Помоги проекту - поделись книгой:
Жозеф Анри Рони-старший
Жюстен Франсуа Рони-младший
Колдунья.
I.
— Ничего тутъ не подѣлаешь! вскричалъ костоправъ.
Въ душномъ, полутемномъ хлѣву, чуть-чуть освѣщенномъ сверху крошечнымъ косымъ окошкомъ, толпилось и волновалось четверо людей вокругъ коровы Чернушки, издыхающей на гниkой подстилкѣ: арендаторъ Гроссъ-Эполь, кузнецъ, костоправъ и крестьянинъ Петръ Клотаръ. Несчастное животное жалобно мычало; дыханье его было тяжело и порывисто; томные глаза словно просили о помощи и состраданіи; раздувающіяся ноздри силились вдохнуть больше воздуха, который въ жалкомъ хлѣву былъ зараженъ всевозможными міазмами.
— Да что же это такое съ ней? Что съ ней?.. съ жалостью воскликнулъ арендаторъ, — вѣдь священникъ благословилъ ее вчера...
— Кто ее знаетъ, что съ ней! возразилъ костоправъ, — извѣстное дѣло, нечисть какая-нибудь, не безъ того...
— Порча! колдовство! вырвалось у Клотара.
Всѣ молча многозначительно переглянулись.
— Э, да навѣрно! Вотъ уже два года, на деревнѣ словно напасть какая...
— Господи создатель! вскричалъ горячо Клотаръ, — это все съ дурнаго глазу, помяните мое слово! Этакъ, подъ конецъ, у насъ все подохнетъ, все пойдетъ прахомъ...
— А что нога вашей Бертины, лучше?
— Какое лучше, все хуже...
Корова снова замычала, на этотъ разъ еще тише и жалобнѣе, а глаза ея съ какой-то мольбой устремились на окружающихъ.
— Какъ она смотритъ на насъ! словно человѣкъ, только не говоритъ!..
— Бѣдная моя Чернушка! Бѣдная Чернушка! съ горемъ вскричалъ арендаторъ, и крупныя слезы показались на его глазахъ.
Чернушка съ видимымъ усиліемъ приподнялась въ полутьмѣ, тяжело, порывисто дыша. Двѣ большія мухи кружились надъ ея головой, поперемѣнно садясь то на одно, то на другое ухо. Въ открытую настежъ дверь падали лучи, придававшіе что-то фантастическое несчастному животному, которое, въ продолженіе нѣсколькихъ мгновеній, простояло, словно задумавшись, освѣщенное трепетнымъ сіяньемъ; затѣмъ, почувствовавъ, что силы оставляютъ ее, Чернушка съ тяжелымъ страдальческимъ вздохомъ опрокинулась на подстилку и — издохла.
— Вотъ и все кончено! сказалъ Гроссъ-Эполь, гдѣ же тутъ справедливость?
— Какая ужь справедливость! поддержалъ кузнецъ.
— Что жъ? мы такъ н смиримся что ли? такъ и позволимъ надъ собой глумиться, какь безсловесное стадо барановъ?.. съ волненіемъ вскричалъ Петръ Клотаръ.
При ворвавшемся яркомъ солнечномъ лучѣ, въ полутьмѣ хлѣва бѣшено закружился цѣлый рой мошекъ надъ кучей жалкихъ грязныхъ лохмотьевъ коровьей подстилки, а четверо людей, озадаченные, взволнованные, съ чувствомъ затаенной злобы въ душѣ противъ невидимаго врага, стояли и смотрѣли другъ на друга.
— Ровно сто лѣтъ назадъ, прошепталъ наконецъ Клотаръ, — тамъ, внизу передъ церковью, сожгли "одну"... Мой дѣдъ тысячу разъ мнѣ разсказывалъ объ этомъ... онъ самъ видѣлъ...
— Да, въ тѣ времена было правосудіе, замѣтилъ Гроссъ-Эполь.
— И хорошее... пробормоталъ кузнецъ.
Клотаръ стоялъ и съ самымъ глубокомысленнымъ видомъ покусывалъ ногти, задумчиво смотря на бездыханную Чернушку, шерсть которой лоснилась и блестѣла подъ падавшимъ на нее солнечнымъ лучемъ, при отблескѣ котораго какъ-то странно оживлялся ея незакрытый, огромный, остановившійся глазъ, да виднѣлись ссадины и рубцы на спинѣ и бокахъ измученнаго животнаго.
— Все кончено! — пойдемъ, пропустимъ по стаканчику! предложилъ кузнецъ.
II.
Клотаръ шелъ по окраинамъ луговъ. Вечерѣло. Молодой мѣсяцъ золотился на свѣтломъ прозрачномъ небѣ, спускаясь къ западу. Стоялъ благодатный іюнь. Могучіе злаки, высокія сочныя травы молодыми побѣгами волновались вокругъ на обширномъ пространствѣ полей; порывы теплаго вѣтра шумѣли въ вѣтвяхъ стройныхъ тополей и тихое кваканье болотныхъ жабъ сливалось въ звуки своеобразной гармоніи со звенящей трескотней древесныхъ лягушекъ. Клотаръ со злобой ударялъ палкой о землю и, то и дѣло, разражался угрозами и ругательствами.
Это былъ человѣкъ плотнаго сложенья, съ лицомъ широкимъ, мускулистымъ, лишеннымъ всякой растительности, полускрытымъ подъ объемистымъ козырькомъ огромной фуражки, надвинутой на самые глаза. Вѣтеръ съ силою развѣвалъ на немъ его широкій крестьянскій балахонъ синяго цвѣта, надувавшійся пузыремъ вокругъ его коренастой неуклюжей фигуры.
— Да ужь это вѣрно, какъ Богъ святъ... хоть всѣми святыми поклясться, бормоталъ онъ себѣ подъ носъ, между тѣмъ какъ винные пары бродили у него въ головѣ.
Высокіе колосья пшеницы, колеблемые вѣтромъ, задѣвали его. Созвѣздіе Льва яркими большими звѣздами горѣло на потемнѣвшемъ небѣ. Золотой серпъ мѣсяца спустился низко къ западу и становился почти багрянымъ. Крестьянинъ какъ-то недовѣрчиво и насмѣшливо поглядывалъ на заостренный кусочекъ краснаго полумѣсяца.
— Богъ совсѣмъ несправедливъ... ворчалъ онъ.
Вблизи послышалось мелодичное журчанье ручейка подъ сѣнью развѣсистыхъ кустовъ, и Клотаръ, войдя подъ ихъ темные своды, ощупью отыскалъ мостикъ, перекинутый черезъ лотокъ, и перешелъ на другую сторону, грозно и воинственно помахивая своей дубиной.
— Пусть "она" побережется! "Она" исправитъ зло, которое нанесла, или бѣдный человѣкъ учинитъ свое собственное правосудіе!..
Невѣрныя ночныя тѣни равнины смѣнились трепетными отблесками мерцавшихъ огоньковъ въ деревенскихъ избахъ.
— А! она сидитъ у своего окна, проворчалъ Клотаръ, украдкой пробираясь къ двумъ избамъ, одиноко стоявшимъ въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ деревни.
У окна ближайшей изъ нихъ сидѣла, облокотясь на подоконникъ, женщина.
— Что она такое замышляетъ?
Крестьянинъ присѣлъ на корточки позади забора и, стиснувъ зубы, въ какомъ то безотчетномъ суевѣрномъ страхѣ напряженно всматривался въ эту темную фигуру, выдѣлявшуюся силуэтомъ въ рамкѣ открытаго въ ночную темноту окна, слабо озаренную сіяньемъ мерцавшей свѣчи. Волосы женщины были распущены и волнистыми прядями обрамляли задумчивое лицо.
— Ишь ты, все у нея не по людски... подумалъ Клотаръ. Кровь его кипѣла, и онъ съ гнѣвомъ сжималъ палку сильной рукой, между тѣмъ какъ лепетъ струящагося ручья, мелодично-звенящіе звуки перекликающихъ сверчковъ и тихій трепетъ растеній, взволнованныхъ ночнымъ вѣтеркомъ, призывали къ сладкому миру, наслажденію и милосердію...
— Постой-ка, я тебя кое-чѣмъ попотчую!
И порывшись въ мягкой глинистой землѣ, онъ нашелъ булыжникъ, зажалъ его въ кулакъ и, размахнувшись, пустилъ въ окно. Пораженная камнемъ въ плечо, женщина тихо вскрикнула отъ испуга.
— Подѣломъ тебѣ, колдунья!.. съ злобнымъ смѣхомъ прошипѣлъ Клотаръ сквозь стиснутые зубы.
Нѣсколько мгновеній женщина оставалась неподвижной, охваченная внезапнымъ ужасомъ таинственнаго преслѣдованія. Съ трепетомъ вглядывалась она въ окружающую мглу пустынныхъ полей и затѣмъ, чувствуя, что "кто-то" прячется тамъ, подъ защитою мрака ночи, какой-то страшный невидимый врагъ, — поднялась и затворила окно.
Между тѣмъ, Клотаръ, крадучись тихими предательскими шагами, обогнулъ заборъ и подошелъ къ сосѣдней хижинѣ съ противоположной стороны. Въ окнахъ его жилища тоже былъ свѣтъ; жена и дочь его сидѣли въ кухнѣ, въ углу, около холодной нетопленной печи. На голубоватомъ фонѣ стѣнъ виднѣлись полки съ разстановленной посудой и рядъ топорныхъ аляповатыхъ картинъ, по большей части, страшнаго содержанья; здѣсь же красовалось уродливо написанное коронованіе императора и изображеніе папы. Стѣнные часы съ кукушкой однообразно тикали въ уголку. Очагъ, большой гладильный столъ и шесть стульевъ съ высокими спинками составляли всю утварь бѣднаго жилища. Полъ былъ старый, неровный, весь въ щеляхъ, впадинахъ и буграхъ.
— Добрый вечеръ! сказалъ, входя, Клотаръ.
Жена его, худощавая женщина съ маленькими глуповатыми глазками и шеей красной и сморщенной, какъ у индюшки, медленно поднялась ему на встрѣчу, а дочь съ длиннымъ лицомъ, покрытымъ страшной блѣдностью, принялась вздыхать.
— Что, все также плохо, Бертина?
— Да, отецъ... нога моя горитъ, точно огнемъ жжетъ ее изнутри...
— Господи Іисусе!..
Дѣвушка держала вытянутой больную ногу и вскрикивала при малѣйшемъ движеніи.
Отецъ проводилъ около нея большую часть своихъ вечеровъ, съ глубокимъ волненьемъ разсматривая ея ногу. Сердце его надрывалось отъ горя, а въ умѣ роились самыя ужасныя предположенья...
— Вотъ что, сказалъ онъ въ этотъ вечеръ, послѣ нѣкотораго размышленія, — если священникъ ничего тутъ не можетъ подѣлать со своей святой водой, такъ я кое-что другое придумалъ. Завтра будетъ здѣсь тотъ самый братъ Гонора, о которомъ Маморэ давеча намъ разсказывалъ. Онъ — знаменитый заклинатель бѣсовъ... если ужь онъ не сниметъ порчи, — ну, тогда значитъ "та" слишкомъ сильна!.,
— О, этотъ навѣрное сниметъ! отозвалась съ увѣренностью жена, — какъ онъ отлично вылѣчилъ свиней у Шавра, которыя ужь совсѣмъ были плохи.
Въ эту минуту часовая кукушка тихо открыла маленькую дверцу и, просунувъ въ нее головку, прокуковала девять разъ.
— Хочешь ужинать? спросила Клотара жена.
— Нѣтъ, отвѣчалъ онъ, я поѣлъ окорока у Маморэ...
Тогда всѣ трое просидѣли еще съ полчаса, не перекинувшись ни словомъ, и томительная унылая тишина нарушалась только однозвучнымъ тиканьемъ маятника. Затѣмъ, мало по малу, всѣ погрузились въ тяжелый сонъ.
III.
На другой день, около трехъ часовъ пополудни, вся семья Клотара стояла въ величайшемъ волненіи ожиданія на порогѣ своего жилища.
Широкое пространство лежало передъ ними, все освѣщенное яркимъ полуденнымъ солнцемъ вплоть до самаго горизонта, на волнообразной линіи котораго причудливо рисовались группы деревьевъ; побѣлѣвшія нивы золотились подъ теплыми солнечными лучами.
— Онъ идетъ! вскричалъ Клотаръ.
Между тополей показалась чуть замѣтная движущаяся человѣческая фигура, которая то скрывалась за холмами, то снова появлялась, ослѣпительно освѣщенная лучами солнца. По мѣрѣ приближенія этого человѣка, можно было различить его длинную рясу, совершенно непохожую на обыкновенную крестьянскую одежду. Онъ очень спѣшилъ, обрывая упрямыя вѣтви ивъ, заграждающія ему путь, и ломая нѣжную зелень изгородей. Клотаръ пошелъ ему на встрѣчу. Минутъ черезъ десять, братъ Гонора уже входилъ въ хижину. Одежда его, вся засаленная, лоснилась; брюшко сильно выдавалось впередъ ивъ подъ впалой груди; глаза высматривали хитро и злобно. Отецъ и мать разсказали ему болѣзнь Бертины. Монахъ слушалъ, и насмѣшливая самоувѣренная улыбка не сходила съ его губъ, а молодая дѣвушка вся дрожала отъ волненья, и сердце въ ней замирало отъ радостной надежды.
— Я понимаю... я понимаю... успокоивалъ монахъ.
Онъ вполнѣ отвѣчалъ за счастливый исходъ, но выздоровленіе не могло послѣдовать разомъ; кромѣ того, требовалась нѣкоторая сумма денегъ для уплаты издержекъ на заклинанія и на вкладъ въ церковь Богоматери.
— Такъ, франковъ сорокъ... не больше...
Крестьянинъ, съ видомъ мрачнымъ и недовольнымъ, поднялся наверхъ, порылся въ потаенномъ уголку, гдѣ хранились его немногія сбереженья, и, возвратясь, съ суровой строгостью во взглядѣ, дрожащими руками вручилъ монаху нѣсколько потемнѣвшихъ отъ времени монетъ. Монахъ, съ плохо скрытой безстыдной усмѣшкой, запряталъ деньги въ свой поясъ.
— Гдѣ у васъ боль? обратился онъ къ Бертинѣ.
Дѣвушка указала на правое бедро:
— Ноетъ, тянетъ... ударяетъ въ колѣно... рѣжетъ... точно огнемъ жжетъ или когтями скребетъ...
— Такъ, вѣрно! отозвался монахъ, я понимаю, что это такое. Присядьте.
Она сѣла, дрожа съ головы до ногъ, а онъ, съ помутившимся взоромъ блуждающихъ глазъ, простоялъ съ минуту неподвижно, торжественно, какъ бы священнодѣйствуя.
— Нѣтъ знака на вашей ногѣ?
— Никакого.
— Прекрасно, я такъ и зналъ.
Клотаръ и его жена съ какимъ-то рабскимъ благоговѣніемъ созерцали всемогущаго монаха.
— Сложите руки, приказалъ онъ и повторяйте за мною слова молитвы.
Бертина сложила руки, и монахъ началъ глухимъ, замогильнымъ голосомъ:
— О, Пресвятая Дѣва Марія! никогда еще никто, возложившій на Тебя все упованіе свое, не оставался неуслышаннымъ Тобою! Съ чистымъ сердцемъ, съ полной вѣрой и надеждой на Твое всемогущее заступничество, прибѣгаю къ тебѣ, о, Марія! о, добрая Матерь наша, съ горячей мольбой о помощи... Умоляю тебя, милосердная Пресвятая Дѣва Марія, сокруши злыхъ демоновъ, которые вселились въ мою ногу! изгони изъ меня нечистую силу!..
Голосъ монаха, глухой и прерывающійся, постепенно понижался до страшнаго таинственнаго шопота, производившаго подавляющее впечатлѣнье на молодую дѣвушку. Полуопущенныя вѣки его судорожно дрожали. Клотаръ съ мрачнымъ, торжественнымъ видомъ низко склонилъ голову...
— Теперь, сказалъ монахъ, я буду выгонять злыхъ духовъ... нѣтъ ли у васъ ножа или сабли, очень блестящихъ?
— Отецъ мой былъ солдатомъ, отвѣчалъ Клотаръ: — у меня есть его сабля.
— Блеститъ она?
— Да, очень сильно.
— Ступайте, принесите ее!
Крестьянинъ ушелъ, дрожа всѣмъ тѣломъ, и возвратился вооруженный кавалерійской саблей.
— Станьте въ дверяхъ... я выйду на дворъ... и когда начну заклинанья, вы ударяйте саблей, кружа ею въ воздухѣ, чтобъ нечистые духи не вошли въ жилище... Они боятся блестящаго лезвія!..
Родители осторожно вывели Бертину подъ навѣсъ двора. Тамъ свинья тихо ворчала въ своей канурѣ, голуби прогуливались взадъ и впередъ, а воробьи прыгали на своихъ тонкихъ гибкихъ ножкахъ, легкіе и воздушные, среди важно расхаживающихъ куръ, роющихъ землю.
Монахъ выпрямился, и злая усмѣшка отразилась на его лицѣ.
Крестьянинъ съ грознымъ и торжественнымъ видомъ поднялъ широкую саблю, клинокъ которой ослѣпительно сверкнулъ въ солнечныхъ лучахъ. Жена его стояла блѣдная, неподвижная, какъ бы застывшая въ ужасѣ ожиданія чего-то сверхъестественнаго...
Тогда раздался грозный, оглушительный голосъ монаха, слова котораго, произнесенныя на незнакомомъ латинскомъ языкѣ, глубоко потрясли простодушныхъ крестьянъ:
— "Ехі, anathema, non remaneas nec abscondaris in ulla compagine membrorum". . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Внезапно воцарилось безмолвіе и длилось минуты двѣ. Всѣ четверо стояли, обратясь лицомъ къ деревнѣ, — женщины дрожали, охваченныя священнымъ трепетомъ; Клотаръ, облитый ходлднымъ потомъ, съ обнаженной саблею въ рукѣ, съ выраженіемъ ужаса въ лицѣ — вѣрилъ глубоко въ эту комедію, между тѣмъ какъ хитрый монахъ, глумясь и издѣваясь надъ легковѣріемъ бѣдныхъ простолюдиновъ, самодовольно ощупывалъ за поясомъ сотню су, безстыдно выманенную изъ скудныхъ крестьянскихъ сбереженій.
Наконецъ, Бертина робко прошептала:
— Буду я исцѣлена?..
— Черезъ восемь дней, отвѣчалъ монахъ и затѣмъ прибавилъ съ непогрѣшимымъ видомъ человѣка, совершившаго свое дѣло:
— Если только вы имѣете вѣру!
Поделиться книгой: