотела. Она любила ходить в гости, и к ней тоже приходили часто, а в одиночестве она страшно скучала. Обычное дело.
— Ой, папа! Ты чего так рано?
— Пора уже, Поль, давай, собирайся, мы доваривались.
— Ну, можно ещё десять минуточек?!
Стас вздохнул, уселся на подлокотник кресла.
— Доедай давай, и пойдём.
— Мы только начали, — запротестовал Сашка.
Полинка явно не торопилась.
— Пап, а ты снова ходил разговаривать к той тёте, которая с третьим глазом?
— Каким глазом? — заинтересовался Сашка.
— Третьим, на макушке, — Полинка изобразила рукой, как глаз, словно перископ, крутится на голове. — Он у неё ненастоящий, я тоже видела.
— А у меня тоже глаза ненастоящие! — радостно сказал Сашка.
— Как это?
— А вот так, я родился слепым. И ещё, — Сашка довольно постучал себя, но почему-то по животу, — сердце тоже ненастоящее. Мама говорит, раньше такие, как я, не выживали. Я был совсем синий и почти не дышал. А ещё говорит, во мне электроники на килограмм.
Сашка зачерпнул большущий кусок мороженого и отправил в рот. Обстоятельства рождения совсем не волновали его, это так, скорее повод для хвастовства, ничего реально не значащий. Давно уже не проблема.
У кого ещё, с самого детства, столько добра…
— И как ты видишь этими глазами? — спросила Полинка.
— Ну, как? Нормально. Как все.
Супермен на экране рубил в капусту главного злодея.
— Хотите, Стас, я вам тоже мороженое принесу, — предложила Сашкина мать. — Вкусное, домашнее.
Конечно, он всё подписал. Бессмысленно спорить с системой.
С чипом Полинка освоилась быстро, дети вообще легко адаптируются к новому. Они потом ещё с Машкой полетели на море отдыхать, после установки отдых очень рекомендуется.
Полинка была страшно довольна.
Стас нервничал.
С другой стороны, ну, подумаешь, чип. Он у каждого. Главное — научить правильно пользоваться. А лучше не пользоваться вообще, стоит себе и стоит, типа всё есть, всё как у людей.
Ничего…
Поначалу вроде бы никаких видимых изменений…
Зелёная ящерица с пушистым хвостом крутила невероятные кульбиты. Без передышки, не уставая.
Она вообще не уставала никогда, эта возможность просто блокировалась, только индикатор давал о себе знать. В тот момент, когда наступало физическое истощение, ящерица просто отключалась, а её место занимала гигантская белка. Ящерица лежала. После загрузки новых картриджей и десятиминутных восстановительных процедур ящерица снова была готова к работе. Никаких неудобств или сомнений по этому поводу она не испытывала. Собственно даже не «она», а «он». Несмотря на то, что у ящерицы отсутствовали наружные половые признаки, и определить пол на глаз было невозможно, звали ящерицу Родриго. А ещё раньше — Дима. Да, в детстве это был обычный кудрявый и голубоглазый мальчик, мало чем отличавшийся от миллионов других. Но не отличаться было скучно, хотелось чего-то… экспериментов, что ли… Ему говорили — эксперименты, это здорово! Тут как раз вышло так, что Дима сильно разочаровался в девушках и тут же решил сам стать прекрасной крылатой феей. Но и в мальчиках разочаровался тоже. Ну, и как-то дальше само собой… Потом, незаметно, стал Родриго. Разочаровался во всём. Не разочаровался только в деньгах, достиг многого, и сейчас трудился PR-директором крупной консалтинговой компании. Спал по три часа в сутки в слипинг-камере, ел мух.
— Пап, папа! Я придумала, кем буду!
Полинка стояла в дверях, завернувшись в покрывало, с бумажной короной на голове, и сияла от счастья.
— Я буду королевой зайтангов!
— Кого?
— Ну, пап, ты что, не помнишь? Мы вчера в кино ходили?!
Стас помнил. Вдруг страшно захотелось взять пультик, нажать там кнопочки и перепрограммировать мозги под этой короной на новый лад так, чтоб никаких зайтангов! Благо установить всё необходимое для этого ему уже предлагали, по сходной цене, ну, и нелегально, конечно… Впрочем, нелегально — это пока.
Вот так — щёлк!
Полинка улыбалась.
— Поль, хватит. Живо иди спать.
Сергей КРИВОРОТОВ
ОТЧЁТ С ЗЕМЛИ
Точно могу сообщить пока только одно: странные это существа, очень-очень странные. Даже преочень. Тела их имеют билатеральную симметрию. Две верхние конечности — руки, две нижние — ноги. Два звуковых сенсора, два визуальных. В то же время один вкусовой, один обонятельный, хотя последний и имеет как бы два внешних, но рядом расположенных симметричных разветвления. Они двуполы, у самок отличительные внешние железы для вскармливания живородящихся детёнышей опять же симметричны. У самцов их практически нет, так, всего лишь жалкие рудименты, зато усложнён присущий им внешний половой орган — два репродуктивных овальных образования при одном-единственном копулятивном. Впрочем, их они обычно предпочитают скрывать от сенсоров себе подобных.
При относительной устойчивости и постоянстве внешней оболочки и внутреннего анатомического строения их сознание обладает удивительно пластичным полиморфизмом в неизмеримых пределах. Один их известный поэт, то есть особь, специальным образом компонующая вербальную и зашифрованную в тексты визуальную информацию, сообщает о своих способностях к модификациям сознания следующее: «Я — червь, я — бог…» Богом они именуют мифическое вездесущее и всемогущее существо, якобы создавшее мир и опекающее именно их. Как видно из цитаты, при всей неоспоримой атавистичности их восприятия окружающей среды самомнению людей нет предела. Это настораживает, так как при дальнейшем совершенствовании технической основы их образа жизни, эти существа, достигнув ближайших звёзд, станут представлять немалую угрозу для прочих цивилизаций. Врождённый шовинизм этого вида вряд ли позволяет надеяться на какое-то плодотворное взаимовыгодное сотрудничество ни сейчас, ни в дальнейшем.
Казалось бы, одно это могло послужить для вынесения приговора здешним потенциальным возмутителям порядка в Метагалактике. Однако, само наличие поразительной раздробленности и разобщённость столь примитивных физически и сложных психологически существ требует тщательного непредвзятого изучения. Их уникальная, нигде во Вселенной не встречаемая обособленность друг от друга и одновременная градация на отдельные группы просто поражает.
Во-первых, как я уже упоминал, все они делятся на самцов и самок, антагонизм меж ними не знает пределов, лишь задача воспитания потомства служит непрочным интегралом этих непримиримых групп. Во-вторых, они принадлежат к трём внешне отличным расам, что неоднократно служило причиной множества конфликтов. В-третьих, их территории разделены условными границами на так называемые государства, также зачастую враждебные друг другу. Это территориальное деление ещё более запутывает ситуацию и делает её совершенно нестабильной. В-четвёртых, эти существа в значительной своей массе склонны верить в существование высшего божества, которому якобы нет другого дела как только выслушивать их жалобы и разбираться в бесконечных дрязгах, которые они не могут разрешить сами. При этом разные группы, зачастую принадлежащие к одному племени, верят совершенно в разных сверхсуществ. Помимо четырёх основных монотеистических религий существуют десятки иных более мелких культов. Причём различные монотеисты по временам дружно объединяются для борьбы с приверженцами многобожья, так называемыми «язычниками». Это, в свою очередь, не мешает им всем сообща враждовать с атеистами, то есть теми, кто вообще не признаёт никого божества и дарованного свыше посмертного существования. Просто начинаешь теряться от всех этих безумных нагромождений. Но и это ещё далеко не всё. Люди разобщены также идеологически, то есть помимо религиозных установок, они придерживаются различных сводов правил и на межгосударственном уровне, и в межличностных отношениях. Лишь насаждаемые внутри каждой страны законы поведения с трудом сдерживают столь противоречиво настроенные массы граждан.
На бытовом уровне они декларируют для каждого следующие цели: «посадить дерево», то есть увеличить имеющуюся планетарную флору на одну единицу, построить жилище, родить ребёнка — воспроизвести потомство. Дела же их в реальности оказываются далеки от провозглашённого. Если отдельные представители и действительно что-то сажают, то фактически площадь лесов, этих конгломератов флоры, сокращается с каждым годом в результате деятельности прочих индивидуумов. С жильём также наблюдаются значительные сложности, большинство размещено в огромных городах-муравейниках по примеру искусственных поселений мелких коллективных насекомых на этой планете. Часть же вообще не имеет крова в их общепринятом значении этого понятия.
Они никак не могут разобраться во взаимоотношениях между собой ни на уровне ячейки общества — семьи, ни на уровне государств — географических подразделений. Естественно, о планетарном масштабе и говорить не приходится. Но, тем не менее, уже пятьдесят оборотов вокруг своей звезды, именуемых ими «годами», с маниакальной настойчивостью пытаются уловить с помощью примитивных датчиков сигналы других гипотетических для них внеземных цивилизаций. Они наивно рассчитывают доказать их наличие с помощью имеющейся техники обнаружения и визуально пытаются найти следы понятной им астроинженерной деятельности.
Обилие их недостатков и странностей при внимательном изучении просто изумляет. Но гораздо больше поражает их способность к эмоциональному восприятию и переживанию. Такого мы нигде до сих пор не встречали. Словно в ходе эволюционного развития их примитивные способности к мышлению получили компенсацию в виде владения эмоциями. Их эмоциональная палитра просто невообразима как по богатству диапазона, так и по силе чувств. Эта аномалия представляется непостижимой для разума. Как ни удивительно, но в этом они далеко нас превосходят.
Наши скоротечные куцые эмоции выглядят в сравнении с естественными и постоянно обуревающими их страстями какими-то зачаточными несостоявшимися набросками. А создаваемые нашими творцами искусственные эмосюиты и эмосимфонии кажутся рядом с океаном земных чувств неуклюжими и механическими потугами. Обидно, что мы оказались обделены эмоциональностью, полной изящества и красочности, присущей от природы здешним двуногим. Это совершенно другой мир, другой уровень восприятия окружающей среды!
И поэтому, тщательно взвесив все возможные последствия, я взял на себя смелость — и после недолгого выбора внедрился в одного из этих смертных. Результат потряс меня настолько, что я вошёл во вторую особь, уже противоположного пола. Чувства, испытанные мною, оказались настолько восхитительны, что в дальнейшем за короткое время я внёс доли своего сознания во множество других существ. Полученный эффект восприятия их эмоций бесспорно стоил того. Ещё несколько поколений, и все представители этого вида станут носителями частиц моей сущности.
Если мои отчёты не остановят вас, не предотвратят принятие вами смертного приговора здешней цивилизации, я сделаю всё, что смогу, а вы знаете, мои возможности, и без того немалые, теперь выросли в миллиард раз, чтобы не допустить его исполнения. Я буду жить вместе с ними, нераздельно от них. Когда-нибудь мы встретимся среди звёзд, вы почувствуете восторг от красоты их эмоционального мира и поймёте причину моего неожиданного решения. А пока — до свидания!
Алексей ЗАЙЦЕВ
ПОРТРЕТ ДЛЯ КЕНГУРУ
Я был сломлен. Выставка, которую с таким трудом удалось организовать, провалилась. Картины, которые я писал последние десять лет, были разбиты критикой в пух и прах. Я шёл по улице, вдыхая прохладный мартовский воздух, наступая на грязные лужи, и мечтал только об одном — напиться до потери чувств и провалиться сквозь землю.
Ещё вчера, в день открытия, можно было догадаться, чем всё это кончится. Одетый в свой лучший костюм, я ходил среди приглашённых и тревожно вглядывался в лица, надеясь увидеть в них проблески понимания, но вместо этого люди отшатывались от картин в гневе, будто я оскорбил их лучшие чувства, либо стояли в недоумении состроив смешные гримасы, иные же вообще начинали смеяться.
Глядя на то, как они плюют на всё, что для меня было свято, на всё, чем я жил последние десять лет, мне хотелось выбежать из галереи и спрятаться как можно надёжнее, поднявшись на самый верхний этаж башни из слоновой кости.
Я шёл, сжимая газету «Наше искусство» и медленно умирал. Виднейший критик страны назвал мои картины нелепыми, а меня самого бездарью. С поразительной дотошностью он доказывал, что всё мной сделанное свидетельствует лишь о деградации стремлений современных художников, о тупике, в который зашёл российский абстракционизм. И это только начало! Через неделю на меня выльют грязь все кто только можно, от моих картин не оставят камня на камне.
Я зашёл в первый попавшийся бар и заказал виски. Денег у меня почти не осталось, но экономить было бессмысленно.
Мне принесли первый стакан. Я выпил. Через минуту принесли следующий. Я пил, чтобы остаться в живых. Чтобы не выпрыгнуть из окна и не повеситься на кожаном ремне.
С третьим стаканом мысли о смерти отступили. Вместо них пришли мысли о живописи. Ненависть к живописи. Я вспоминал, как договаривался о выставке, как выпрашивал на неё деньги, как дозванивался до нужных людей и обивал пороги. Я вспоминал о том, как сутками напролёт рисовал в своей тесной квартирке, не имея даже возможности снять мастерскую. Весной и летом, в славные погожие деньки, я сидел перед мольбертом с кисточкой наизготовку и рисовал. Рисовал, забыв обо всём на свете. Я голодал. У меня никогда не было лишних денег. Но я продолжал заниматься живописью. И вот к чему это привело!
Выпив ещё немного, я решил бросить живопись. К чёрту её! Пусть дальше обходится без меня! А я…я стану юристом или, к примеру, менеджером. Буду целыми днями перебирать документы или что-нибудь продавать. А что? По-крайней мере в этом случае у меня будут деньги. Будет возможность купить новые брюки и хорошую обувь. И что самое главное — никто не посмеет поливать меня грязью. Никто не станет кривляться глядя на мои картины. Напротив, теперь я сам смогу приходить на чужие выставки и на правах пассивного зрителя, не сотворившего ничего в жизни, зубоскалить, оценивая чужие творения.
После шестого стакана я поплёлся домой. Голова кружилась, ноги не слушались, в небе мерещилась вторая луна. Холодный мартовский ветер хлестал по лицу будто ладонями. На улице было темно. Должно быть, алкогольные посиделки продолжались куда дольше, нежели мне казалось. Наверное, была уже ночь.
Кое-как я добрался домой, умудрившись у самого подъезда наступить в глубокую лужу с плавающим на её поверхности снежным крошевом. Обувь промокла, но мне было на неё наплевать. Теперь я думал только о том, как войду в квартиру и завалюсь спать.
Когда я вошёл, то почувствовал запах табачного дыма. Я запер дверь, включил свет, и тут же чуть было не вскрикнул от ужаса — развалившись в моём кресле-качалке, сжимая в лапе курительную трубку, заложив ногу на ногу, сидел светло-коричневый кенгуру.
— Что за чёрт?!! — только и сказал я.
— Где? — спросил кенгуру и внимательно оглянулся.
Я промолчал.
— Надеюсь, вы не обо мне в таком тоне? — у кенгуру был довольно приятный тёплый голос. — Да вы не стойте, присаживайтесь.
Он закурил, и дым, вылетев из трубки, причудливо извиваясь, обвил его остренькую мордочку.
— Присаживайтесь, присаживайтесь, — повторил он, — вчера я побывал на вашей выставке и хочу выразить вам глубочайшие поздравления! Вы написали потрясающие картины!
Тут я почувствовал, что земля уходит из под ног, и потерял сознание.
Когда очнулся, кенгуру к моему ужасу, всё ещё был в квартире. Он стоял у кухонной плиты и жарил на сковородке яичницу.
— У каждой учёной воро-оны должно быть своё-о гнездо, — напевал он.
Должно быть, кенгуру услышал мои шаги и, обернувшись, сказал.
— Неправда ли у меня довольно-таки неплохой баритон?
— Правда, — сказал я, стараясь не упасть в обморок.
Кенгуру тем временем ловко подбросил деревянной лопаткой яичницу в воздух, она развернулась на триста шестьдесят градусов и снова приземлилась на сковородку.
— Предлагаю перейти на «ты».
Я молчал, пытаясь понять, почему после выпитого виски мне явились не черти, а кенгуру.
— С едой у тебя, конечно, туго. Кроме яиц ничего не нашёл. Ну, да ладно! Съедим что есть. Хотя, признаюсь по совести, избалованный успехом, я привык завтракать креветками и икрой.
— Разве кенгуру едят икру? — удивился я.
— А разве они разговаривают?
Его карие глаза источали удивительно-живой ум. Бесспорно, это были самые умные глаза, которые мне когда-либо доводилось видеть.
Поделиться книгой: