- Да там много еще что лежит, - спокойно сказал собеседник, отчищавший, приводя в мало-мальски сносный вид книги из груды перед ним, - спуститесь, увидите.

Дна колодца как видно не было, так и - по мере спуска - видно не стало; давление на слои возрастало, просто так выдернуть приглянувшуюся книгу невозможно, требовались раскопки по всему ярусу. Колодец, похоже, уходил до центра земли, и книги чем дальше - тем более спрессовывались, переходя в какое-то иное агрегатное состояние: без огня обугливаясь, становясь твердыми, почти минералами с антрацитным блеском среза страниц. Спускаясь, он наткнулся на парня, с которым где-то уже встречался. Они кивнули друг другу. "Витя, - напомнил тот, разрешая неловкость, - ну привет".

- Тут такая технология, - продолжил он, - вес подряд не очень-то дергай, а то лавина сойдет, завалит. Вытащим, так уж и быть, но весь порядок нарушишь. Еще, - добавил он, остановив нетерпеливо озирающегося А., - мусор в сторону откладывай, мы его наверх передаем, на свалку. Чтобы не мешался. Если что-то найдешь разрозненное - все равно бери, ну, это понятно.

Уже смеркалось, когда закопавшегося в книгах А. позвали наверх. Прижимая к груди отобранное, передавая книги верхним, он вскарабкался. Народ сидел кружком, собираясь ужинать - еду принесли, в стороне кипятили воду для чая. А., переведя дух после подъема, закурил.

- Да, - отыскал его глазами Петя, - вы сейчас домой поедете, верно? Захватите эти пачки, - он указал на стопки, днем повергшие А. в шок, - а когда к нам еще надумаете, захватите съестного, не много - батон там, чай, если не сложно. Курево. Хорошо? Как средства позволяют.

- А куда мне их отнести? - спросил А., поднимаясь на ноги.

- Как куда? - удивился собеседник. - Домой.

- К кому домой? - опешил в свою очередь А.

- К себе... - продолжал недоумевать Петя.

- Нет, ребята, - сказал, возвращаясь на место А., - так не годится. Я только сегодня пришел, не пойду я никуда.

ОЧЕРК

Раз, читатель, уже некоторые принялись составлять свои описания людей и работ, связанных с некоей внятной, но никак не названной профессией, то и мне следует рассказать все то немногое, что я знаю о человеке подобной профессии и жизни. По какому-то злому закону эта профессия никогда не существует в чистом виде, она словно бы окисляется здесь, натягивает на себя разноцветные пленки, оболочки - в качестве последних выступают профессии уже вполне конкретные, поименованные. Учитывая их роль, между ними словно бы и нет никаких отличий, но это не так: они отличаются толщиной ими создаваемой изоляции - как изоляция обычная, та ведь может гнуться вослед изгибу провода, ничуть его не стесняя, а может заключить его в керамический панцирь. Здесь слой этот был чуть ли не невидим, практически неощутим.

Известный мне МТ работал в двадцатые годы в Риге, на улице Гертрудинской, в квартале между Мариинской и Авоту, по левую руку от центра. Дом во дворе, но вовсе не какой-нибудь сарай-развалюха: четырехэтажный, вычурно спроектированный и странно построенный: имеет вид двухэтажного особняка, на который сверху положили еще два этажа - уже общегородского, доходного типа; слева пристроили почти отдельный, но очень узкий дом, решительно обыкновенный - этот вертикальный блок не то чтобы прилепился, присосался к особняку; симметрично и справа, здесь, почему-то, выставив на обозрение не оштукатуренный даже брандмауэр. Дом принадлежал некоему Н., имя которого утрачено, да, собственно, и зачем оно. Квартиры сдавались оптом и в розницу, нас же интересует именно этот особняк, долгие годы служивший фирме, в коей и работал Мастер Татуировок.

Впрочем, "фирма" звучит слишком уж торжественно: всю ее составляли МТ и несколько его сотрудников, не сотрудников даже, но коллег, служебно равноправных с МТ. Просто теперь, да и тогда, предположение подобного равенства оказалось бы диким даже для самих коллег, вполне отдававших себе отчет в том, кто тут есть кто - если и не под этим небом, то в этом дворе. Впрочем, по отношению к жизнедеятельности и процветанию фирмы МТ был явной избыточностью, впрочем, полезной.

Род деятельности фирмы требует краткого исторического экскурса. Точное время возникновения искусства татуировки назвать, по понятным причинам, невозможно, видимо, существовало оно уже задолго до египтян. Генезис же его обычно выводится из того, что де человеку всегда свойственно привлечь к себе внимание представителя другого пола. Подобного рода объяснения вполне могли быть приложены к любому другому искусству, другое дело, что ежели они приложены и были, то давно уже обветшали в пыль, оставаясь, однако, в силе по отношению к искусству менее привычному, неважно даже, что непосредственно связанному с телом. Собственно, даже говорить об искусстве в привычном понимании здесь сложно - не имея в виду, разумеется, чисто техническую изощренность. Впрочем, этот термин, если и будет использоваться в данном повествовании, то за неимением лучшего, превосходя, во всяком случае, в точности термин "профессия".

Представители двух полунаучных дисциплин, как то: культурной и социальной антропологии и истории моды - объединили проявления искусства самоукрашения, этого наиболее пригодного для самовыражения вида искусства, в две большие группы, складывающиеся по формальным признакам: подвижные (изменяемые) и неподвижные (неизменяемые) личные украшения.

К первой категории относят одежду и элементы украшений на одежде, ювелирные изделия на теле и одежде, прическу, действия, связанные с отращиванием или удалением волосяного покрова на теле и лице, лаковое покрытие и/или ювелирное украшение зубов.

Ко второй категории относят методы, с помощью которых осуществляются неудалимые и невосстанавливаемые изменения на теле. Обычно эти методы называют искажением тела. Сюда относят искажения черепа, перфорацию губ, носа и ушей, удаление или затачивание отдельных зубов, а также такие операции на теле, какими являются различные формы обрезания мужского полового органа (циркумцизия, эксцизия, инцизия, субинцизия) и женская клитородектомия (частичное или полное удаление клитора). Широко распространенными формами искажения тела являются методы изменения кожного покрова, которые обобщенно называют татуировкой.

Само слово введено в европейские языки Куком, вернувшимся из Океании (1768-1771 гг.), где тот впервые встретился с этим обычаем на острове Таити в 1769 году, там это называлось "татау". Дальнейшие исторические сведения не важны, следует лишь знать, что существуют три техники татуировки: точечная, или пунктирная, рубцовая и шовная. Точечная, или пунктирная наиболее, видимо, известна читателю-европейцу. Техника рубцовой связана с образованием келлоидной ткани в результате заживления прижиганий, надрезов и пр.; она, то есть, рельефна. Суть шовной состоит в том, что под кожный надрез с помощью тонкого острого предмета продергивается крашеная нить. Фирма, отметим сразу, практиковала только пунктирную татуировку.

Фирма занимала два этажа особняка, в третьем этаже, над ними, некоторые из них, МТ в том числе, и жили: все было обустроено если и не с комфортом, то весьма функционально. Народу было так: шесть-семь операторов, из которых обыкновенно двое-трое ассистентов-учеников. Анестезиолог - милейшая черненькая евреечка, петербурженка, вовремя сменившая местожительство, медсестры, одна из которых - белокурая, крупная и смешливая латышка откуда-то из Земгале, две другие ничем не запомнились. Ну, и регистраторша-бухгалтер-кассир - все сразу, поскольку в отличие от нормальной поликлиники работой загружена она была весьма неплотно: и пациентов поменьше, и с каждым гораздо больше возни мастерам. Так что основную часть своего служебного времени она (кажется, полуостзейка-полуполька) проводила в своей стеклянной выгородке, читая то "Атпуту", то разные книжки издательства Гудкова - была она, помнится, большой почитательницей Рамакришны.

Самым замечательным помещением конторы была большая зала на втором этаже особняка: окно во всю стену, пол из красного паркета, темная мебель давно старая, со своим запахом, вросшая в интерьер, или наоборот - после более-менее продолжительного отсутствия могло показаться, что из стены опять проклюнулась какая-то этажерка или оттоманочка. Особенно хороша была комната летом и зимой. Летом - все из-за того же окна во всю стену: ко второму этажу подводила разрушенная теперь лестница, вдоль окна тянулся балкон, летом дверь отворяли, и в залу можно было войти прямо со двора. Двор отметим также: зеленый, тихий, ухоженный. Зимой окно и темнота за ним отсекались белыми портьерами, в щелку между которыми видна была словно хранящая нас, сторожевая темнота, а в темно-зеленой кафельной печи щелкают поленья, шуршит радиоприемник, экономка в своей качалке, МТ в углу у окна ведет бесконечные беседы с очередной своей девочкой - не слишком изощренный юмор коллег создал гипотезу, что таким образом МТ заговаривает человека до естественной отключки, экономя тем самым фирме анестезирующие средства.

Сей род деятельности вполне располагал к подобному уюту и нескучной размеренной жизни: ажиотажа вокруг фирмы не было никогда, но не было и тревожных пауз между клиентами, по какой-то естественной предрасположенности процент людей, желающих осуществить над собой "практически невосстанавливаемые изменения тела", весьма постоянен, к тому же в большинстве своем принадлежат они к слоям вполне имущим, так что фабричка попыхивала трубой и крутила свои колесики размеренно и четко.

Впрочем, среди клиентуры появлялись особы и не вполне благополучные, но таких было немного, или работа с ними особенного времени не требовала. Были люди, которым татуировка требовалась по службе, - гонщикам, например, пометить запястье группой крови, а так все больше шлюшки, пижоны, золотая молодежь, актерки, да мало ли кто еще. Чем раскладывать их по сословно-ремесленным полочкам, куда проще обратиться к возможным мотивам прихода.

Наука различает такие мотивы: эстетический - преобразование нагого тела в произведение искусства. Наряду с эстетическим мотивом, в татуировке почти всегда обнаруживается функция символа, знака. Татуировка или ее отсутствие могут указывать на общественный статус, достижение зрелого мужского или женского возраста, принадлежность к этнической, профессиональной или любой другой группе, политическому направлению, вероисповеданию. Реже встречается татуировка с магической функцией - например, когда знаки выполняют функцию отпугивания болезни или ее лечения. К последней группе относится и татуировка, наносимая из психологических соображений: наряду с надписями, выражающими любовь к ближнему, к родине или ее выдающемуся вождю, здесь стоит выделить и татуировку эротического содержания, тексты и рисунки, изображающие различные чувства и настроения. К этой группе можно отнести и патологические случаи - татуировки на мужских и женских половых органах и пр.

Так, приблизительно, в жизни и было. Подробности читатель вправе домыслить самостоятельно, оттолкнувшись, например, от выкалывания года рождения на фалангах пальцев - что, разумеется, способен исполнить в подворотне любой пацан, от разных там "не забуду мать родную", предполагающих уже известную продвинутость оператора, по крайней мере - в области правописания. Можно вспомнить смешные, нелепые случаи: некий господин попросил нарисовать ему на ладони его домашний адрес - склероз, что поделаешь; некая фанатичка умоляла воссоздать на ее теле Христовы стигматы, что, разумеется, в цвете и было исполнено. Другой прохиндей заказал устроить ему в районе копчика цифру зверя - уж и не знаю, каким целям должна была послужить сия штуковина. Ну, а о разнообразных животно-растительных фитюльках и говорить не приходится - подобные кунштюки были поставлены на поток, на сей случай имелись каталоги и чуть ли не лекала.

Не то чтобы поначалу я не выделял МТ среди прочих, но попав в этот уютный дом, не сразу обратил внимание на взаимоотношения его обитателей, было не до того, лишь позже, прижившись в большой зале, стал замечать, как меняется круг ее вечерних обитателей: были, разумеется, сами фирмачи, как в клубе, проводящие тут свободное время, их приятели, разнообразные девочки в том числе из бывших пациенток, таковых, впрочем, было весьма много: представьте, китайскими тенями в зимнем полумраке по лицам и ногам медленно изгибаются, вьются, вздыхают узоры, растения и звери, чей-то лоб глядит в упор третьим глазом, вспыхнет в случайном ракурсе пунцовая розочка на мочке, или промелькнет голубая с желтым птичка на веке, а золотые и серебряные ниточки, паутинки на руках, а зеркальный блеск маникюра и губ, а мельтешение снега за окном, в щели между портьерами, а темнота зимней ночи за этим мельтешением, а душный свет свечей по выходным, а регулярно кружащие ангелы?

Но они приходили размеренно, часто, здесь был вполне общий круг знакомых, прочный, слабо переменчивый. Не то - знакомые МТ. Во-первых, только женщины. Во-вторых, схожие - невысокие, сухощавые, обычно почему-то темноволосые, обязательно не девочки: моложе двадцати пяти-семи - хотя на вид иной можно было дать и четырнадцать - не было. В общем, производящие впечатление девочек молодые, но взрослые женщины. Общались почти исключительно с МТ. Да, в общем разговоре они участвовали, в возникающих коллективных действиях тоже, вполне дружелюбно и доброжелательно, но было видно, что все это - так, пусть и приятно, но вовсе не за тем они здесь. Потом, через некоторое время, любая из них исчезала, и через месяц-другой приходила следующая. А предыдущие не возвращались почти никогда. Нет, заходили, но всегда по делу - явно не надуманному. Друг с другом - в те редчайшие моменты, когда рядом находились, оказывались сразу две, имевшие отношение к МТ, - они почти не общались. Не знаю, можно ли говорить о каких-то случайных-неслучайных пристальных взглядах, которые бы они бросали друг на друга. Думаю, это будет домыслом: почему-то по какой-то логике требуется подобные взгляды изобрести. Впрочем, нельзя даже быть уверенным в том, что они не были знакомы вне этого дома.

Чуть ли не целый год я пребывал в убеждении, что эти девочки, пациенточки - пользуясь принятой здесь терминологией - находятся в известных отношениях с МТ, почему и все остальное - к подобному выводу склонял и климат дома, и принятые тут люди: фотомодели, манекенщицы, какие-то теннисистски, дамы света-полусвета, актерки - весь этот замечательный говорю без малейшей иронии - контингент, создававший в доме атмосферу мягкой, колышущейся, как водоросли, жизни: многоцветной, нежной, влажной, разноязыкой.

Но стало выясняться, что МТ среди прочих коллег занимает положение странное, не сказать - привилегированное, зарабатывал он, напротив, едва ли больше ассистентов, обязанности которых ему случалось и исполнять, наряду с регулярным участием в плановых операциях. Как, то есть, прочие, но вот отношение к нему коллег не то чтобы даже было окрашено уважением, он, что ли, находился внутри постоянной паузы, в которую попадал каждый из остальных, спроси его о МТ.

Здесь - оказываясь внутри той же паузы разгоговора о МТ - не остается ничего другого, как применить крайне банальный прием, соотнеся способ рассуждения о нем с постепенностью развития самой его профессии. Там было так: на покрытой сажей влажной коже, на месте колотых и резаных ран древнего человека появлялись несмываемые, нестираемые точки, линии, что навело на мысль сознательно наносить на кожу различные узоры и рисунки. Они, древние, заметили также и то, что на месте резаных или жженых ран получаются рубцы, которые можно получить и искусственным путем. Как всякое соотнесение, тем более столь ложно-прямое, метод банален, но что делать, только вот так: по обмолвкам, спотыкаясь на собственном непонимании, за что-то цепляясь, раскручивать действительное положение дел, уточняемое в дальнейшем уже сознательным выведением МТ на очередную обмолвку, детальку, эпизод - он, позже, и не сопротивлялся: если и не стремясь помочь, то не препятствуя естественному ходу событий.

Тайны тут не было никакой: единственный среди остальных, МТ занимался не декоративным, не символическим, не каким-то еще, не магически-мистическим даже вариантом профессии, а каким - сказать трудно, точного определения от него добиться не удалось: он только пожимал плечами, а в момент какого-то особенно, видимо, нелепого моего "не понимаю" пригрозил, что вот скажет Эсфирюшке, та из-за угла осуществит общий наркоз, и он мне на лбу напишет "Элементарно, Ватсон" в зеркальном изображении. Угроза была если и шуточной, зато конкретной и вполне осуществимой. Короче говоря, он тут делал что хотел - помимо минимальной денежной работы.

Когда же у нас с ним устроились более-менее приятельские отношения, начали отменяться и прочие тайны: все его девочки были, конечно, его не то чтобы пациентками, не моделями, чем-то ближе к соучастницам и партнершам. Одинаковый примерно возраст и схожий тип объяснялись вовсе просто. Действительно, молоденькие девочки были противопоказаны, поскольку никто не мог предугадать, как далее поведут себя их тела: он рассказывал, что работая, действительно, когда-то с ними, был поделом наказан за проявленную глупость - девочки, понятно, росли, полнели, рожали, раздавались в бедрах, круглели, оплывали - что, разумеется, влекло за собой деформацию работы. Что не столько даже уязвляло его профессиональные чувства, но было причиной весьма серьезных неурядиц: ведь развивающиеся искажения видели и сами модели (о тогдашних девочках допустим и этот термин), что ввязывало их в слишком внятные и, скажем, на коротком поводке отношения со временем, они переживали, пытались даже избавиться от татуировок, что очень больно да и почти невозможно. В общем, их жизнь была если и не поломана, то подпорчена вполне.

И потому еще (говоря теперь не только о моделях МТ), безотносительно к тому, насколько умна или вегетативна была любая из пациенток фирмы, татуировка, ее действие не сводилось лишь к приобретению рисунка на теле - и неважно, понимал ли это сам оператор. Объясню на простом примере: другая одежда, даже одежда, требует нового поведения, тем более татуировка, заставляет тело изменить свои повадки, пластику, мимику, жестикуляцию, голос. Поэтому расползания рисунка - тем более, работы серьезной - столь болезненны: человек, грубо говоря, постоянно ощущает себя умирающим: когда рассыпается зуб, возникает необходимость чуть ли не каждоминутного рассмотрения его языком, ускоряя процесс, так и здесь - подобная ситуация просто-таки торопила - разглядыванием себя - дальнейшее ухудшение и старение тела.

Вернемся к МТ. Что до типажа, то женщины именно девичьего размера и строения тела нужны были ему потому, что - в этом он, прежде всего, отличался от коллег - он не писал картинку на человеке, но создавал объект из человека и рисунка: по его мнению, подобное сложение позволяло достичь максимального результата; кроме того, наверное, начав с девочек, он мог привыкнуть работать с такими пропорциями, - учитывать, видимо, следует и это. А что до темных волос, то вот это было, кажется, несущественно и случайно.

Еще через полгода у нас с ним установились отношения почти дружеские; а более близкими - что должно ощущаться и по тексту - уже не стали, видимо, это было бы возможно только для его коллеги: здесь он словно кончался как человек, далее существовал уже профессионал. Тем не менее, и этой степени отношений было довольно, чтобы оказаться в курсе его работы: с той поры я видел все его операции. Обычно он заводил меня в операционную сразу по окончании, без ведома, конечно, модели, в тот момент находившейся в бессознательном состоянии на столе. Употребляемый здесь термин "модель" уместен: лежащее на белой плоскости тело требовало именно этого слова. Не следует усматривать в поведении МТ бестактность - в тот момент на столе лежала вовсе не женщина, нечто совершенно иное.

Ну, конечно, это оставалось телом, разумеется - женским. Но женским телом это быть не могло - не только из-за его безучастности. Конечно, можно было считать это артефактом, ничего что дышащим; это не было артефактом, так как последний должен был возникнуть лишь с возвращением к женщине сознания. Это был какой-то промежуточный объект.

Не могу сказать, что он навязывал им какую-то другую жизнь: характер этой другой жизни зависел, все же, не от него, но от самой женщины - он не сделал бы с партнершей что-либо, не находящее соответствия в ней самой: не случайны, разумеется, были все эти предварительные их разговорчики, не сводимые к акту предварительного технологического исследования материала и планирования хода работ. И уж не об использовании в рисунке всех характерных линий, родинок, морщинок тела шла речь: в разные периоды он мог использовать, а мог и не обращать внимания на эти телесные данности. Может быть, выявлялось, что такое теперешняя партнерша, но и это не вполне так, партнерша после уже весьма слабо соответствовала себе до. Вряд ли дело было в разгоне себя до наития - что бывало, но не было системой: ему случалось исполнять работу за день, за три часа, за тридцать минут, а иногда - в несколько сеансов, возился чуть ли не месяц. К тому же в разные периоды он использовал себя по-разному - когда включая свои ощущения в работу, например - по его словам, за работой я никогда его не видел, да и никто само исполнение рисунка могло опираться на ритм его дыхания, меняющегося в ходе работы. А иногда - внимания на себя не обращал намеренно и тщательно.

Что-то из них существенное вытягивая, он вовсе не заворачивал, не упаковывал их в это. Он не задавал, скажем, не программировал им следующую жизнь, хотя бы потому, что та внутри них уже содержалась, а если бы ее там не было - так не было бы и работы. Себя, повторю, он им не навязывал: в той мере, в какой себя при подобной процедуре удается не навязать.

Происходило, по крайней мере, что-то, в результате чего они больше не появлялись, или - как уже говорилось - заходили по вполне конкретным делам; мне не хотелось бы описывать, как именно они выглядели после, другими: они выглядели жутковато. Они были уже что ли не людьми.

Ну как - не людьми... Здесь приходится употреблять уже опыт личного общения с прошедшими МТ - с некоторыми познакомился там, с кем-то из неизвестных мне - позже, их оказалось очень легко опознать, даже на улице, именно по... да просто взглянуть - и все понятно.

Они уже не составляли целое со своим телом: тело было для них не то чтобы инструментом, аппаратом для их перемещения по земле и, вообще, жизни тут, чем-то вроде скафандра. Тело становилось карнавальным костюмом, а душа - телом под ним, ну, и т. д., заполняя смежную вакансию. Не стоит и пытаться сказать, как именно чувствует и ощущает себя человек после, пересказы не помогут, а личным опытом рассказчик не обладает. Нельзя, впрочем, говорить, что они отчуждались от тела, скорее, напротив - между ними и телом возникала какая-то новая связь, жизнь самого тела вовсе не затрудняющая. Здесь, неладно об этом говорить, но что поделать, приходится сказать, любовь с такой женщиной казалась невозможной - она, нагая, являла собой живой артефакт, само приближение к которому, сближение было - не потому что мраморная или картина: потому что ты сам не такой, а всего-то обычный человек - неуместным и глупым: они были точно какие-то высшие существа. Впрочем, здесь помогало просто выключить свет. Ощущение линий, конечно, сохранялось: словно шурша слегка по сухому пороху, по тоненькому песчаному рисунку, впрочем, испарина вскоре укрывала его.

В разные периоды он по-разному относился ко времени, к профессии, к телу как к таковому, к партнершам; впрочем, что за ерунда - потому периоды и возникали, что менялись отношения. Какие-то из них я забыл, о других рассказал он. Началось все, прости господи, чуть ли не с банального разукрашивания, вполне в цеховом духе, от коллег он тогда практически не отличался; затем возникли попытки перевода в рисунок личных отношений с тогдашними девочками: что оказалось возможным, благодаря его техническим способностям - отличие его от коллег стало очевидным именно здесь; желание запечатлеть личные отношения переросли в желание фиксировать отношения не с моделями, но с их телами - с нежностью и лаской желая их и украсить, и обезопасить как-то их владелиц, помочь им чем-то. Эти работы почти все теперь расползаются, но, может быть, это просто случайность. Потом настал период ненависти и к профессии, и к телу: какая-то кричащая, орущая кожа рисунки от тела отчужденные, виртуозно исполненные: какие-то демоны не демоны, ведьмы не ведьмы, совы, черти, нечисть, какие-то зооморфно-хтонические гибриды; а затем - прямое, нефигуративное, обезображивание тела подчеркиванием, усилением его отдельных несоразмерностей и черт; прямое внедрение на кожу элементов, скажем, антиэстетических, частые кривые и пилообразные линии, пятна отдельных цветов - тогда он работал по преимуществу монохромно, холодными или болотными цветами, впрочем, его синий никогда не напоминал чернила. Это постепенно потащило за собой почти символику: какие-то не декоративные геометрические фигуры и орнаменты, что потребовало полихромность - золото и серебро использовать начал он, а прочие - переняли, когда сам он от этого отошел. В результате, постепенно перемещаясь внутри этой техники и мышления, он выбрался из минуса в плюс, надрыв оказался изжит работой, и эти условно-полумистические штуки стали изображать вещи уже вполне приятные.

Зная о его метаморфозах, я задумался о том, насколько перемены его отношений к телам партнерш сказались на жизни последних. Оказалось - никак. Странно, ведь... такая разница. Оказалось, что неважно: он делал объект, артефакт - женщина отчуждалась от своего тела, на его кожу переходило что-то ее тайное, скажем, душевное, и в каком виде это оказывалось вне, снаружи, на поверхности - было неважно. Она теперь могла забыть об этих своих душевных особенностях, они ушли из невидимости на тело, вросли в окружающий воздух обо всем этом она могла теперь позабыть, все это существовало само по себе: освободив какие-то полости, в теле что-то переменялось, возникало ощущение холодной пустоты - то именно, что пугало при первой встрече с каждой из них, пока не удавалось ощутить наличие какой-то другой заполненности. Так, верно, испугал бы человека, привыкшего к рококо, интерьер, где только и вещей, что белые стены, да циновка на полу.

Не знаю, как он сам все это понимал, - на нем, разумеется, рисунков не было никаких: кому бы он доверился лечь, под чей нож? Не знаю, может быть, это такое его несчастье - жить, не имея возможности применить свое умение к себе самому. Впрочем, абсолютно чистым его тело не было: какие-то отдельные засечки, пунктирчики, образовавшиеся сами собой от случайных порезов или проверки, как заточен инструмент. Вообще, это серьезно - хотел бы он иметь своим пациентом себя?

Ну вот, после того как пошли материи приятные, стилистические изменения поначалу не возникли - все те же отдельные, метафизически отдельные рисунки, не только, впрочем, орнаменты, но и линии более живые и прихотливые. А затем, видимо, власть в нем захватили руки, начались совершенно безумные всплески - от долгих гладких, путаных выпуклых линий, через какие-то сецессионные черные лилии и невероятно распутную - трудно подобрать слово точнее - их общую ритмику к уже совершенно, в шестом поколении барочному выплеску, хору, взрыву, грохоту красок и фигур: он словно задался изобразить на человеке абсолютно все - на коже тогдашних партнерш не оставалось ни сантиметра, свободного от рисунка, какие-то атласы всевозможных миров. После - то ли глаза устали, то ли еще что - произошел переход к тоже цветной, но уже иной работе, отдельными плоскостями тяготеющей (через, впрочем, краткий период почти мультипликационных фигурок) к чистым отношениям цветных, гладких плоскостей, участков тела - уже почти абстрактных единиц, но создающих какой-то вполне отчетливый рисунок в сумме тела, рисунок, участвующий в постоянном диалоге с ним. Далее, цвета вновь блекнут, едва сохраняя пигмент, сходятся к серому, впрочем, растр фотографии он не имитировал никогда, не был ему свойствен и пуантилизм, равно как, на самом деле, и любая символика. Все это спровоцировало его на очень сложную игру с самой работой - что описать крайне трудно, разве что привести пример его тогдашней работы, одного из очевидных шедевров: партнерша была очерчена, просто обведена миллиметров в пять-семь шириной не очень, якобы, старательной черной линией - от темечка вниз, обойдя губы справа, к впадинке между ключиц, по правой ключице, по руке и далее, через подмышки, между ног; очертив тело, линия вышла к торчащему на шее позвонку и поднялась наверх, затерявшись в волосах, возможно, замкнув себя. Это была его предпоследняя работа из мне известных. Сам же факт прекращения им практики и последовавшего исчезновения не был отмечен никаким драматизмом, да и, честно говоря, не был замечен вовсе: он и ранее иногда отсутствовал неопределенное время, возвращался, работал дальше. Точно так же и теперь возвратиться он может хоть сегодня.

Теперь последняя работа. Не знаю, возможно ли вообще говорить о ней, поскольку придется использовать какие-то обиходные слова с привлечением общественного мнения и мысленных экспериментов по типу: что бы это могло значить? Но, честно говоря, ситуация имеет все шансы быть обвиненной в обыденной театральщине, так что только исходя из этого обвинения и может быть сколь-нибудь объяснена.

Чтобы ее рассказать, придется опуститься до весьма пошлых похабностей: начиная от столь льстящих уму бездари рассуждений об иссякновении работающих (что, разумеется - как всякая органика - возможно, так ведь не рассуждающим об этом рассуждать). Можно, несколько понизив содержание пошлости в крови, притягивать сюда за уши цикличность времени, солнечную активность, какие-нибудь вполне, впрочем, здравые автономные комплексы Юнга - дескать, с теми какой-то незавоз. Заговорить о том, что любая работа заставляет автора выйти на попытки описания самого механизма этой работы - хотя и говорилось, что это было им уже пройдено, да нет же, как это можно пройти? Но обо всем этом не нам судить. Последняя работа заключалась в полном отсутствии работы: на теле женщины рисунка не оказалось. Она, как и прежние, лежала совершенно отключенная - картинки не было, разве что случайное - или не случайное? впрочем, кажется, разница невелика - пятнышко, царапинка на ее левой щеке. Тут, доведись им отследить всю последовательность трудов его, группа сопутствующих лиц неминуемо, думаю, умилилась бы сему факту: полагая его актом подписания мировой со всем окружающим миром, с тем, что мир должно оставлять нетронутым во всей его первозданности и воспринимать оный с мудрой полуприщуренной улыбкой; переполох бы возник, как на детском утреннике: дзен, неделание, улёт на месте. Да, дескать, был не прав, но просветлился всем на радость, всё, дескать во мне, и я, соответственно, во всем. Но не знаю, каким бы образом группе подобных товарищей удалось бы оттрактовать тот факт, что женщина через день выглядела подобно всем остальным, прошедшим обработку у МТ. Впрочем, может быть, это и не важно. Мне, во всяком случае, об этом не рассуждать.

Да, так совпало: эта работа и его уход, ну так что? Почему это совпадение надо полагать фатально завершающим всю его деятельность: подобные мнения возникают в голове оттого лишь, что последняя сделанная работа сделана последней. Богатое поле для рассуждений, тавтологии можно расписывать бесконечно. И версий строить можно сколько угодно. Что, например, исчерпался и тут же помер. Проткнул себя любимым золлингеровским ланцетом. Что нашел способ работать на себе. Что - тут уже сразу куча мотивов - пошел и собрал вместе всех своих женщин, и те его хором то ли растерзали, то ли залюбили.

Впрочем, как бы они выглядели все вместе? Комната, полная нагих артефактов, все схожие, холодные, одинакового типа, одинакового взгляда, разных - собранных в теплом помещении - времен: это вообразить еще возможно, но нельзя представить, что при этом может возникнуть и произойти. В этой компании отпечатков желая узнать себя: странно, впрочем, предполагать жизнь допускающей лишь конечное число отдельных ее единиц, сгустков, сколов, элементов, что больше тебе уже ничего не покажут; неужели все это так легко и быстро исчерпывается, достигая своего описания, очерчивая себя, заштриховывая? Что, если в самом деле... и нет ни малейшей склонности остальную жизнь крутить калейдоскоп и елозить по доске шашками? Хотя вот и овощи подорожали, и девочки новые подрастают, и, хоть и ерунда, да все-таки как-то что-то, хоть, конечно, и чушь собачья, но все же, все-таки, не бог весть что, но хоть как-то так, потихоньку, так что, в общем, как-нибудь, ладно, будем посмотреть...

ЧАПАЕВ: МЕСТО РОЖДЕНИЯ - РИГА

Новое о Г.И.Гурджиеве

Осенью 1987 года группа рижских исследователей, в состав которой входили историки, специалисты по геодезии и картографии, культурологи и автор данного сообщения, установила месторасположение комплекса зданий, в которых в 10-х годах нашего столетия располагался так называемый "Гурджиевский пансион" ("Гурджиевский питомник"). Помимо очевидной общекультурной значимости этой находки, она представляет интерес и с точки зрения узко исторической, поскольку именно в одном из этих зданий и был, под руководством и прямом участии Г.И.Гурджиева, осуществлен объект, получивший название Василия Ивановича Чапаева.

"Гурджиевский пансион" ("Гурджиевский питомник", в дальнейшем - ГП) представляет собой четыре двухэтажных здания, образующих замкнутый по кругу (точнее - эллипсу, с осями в пятьдесят пять и тридцать три метра) комплекс, внутри которого расположена мощенная булыжником площадь с клумбой в центре. Современный адрес ГП: бульвар Райниса, дом 1; иными словами, ГП находится в самом центре Риги, на берегу городского канала, то есть - непосредственно на границе Старого города (напротив Бастионной горки). Следует отметить, что это явилось полной неожиданностью для нашей группы, поскольку в качестве исходного требования к месту, в котором мог находиться ГП, предъявлялось очевидное: его неприметность. Как ни парадоксально, обнаруженный ГП этому требованию удовлетворяет полностью. Комплекс расположен, как говорилось, на берегу городского канала, в пяти метрах над водой, склон весьма крут и порос мощными деревьями, так что с противоположного берега здания практически неразличимы. Не обнаруживаем ГП и со "своего" берега, поскольку пешеходная дорожка проходит возле самого канала, то есть - под склоном. Со стороны же бульвара ГП не просматривается, так как находится внутри парка. Кроме того, кем-то, по-видимому - самим Гурджиевым, были осуществлены мероприятия по ментальному укрыванию зданий. В пользу этого свидетельствует то, что комплекс зданий, несмотря на расположенность в самом центре города, жителям практически неизвестен. Так, например, большинство клиентов учреждений, размещающихся ныне в зданиях комплекса (Управление водопроводно-канализационным хозяйством, Госкомитет по газификации, Жилищное управление Горисполкома), учреждения эти находят не без труда - несмотря на имеющийся адрес. Кроме того, здесь же - непосредственно примыкая к одному из зданий комплекса, - расположена используемая в сухое время волейбольная площадка (предлагаем для сравнения представить себе подобные площадки в Летнем саду или в Александровском саду Кремля).

Изложим вкратце некоторые сведения о рижском периоде жизни Гурджиева. Известно, что Гурджиев появился в Петербурге в 1915 году, где "...нашел или был найден Петром Успенским, человеком, который должен был стать Платоном его Сократа" (К.Вильсон, "Посторонний", 1967). Успенский собирает группу людей, которые "...тайно встречались в Москве и работали с ним до тех пор, пока не расформировались во время великой революции" (К.Риордан, "Transpersonal psychology". Ed. by T.Tart, 1975). Известны дальнейшие этапы деятельности Гурджиева, однако никто - ни Успенский, ни Риордан, ни Д.Г.Веннет ("Гурджиев: Создание нового мира", Нью-Йорк, 1974), ни К.Уолкер ("Рискованное путешествие в мир идей", Лондон, 1951) практически не сообщают (а приводимые сведения - не совпадают) о допетербургской жизни Гурджиева.

Появившись в Петербурге, Гурджиев сразу создает группу "четвертого пути", из чего следует, что к этому времени им уже разработаны теоретические основы его системы. Иными словами, явлению Гурджиева как учителя должен был предшествовать период лабораторных исследований, и именно этим Георгий Иванович и занимался во время своего пребывания в Риге с 1910 (ориентировочно) по 1915 год. Остается предполагать - осуществил бы Гурджиев перенос своей деятельности в Россию, если бы не оказался вынужденным к тому изменившейся политической обстановкой? (Первая мировая война, массовая эвакуация промышленности из Риги - тем самым могли нарушиться экономические связи Гурджиева, город могли покинуть люди, непосредственно финансировавшие его разработки).

Основные интересы Гурджиева в его рижский период были связаны с исследованиями "центров" человека, с проблемами их взаимодействия, а также перераспределения соответствующих энергий. В качестве основной выступала задача устранения нарушений синхронизма работы центров, что - по предположению Георгия Ивановича - влекло за собой невозможность эффективного функционирования каждого из них из-за взаимного подавления энергий ("неправильная работа центров"). В связи с этим, Гурджиев предпринял удачную попытку создания андроидов с неполным набором центров: так, на "верхнем этаже" был оставлен лишь интеллектуальный центр (без высшего интеллектуального), на нижнем - двигательный и инстинктивный (без полового) и на среднем - эмоциональный (исключен высший эмоциональный). Иными словами, созданные Гурджиевым объекты (в дальнейшем - ГО) относились к типу человека #1, с центром тяжести в инстинктивной и двигательной функциях. Нам неизвестно, как именно Гурджиев осуществил этот проект: либо с помощью биотехнологии, либо (что вызывает естественное человеческое осуждение) с помощью экспериментов на реальных людях, в отношении которых была произведена своего рода "кастрация" вышеуказанных центров. Годы рождения известных ГО не могут дать какого-либо конкретного указания на способ их производства, все их анкетные данные, очевидно, вымышлены, являются "легендой".

Известно, что первым удавшимся ГО был получивший впоследствии имя Чапаева. Следует отметить, что Чапаев был для Гурджиева экспериментальным образцом, на котором Г.И., по-видимому, окончательно удостоверился в правильности методики получения ГО. Как бы то ни было, на основании единственного экспериментального образца Гурджиев, разумеется, не мог сделать сколь-нибудь достоверных выводов о поведении организма с неполным набором центров, и поэтому потребовалось создание целой группы подобных объектов, с тем, чтобы особенности их функционирования могли бы быть исследованы с помощью статистических методов. Точно так же, лишь в подобном сравнении могут быть в полной мере обнаружены особенности В.И.Чапаева, обусловленные способом его происхождения. Кроме того, следует отметить и другой аспект наличия у Гурджиева как ГО В.И.Чапаева (одиночного экземпляра), так и последующих групп ГО (в особенности первой, получившей впоследствии название "Латышских стрелков") - это возможность сравнительного анализа поведения ГО-одиночки и группы. Скажем сразу, подобное сравнение позволило нам обнаружить наличие еще одной, ранее неизвестной стороны деятельности Георгия Ивановича Гурджиева, речь о чем пойдет в конце данного сообщения.

Укажем, вкратце, основные черты ГО и особенности их восприятия "внешним миром". Прежде всего - их очевидная функциональная ориентированность: это все профессиональные военные, степень выучки которых высока настолько, что как таковая не воспринималась никем из современников. Быть бесстрашным рубакой и неутомимым воином - эти качества ГО не воспринимались окружающими как положительные, не вызывали, как правило, даже оттенка удивления или восхищения, воспринимались исключительно на уровне "порядка вещей" (как исключение отметим свидетельство человека особо внимательного: "Мы уселись. Спереди шофер... Позади я, со вчерашним латышом, который был свеж, чист и весь подтянут ремнями, как будто бы только сию минуту выскочил из специальной фабрики". - А.Куприн. Шестое чувство. "Юность", 1988, #3, стр. 39). Как правило, интерес окружающих находил зацепку - если говорить о вышеупомянутых качествах ГО - лишь в случае, когда их поведение входило в явное противоречие с нравами средней человеческой психики (напр., моментальная боеготовность). В случае Чапаева достаточно сослаться на книгу Фурманова, в качестве примера подобного рода из жизни стрелков может быть указана история эсеровского мятежа 6 июля 1918 года, когда для подавления оного были среди ночи вызваны стрелки, располагавшиеся в летних лагерях, где, по стечению обстоятельств, которые оказались бы в любом другом случае роковыми, те отмечали латышский праздник "Лиго" (день летнего солнцестояния; мероприятия проводятся на открытом воздухе и состоят в пении народных песен возле костра, питье пива, сжигании бочек со смолой, установленных на шестах, в прыганье через костер и постепенном уходе попарно с девушками в лес "искать цветок папоротника"). Стрелки тут же прекратили праздник и направились в столицу, мятеж был подавлен. Кроме самого факта их быстрого реагирования, эсеровская история дает еще один повод для раздумий: речь ведь идет о дне летнего солнцестояния, празднуемого в настоящее время 23 июня. Но переход на грегорианский календарь в России был осуществлен 14 февраля 1918 года, таким образом, этот день уже должен был быть отмечен стрелками за две недели до мятежа. Эта календарная путаница может объясняться единственно тем, что Гурджиев не мог предвидеть будущие изменения при программировании ГО.

Рассмотрим вопросы внешности и национальности ГО. Внешность ГО была, скорее всего, устроена Гурджиевым по своему образу и подобию: "Я увидел человека восточного типа, немолодого, с черными усами и с проницательными глазами, который удивил меня прежде всего тем, что он казался переодетым и совершенно не гармонировал с местом и атмосферой" (Успенский, "В поисках чудесного", Нью-Йорк, 1940). Отметим - не гармонировал с обстановкой небольшого кафе в цивилизованном городе. Вопрос же о национальности по отношению к ГО кажется абсурдным лишь на первый взгляд. По всей видимости, Чапаев был устроен Г.И. русским (то есть, владеющим русским языком) с целью получения от ГО объяснения тех или иных внутренних состояний, обеспечивая возможность обратной связи для экспериментатора. Но, по-видимому, Чапаев сведений подобного рода дать был не в состоянии, и, кроме того, владение им русским языком открывало возможность к вступлению его в неконтролируемые контакты, что Гурджиева вряд ли устраивало, - поэтому следующая группа ГО была устроена "латышами", то есть с вложением в ГО распространенного в Риге языка (что удобно с точки зрения речевой практики). Несанкционированных контактов в этом случае опасаться не приходилось, в силу наличия внутригрупповых конфидентов и собеседников, и, кроме того, сама группа в Латвии практически не находилась: фронты Первой мировой войны, затем установление и охрана революции в России. (Здесь следует развеять иллюзию "добровольного ухода стрелков из Латвии", мотивируемого обычно принятым решением прекратить борьбу за республику в Латвии с тем, чтобы вернуться в ходе Мировой революции. Достаточно представить, как, будучи зажатыми кольцом блокады, войска Красной Армии уходят, прорывая кольцо, в, скажем, Индию и продолжают борьбу оттуда. Между тем известен факт: "Резиденцией правительства Советской Латвии с 11 июля (1919 года) стал город Резекне (Режица)... Председателем правительства оставался П.Стучка, хотя 10 июля 1919 года решением ЦК РКП(б) он был назначен заместителем наркома юстиции Советской России и переехал на жительство в Москву". Латвия на грани веков, II. Рига, "Авотс", 1988, стр. 29).

Обратимся к общественному мнению о ГО (Чапаеве и стрелках). Как и в случае индивидуальных свидетельств, вопросы, связанные с боевой деятельностью ГО, как правило, предметом рассмотрения не являются. Центр тяжести данной тематики приходится на подчеркивание их "человеческих" привычек и особенностей - "Чапаев" Фурманова в силу общеизвестности комментариев не требует. В случае же группы ГО "Латышские стрелки" роль книги подобного рода выполняет "Музей Латышских стрелков", основное назначение которого и состоит во внедрении в массовое сознание представления о том, что стрелки были нормальными, обычными людьми. Наравне с боевыми реликвиями, как то: оружие, полковые знамена, знаки различия, в музее в большом количестве представлены предметы личного обихода: очки, книги, скрипка и прочее подобное, что, для неискушенного посетителя, должно служить свидетельством "человечности" их владельцев. Здесь любопытно отметить, что подобное собрание предметов обихода само уже переводит их в разряд боевой техники: то есть - структурно - личная, бытовая жизнь ГО является в той же мере профессией, что и непосредственно военная. Тем не менее, набор этих "убедительных" свидетельств в силу, вероятно, духа "ретро", присущего предметам, компенсирует в известной степени их отчужденность. Это, а также работа музея по привлечению к участию в проводимых им мероприятиях (прием в пионеры и проч.) еще живых стрелков и позволяет ему, в общем-то, выполнять свое назначение.

Здесь следует отметить важный факт: далеко не все стрелки являются - и являлись - ГО (что легко понять, приняв во внимание их общую численность). Из ГО была составлена наиболее инициативная часть, группировавшая вокруг себя остальных, естественных людей. Возможность подобного объединения с перенесением на нормальных людей обычаев и особенностей ГО обеспечивалась, во-первых, воинской дисциплиной, а во-вторых, тем, что ГО были наиболее инициативными, заслуженно авторитетными среди остальных, вызывая потому своими профессиональными (и додуманными - человеческими) качествами желание подражать. Не следует, кроме того, упускать из виду и то, что живые стрелки находились вне привычного уклада, вне той среды, в которой только и возможно различение нюансов, то есть - где особенности поведения ГО могли оказаться замеченными их сослуживцами из настоящих.

Эти особенности ГО (для окружающих - странности) и привели к тому, что именно Чапаеву пришлось прекратить свое функционирование первому, гораздо опередив в этом остальных. Причиной послужило то, что он был сделан русским и изготовлен в единственном экземпляре. Возможно, в первоначальные планы Гурджиева не входило использование Чапаева в исконно русской среде; возможно, именно то, что работа производилась в Риге, и повлекло за собой выбор русского варианта - что не было бы ошибкой, останься Чапаев в рижской русской среде. Возможно, Гурджиев действительно не предполагал, что деятельность Чапаева будет происходить в России, либо сыграло свою роль уже упомянутое желание иметь обратную связь с объектом - поскольку ничто не мешало сделать его латышом либо представителем одной из кавказских народностей, как, собственно, Гурджиев поступал в дальнейшем. Но здесь мы оказываемся в области догадок о возможных политических целях Георгия Ивановича (если таковые и существовали, в чем, вопрочем, сомневаться не приходится).

Касаясь кончины Чапаева, следует отметить следующее. Помимо экспериментов с центрами, предметом особого внимания Гурджиева был так называемый "большой аккумулятор" - присутствующий, по теории Г.И., в каждом живом организме и, при умении его использовать, предоставляющий человеку практически неисчерпаемый источник энергии; достижение подобной способности, однако, требует многих лет серьезной работы. В случае ГО (что служит, пожалуй, аргументом в пользу биотехнологической гипотезы их происхождения) аккумулятор устраивался искусственный, вынесенный из организма ГО (собственно говоря, в данном случае речь идет о моделировании аккумулятора: энергия поступала в ГО извне, передача ее осуществлялась централизованно, из одной точки по индивидуальным каналам для каждого ГО). Привыкнув же работать (точнее: воспринимая его как единственно возможный) на источнике, мощностью превышающем энергетические запасы любого "натурального" организма нетренированного, поражая этим современников, ГО были в то же время полностью зависимы от поступления энергии извне. Поэтому в ситуации, когда Чапаев уже достаточно "засветился" в глазах окружающих - роковую роль в чем сыграл Фурманов (неизвестно: догадываясь или нет), когда степень неадекватности его поведения стала вопиющей, было принято решение (Гурджиевым или нет - неизвестно) Чапаева обесточить. Следует предположить, кроме того, что у него как у экспериментального образца вся деятельность была завязана на "большом аккумуляторе", и, поэтому, прекращение подачи энергии означало мгновенный "shut up" объекта. В последующем Гурджиев отошел от этой схемы, обеспечив возможность автономного существования ГО с помощью аккумуляторов резервных, что, вне всяких сомнений, было вызвано желанием сохранить ГО в случае перебоев в подаче энергии. В истории со стрелками, когда необходимость их функционирования себя исчерпала (что, скорее всего, связано с внедрением новой модели ГО), было произведено их отсоединение от "большого аккумулятора", после чего они в течение года (1937-38) и прекратили (когда иссякли резервные аккумуляторы) свое существование. Отметим, что это является надежным признаком, по которому ГО выделимы из основной массы стрелков.

Теперь мы подошли к изложению основного результата, полученного в ходе наших исследований. Речь пойдет о взаимодействии ГО с окружающими, с окружающей средой, а точнее - о психофизических аспектах подобного взаимодействия. Наличествующие у ГО центры обеспечивали в целом достаточно адекватное поведение во внешней среде, в случае, когда контакты с окружающими носили разовый, во всяком случае - не частый характер. При этом отсутствие контакта на уровне личностном, эмоциональном, подозрений со стороны окружающих не вызывало - отмечаясь теми, скажем, фразой: "ну, не сложилось..." Более того, в силу отсутствия трех вышеуказанных центров, "жизнедеятельность" ГО проистекала, как бы проницая насквозь жизнедеятельность обычных людей, не вызывая у последних какого-либо эмоционального, личностного отношения к себе, в их общий опыт не входила и комментариев не требовала. Производимые ГО действия схожи, в известной степени, с явлениями природными. В качестве примера подобного восприятия можно указать на амбивалентность отношения к стрелкам некоторых слоев латышской общественности. С одной стороны, этим слоям свойственно критическое, доходящее до недоброжелательного и идущее дальше восприятие существующего строя и нынешнего положения республики, с другой же - стрелки являются предметом национальной гордости, причем та роль, которую они сыграли в установлении данного строя, никоим образом не принимается во внимание.

Отсутствие эмоционального восприятия поведения ГО является одним из следствий едва ли не основного их отличающего свойства. Мы подошли к изложению главного результата наших исследований рижского периода Г.И.Гурджиева, результата, который открывает ранее не известный аспект его деятельности.

Речь может идти о теории валентной человеческой личности (термин условный). Известно, что труды Гурджиева относятся к исследованиям возможностей саморазвития индивидуума, но, в то же время, полем его деятельности была деятельность в группах. В силу этого противоречия следует предположить, что теория валентностей намеренно не доводилась до сведения учеников Гурджиева, которые и не могли, поэтому, подозревать, что группы "четвертого пути" являются для него своего рода полигоном, а они сами подопытными объектами в исследованиях междуличностного общения и взаимодействия.

Теория Гурджиева опирается на гипотезу, согласно которой любая человеческая личность (сущность которой свободна от подобных свойств) обладает некими "валентностями", через задействование которых и осуществляется любое взаимодействие между отдельными личностями. Размеры данной статьи не позволяют углубиться в изложение отдельных положений теории (количество подобных валентностей, их структурные разновидности, в т.ч. "ролевые", "интимные", "генеалогические"; вопросы, связанные с установлением, содержанием и размыканием подобных связей), с целью же достижения большей наглядности достаточно сказать, что связь между отдельными личностями осуществляется (весьма, разумеется, огрубляя существо предмета) как бы с помощью шнура-проводника, "штекерами" на противоположных концах входящего в "гнезда" соответствующих валентностей. Очевидно, что умение манипулировать связями позволяет устанавливать требуемые отношения на заданном множестве людей.

Как мы уже знаем, перед тем, как обратиться к работе с реальными людьми, Гурджиев предварительно экспериментировал на ГО. Точно так же он поступил и в случае исследования валентностей, при этом открывается еще одна причина создания сначала отдельного Чапаева, а затем - группы стрелков. Поясним различия между ними. Задействование валентностей и установление связей в обычной, непрограммируемой жизни не может произойти без участия всех центров человека. Отсутствие трех центров у ГО приводит к ликвидации уникальности соединения, зависящего теперь лишь от наличия свободных валентностей. То есть, всякий раз, когда нормальный человек желает войти в отношения с ГО и у последнего имеется свободная валентность, - связь возникает. Но, поскольку эмоционально такие связи не окрашены, эмоциональное "приклеивание" друг к другу отсутствует, и связи такого рода нестабильны и легко рушатся, не причиняя при этом ГО никаких болезненных ощущений. Чапаев поэтому, - вне своего функционального назначения, - был полностью сыгран окружением, что, в силу наличия большого числа беспорядочных контактов, и перевело его в новое качество: структурно он стал чем-то вроде доски дорожных шахмат, в 64 углубления которой может быть вставлена любая партия возможная или невозможная (не говоря уже о том, что в пазы могут вставляться не только фигуры, а что угодно: шариковая ручка, спичка, цветок). Подобное свойство Чапаева нашло отражение, точнее - явилось основанием народной "Чапаевианы", в крайне сжатом виде сконцентрировавшей в себе коллективные представления о времени и месте. Вряд ли подобное развитие событий входило в планы Гурджиева, с другой же стороны - вряд ли оно явилось для него полной неожиданностью. В любом случае, феномен Чапаева был им безусловно учтен в дальнейшем.

Группа ГО "стрелки Латышские" была создана уже с учетом этого опыта и с установленными уже связями, которые заняли большую часть валентностей соответствующих ГО (как бы контрольный пакет акций). Стрелки были изначально взаимозацеплены и взаимообусловлены, так что внешние связи и контакты могли иметь лишь второстепенный характер. Этим и объясняется, в частности, то, что о стрелках никто, практически, ничего не знает. Все, что любой современник может сказать об одном из них, вполне распространимо и на остальных: существует как бы некоторый "условный стрелок", каковым является любой из отдельных ГО группы (и стрелков живых, в том числе, в силу их внутригрупповой мимикрии). Именно в силу взаимозадействованных валентностей стрелки жили замкнуто и компактно (свой театр, свое латышское общество, своя газета, совместно организованный быт).

Гурджиев, как известно, никогда не испытывал склонности ни к голым теориям, ни к платоническому экспериментированию. Как только теоретические результаты проходили проверку на искусственных объектах - они переносились в мир живых людей. Не приходится, поэтому, сомневаться и в том, что работа в группах Москвы и Петербурга служила Гурджиеву целям разработки теории валентностей, что, следовательно, должно было найти свое практическое применение, и это, в свою очередь, заставляет сделать предположение о наличии широкомасштабного эксперимента, эксперимента массового, использовавшего результаты работы с группами четвертого пути. Изучение результатов этого эксперимента, а также поиск работ Гурджиева по теории валентностей - вот, на наш взгляд, два основных направления дальнейших изысканий в деле освоения творческого наследия Георгия Ивановича Гурджиева. Кроме этого, в качестве частных задач могут рассматриваться следующие:

- Каким образом и где производились Гурджиевские объекты? (Вряд ли этим местом был "Гурджиевский пансион": из-за ограниченности рабочих площадей, там, вероятно, располагалась лаборатория, пригодная для создания отдельных, экспериментальных образцов ГО).

- Продолжается ли (и если да, - то где?) производство ГО?

- Стоял ли кто-либо (и если да, - то кто?) за Гурджиевым? Имело ли прикладное использование ГО характер случайный или было спланировано заранее?

- Несет ли Гурджиев непосредственную ответственность за преждевременный уход из жизни В.И.Чапаева и латышских стрелков?

- Действительно ли Гурджиев покинул Россию после революции или продолжил свою деятельность там под другим именем?

ВМЕСТЕСТВОВЕДЕНИЕ

Оле Хрусталевой

Вместе, поди, они чегой-то производили. И, верно, к этому объединению приложили свою утверждающую руку весьма горние инстанции, только с подобными материями так вот, во вводном абзаце - не разобраться, зато хватает косвенных свидетельств: и собралась компания резко быстро, и оформилась отчетливо, будто накрыли какой-то крышкой. Что-то, как-то, какой-то - от этих "то", погружающих излагаемое в марево, прятаться не надо. Было бы не зыбко - как бы жить?

Так вот, хотя бы как крышечка захлопнулась: как сквозняком, едва не прищемив пиджак последнему, ставшему ими, чуток его попортив, пожалуй, этим хлопком, - ведь он, князек ты наш чернявенький (по ласковому определению Белесой Мадам), так и остался малость посторонним: и не то ведь, чтобы не ко двору - ко двору, а как же? и появился не слишком уж позже предыдущего, ничего подобного - Васька-хмырь (звали которого, понятно, иначе) объявился хорошо если неделей раньше, а вот поди ж ты: свой насквозь; Князек же остался навеки пришедшим последним - между своими, впрочем, только и счеты.

Тем более, что и распалась компания разово и безболезненно - если уж о частных чувствах. Наверное, что-то они производили своим общением; находился там самим им не видимый смысл. Мы ж всегда рады узнать, что некто выздоровел либо избежал гибели - пусть человек незнакомый или литературный персонаж: странно, он же умрет потом, а в этот раз мог бы уже - и щелчком, куда легче, чем придется после; даже человек совершенно никудышный или - до какой-то грани - просто дрянной: все равно, продление дней его радует нас, ну, а поскольку не ахти какие мы сентиментальные, то чувства подобного рода имеют под собой грубую, если не жлобскую подоплеку: производит, должно быть, любой человечек какую-то для всех и каждого важную субстанцию, всем и каждому необходимое вещество. Поодиночке, а такой соразмерной гурьбой?

Сколько же из было: семь или восемь? Восточный Князек, Эсквайр, Баден-Баден, Васька, Елжа, Монтигом, Нюша, ББМ (Большая Белая Марта), Марфуша, Сен-Жермен-де-Лямермур, Диксон и т. д. Перечисление, однако, на вопрос о численности не ответит, поскольку Князек одно время был, вроде, Монтигомом, на каковое имя обидчиво не отзывался, Елжа не был нежный мальчуган, двухметровый лось - либо теперь кажется таковым; о половой принадлежности Баден-Бадена судить тщетно, да, кажется, это имя не было и дефиницией очередного прихворнувшего. Может быть, оно и не обозначало никого. ББМ одно время была Марфушей, сделавшись затем, кажется, Охнутой причины чего останутся неизвестными навсегда, разве что произвести опрос, результаты которого окажутся черт знает какими: выплывет еще дюжина имен и прозвищ, а никого ни с кем мы не совместим. Сен-Жермен-де-Лямермур была очень красивой женщиной.

Начнем, глядя назад, с крайнего. Жил Князек в самом центре, под самой крышей в доме во дворе. К нему, с привычным риском для жизни, подниматься на лифте под стеклянный колпак, освещающий лестничный пролет матовым слепым светом. Пролетик, кстати, три метра на два: дом из начала века, что же счастливыми они тогда поголовно были - не тянуло их туда, разве?

Лифт был поддерживаем в целостности, связанный веревочками, лязгал, всхлипывал, переминался, деформируясь, поднимаясь: из темно-коричневых мореных дощечек, иссохшихся, и современная железячка пульта, а дом был приличен на редкость - даже теперь в кабинке не воняло мочой, но сохранился еще запах плотной и тяжелой красно-коричневой древесины, фундаментальный привкус пожилых рижских домов, который сохранялся и в квартире, даже в ванной - запах немецкого сантехнического фаянса, что загадочно, ибо как может пахнуть фаянс - разве что вступая в выделяющие запах отношения со скользящей по нему водой.

Комнатенка у Князька была мечта студентика или начинающейся личности. Девять квадратных метров - сие сообщил Елжа, имевший массивный опыт в деле установления площадей на глазок, ибо, желая самоопределения, уже три года (разборчивая матушка) занимался обменом. В комнату можно было войти через смежную большую, но Князек предпочитал туда замыкать, зато прорубил дверь в коридор, но ошибся, сделав ее отворяемой наружу, так что если внутренняя дверь квартиры была открыта, имелся шанс из комнаты не выйти вообще (если запропал ключ от соседней, что часто) - поскольку квартира была населена изрядно, а дверь внутренняя, будучи распахнута до упора, с удовольствием заклинивалась.

Девять, значит, квадратных метров. То ли это была детская Князька. (Гдэ шпага, гдэ сэкир-башка?! - требовал в начале знакомства Монтигом, лицезрея потертый коврик с загадочным изображением, висевший на стене как бы сакли Князька.) Ничего такого холодного на ковре прибито не было, зато ковриков имелось: на стенках, на полу, на двери - и все потертые, обшарпанные, с заголившимися нитями основы; обшарпанный и потертый диванчик; широкий надставленный доской - подоконник был столом; книжная полка, на которой стояли еще клочья детских князьковых учебников. Тут Князек пребывал и в годы становления себя как личности, когда и было осуществлено переустройство дверей - по понятной причине ночных бдений с приятелями и подружками: смазлив был в юности наш рано и сухо постаревший Князек, червовый этакий валетик. В комнате, из-за всей ея потертости и тишины, производимой ковриками (один и в самом деле изображал нечто черкесское с чинарами, горянкой черно-бело-красных ниток, казбич на коне, кипарис), пахло пылью и чем-то таким, как бы как вальсы Штрауса, слабосильненькими юношескими прегрешениями. Здесь мы особо не тусовались - места было мало для вольных телодвижений, едва всем рассоваться сесть, а так... забегали, если коллективный выход в город (это в центре, возле Верманского парка). Собирались собраться.

Сюда-то Князек и вернулся под отчий кров после развода. При этом помолодев, прибрав к рукам остававшуюся тут часть своего существа - не растраченную: отставленную - изрядно-таки потешая затем остальных рецидивными желаниями младой жизни беспрестанно перемещаться без цели или пойти по девочкам, или выпить чего-нибудь крепко-сладкого, или вообще так. И мы топали в эту, как правило, ночную неизвестность, и где-то что-то искали, и находили или нет, постепенно рассеиваясь, пока каждый не оставался в одиночестве, окруженный отсутствующими остальными.

Комнатенка была гениальная для жизни лет тут до двадцати пяти-семи, пока не вырос; одиноко, тихо и уютно - или перезимовать здесь, за плотно занавешенными окнами: читать, почихивая от пыли, читать, перебираясь, когда продавят пружины, с дивана на пол, на коврик. Сидеть за подоконником, читать, проваливаясь, взмечтывая, замечтовываясь: что-то себе, окруженному немыми тканями, все представляя да переставляя в уме. Мы тут редко бывали и не только потому, что тесно, а не надо в таких местах бывать скопом: можно, ненароком зашагав в ногу, убить весь этот чуть клейкий, слегка медовый воздух, и останется облезлая жилплощадь на шестом этаже.

Конечно, милое бы дело было найти нам в городе какое-нибудь помещеньишко, оформившись в качестве этакой секточки, исповедующей нечто кое-как невинное: группа там "ишчущих живого Бога" - идея подобного рода возникала, а то? Но на секту людей не хватало, не дали бы патента.

Так что собирались у Диксона, в его выдающейся идиотизмом своей планировки квартире. Тоже под крышей, но на четвертом этаже, зато натурально под крышей - скошенные потолки, все такое. Механический звонок, врезанный в дверь: крутишь, а он тренькает - прям настенная балалаечка. В Старом городе, возле реки, на площади Екаба тире Чернышевского тире Екаба. Квартира была запущена до изумления, составлялась же из четырех комнат, одна из коих была большим таким зальчиком, а три остальные, вход в которые открывался из зальцы, - анфиладой, причем глубины комнатенок едва хватало на дверные проемы. Диксон жил в самой дальней. Его старики померли, другие родственники разъехались, но - то ли в результате предприимчивости Диксона, то ли по лености жилуправления, проблем с излишками площади у одинокого по бумагам Диксона не возникало, а один он тут не бывал: вечно болтался кто-то из не очень хорошо знакомых персонажей; какие-то проезжие переночевать; общие полузнакомые. Все они как бы служили приправой к нашему быту, разнообразя и оттеняя чужую сплоченную жизнь. С прошлого, видимо многолюдного, времени здесь сохранились тюлевые ломкие и совершенно серые занавески, какая-то рассыпающаяся мебель, сальный хлам по углам: Диксону было не до того, он мужик серьезный и благородный: то прятал у себя кого-то, кому лучше немного пересидеть в темноте, то болтались у него системные люди, то отправляли сюда на отпуск кошку, а был случай - и попугая.

Квартиру эту: зальцу, кухню и парочку ближайших анфиладных комнат мы, должно быть, выели до пустоты. И теперь еще, по прошествии пяти лет, болтается, наверное, в районе сей площади дыра в пространстве, причмокивая, объедающая - себя заполнить - всех прохожих, не говоря уже о живущих в доме бедолагах. Конечно, все это враки, и наоборот - раз Диксон там и живет, да еще, вроде бы, женился и собаку завел и, с помощью жены, вымыл, кажется, даже окна во всей квартире, найдя, возможно, под диваном закатившийся туда рубль с портретом Бухарина, который рубль пропал при демонстрации его Елжей.

Чего-то такого идейно-сплачивающего или круговой поруки - не было. Трудно представить, скажем, и то, что, допустим, Диксон вдруг принимается посвящать жену в свое прошлое, неся ахинею о притарчивающей его сплоченности "старых друзей". Или, скажем, Сен-Жермен затеет воссоздавать с Елжей по телефону проказы милых дней. Впрочем, кто знает, как всех поодиночке скрутит с возрастом - уже скоро доедем.

Что мы о себе знаем, что в себе можем предсказать? А ну как всплывает в каждом к старости этот громадный пельмень, оживет, а?! Да вряд ли, только ведь они не знают ничего. Шут его вообще, все эти начала и окончания: что откуда, что почему? Не рассуждать же об этом: средство охоты определит улов. Идущему на бабочек носороги до фени. В отсутствие денег жизнь удивительно дешева. Если знаешь, что бога нет - так его и не будет. Не сводится наше трехлетнее общение к приятностям общения и бытовой взаимовыручке - пусть даже самой серьезной; хотя и выручали, да и продолжаем - когда все оттикало.

То, что крыша находилась в Старой Риге, как бы подразумевает большое количество ночных хождений по городу, что, особенно в летнее время, и происходило. Без, разумеется, коллективного распевания песен или обливания водой из какого-нибудь романтического фонтанчика, но шлялись, выходя из Диксонова дома, не в сторону, однако, Старого города, а, выйдя из подворотни, сворачивали направо и шли в сторону порта, в парк, в эту его замедленно-нервную часть с дубовыми аллеями и каналом, которой еще удалось задержаться в живых, и дух или ангелочек, который живет спокойно на своем месте, а не порывается, как прочие, встать и уйти к чертям собачьим, как прочие, которые встали и ушли: кто помер, а кого перевоспитали - как Старый город, ставший муляжом, пластмассовой индейкой туристам, умер десять лет назад, и теперь там яма, на дне которой булькает знаменитый органчик. Мы поворачивали направо, в плавную водно-парковую сырость со странной беседкой и размытыми деревьями, которая в сумерки являлась местностью, где живут ваттоподобные дамы с кавалерами, либо отдыхают горожане карточной колоды но не такие уж чтобы стерильненькие, а оплывшие, лысоватые, с потрескавшейся кожей, со шрамами от операций, чуточку себя перепродавшие. Елжа ту однажды искупался в канале. Ну да выкупался и выкупался, обошлось удачно, без ментов - рядом ЦК, ходят - водичка оказалась, однако, тухлой и освежила Елжу не вполне.

Или как-то это подбирается: изъян к добродетели, качество к его отсутствию, стыкующиеся плотно - скопом Африка, Америка, Европа, обратным ходом составляясь в одно - как бы обогащая по смыканию представление о? Ухватиться за свисающие с неба лямки веревок гигантских шагов, разогнаться да полетать, пока не устанешь, едя воздух и совокупно поскрипывая.

Вот Баден-Баден. Она была младшенькая, годиков на семь моложе остальных, уже по-разному тридцатилетних. Мы ее подобрали, как котенка, однажды ночью все в том же парке, где она сидела на сходящих в воду ступеньках возле "Молочника" (когда-то - ресторан "Молочный", теперь - кафе "Айнава"), сунув ноги - прямо в босоножках - в воду. Тогда она выглядела этаким подросточком-оторвой, оказавшимся в своем поколении человеком из времени другого, предыдущего. Нашего.

Оторванность от своих, босячность и расхристанность ее то ли дружили с ней, то ли были определяемы грустным ее задвигом: она, видите ли, ощущала всех, которые живут, неким каучукоподобным студнем: толстой подошвой, обновляемой сверху, шелушащейся снизу. Плоть она ах как ненавидела, мечтая не весьма оригинально - стать эфирчиком без надоб и выделений тела, а уж как она не желала быть женщиной, воспринимая их - в соответствии со своим тотальным каучуком - одним существом с общей кожей, связанных во времени пуповинами; а мужики - те сбоку и легко могут уйти вообще, на двор покурить.

Теперь с ней как бы и обошлось: вышла замуж, родила, собирается, вроде, и дальше - замаливая, что ли, свой тогдашний строй мыслей. Из тех же, кто набрел на нее тогда ночью возле "Молочника", воззрения ее разделял один Эсквайр, да и то умозрительно, соглашаясь, что подобная точка зрения вполне обеспечивается реальностью и, следственно, имеет право жить. Девчонка подрубилась к нам моментально, и ладно бы только: эта взрослая и щупленькая пацанка почему-то оказалась позарез необходимой жестким несерьезным людям, она стала шестой, потом появился Восточный Князек, крышка оппаньки, да и на три года. Или четыре, не помню.

Все эти семейные перемены с ней произошли уже позже, когда не стало нас и не стало ее самой, а тогда, в милом противоречии своим установкам, она сначала прибилась к женщинам, хотя в части своих психических уклонений вряд ли могла отыскать конфидентку неудачнее, чем Большая Белая Марта (Бибиэм), которая Марта испытывала трудно изъяснимое умиление ко всякой живой твари даже к букашкам, хотя лучше бы к чему мясному: к червячкам, пиявочкам; а уж к животному теплу, реагирующему в ответ - куда там слова?! Чувства ее к самой провинциальной зверушке изгоняли в самую ее саратовскую глушь любые абстрактные концепты. А Баден-Баден изволила спрашивать у нее советов - это ж вообразить себе?! - поделом в шоке отшатываясь от очередной мощно-витальной откровенности ББМ.

Что до ее отношений с Сен-Жерменом, то последняя ее взгляды... трудно сказать. Относилась, скажем, сочувственно. Но Сен-Жермен женщина умнейшая и не откровенная; ей, кроме того, единственной среди всех удавалось поддерживать свою жизнь в постоянном и чутком равновесии, держа ее как бы перед собой на руках, все остро различая и не только предупреждая обломы, но и - что встречаемо куда реже - умея выглядеть намечающиеся приятности: не попадая затем в них просто по ходу жизни, но - подготовленная - с полным погружением в суть приходящего кайфа. Дай бог, чтобы эта способность ее не оставила.

Таким образом, для Баден-Бадена (ее так звали заглазно, и даже в ее присутствии это произносилось, как бы вообще: и она никак не могла соотнести прозвище с собой, так что Баден-Баден к ней так и не приклеился и плавал вечно над собравшимися самостоятельно; а после того, как Нюшка скоренько выбралась из-под своей заморочки, Баден-Баден оформился демонским бесплотным персонажем - каковым, очевидно, и мечтал стать все время своего сожительства с Нюшкой). В общем, с девочкой все обошлось, в чем, надо отдать нам должное, заслуга всех нас, в особенности же - Эсквайра, сумевшего как-то так приручить ее, что уже на второй неделе нашего общего знакомства (уже объявился Князек, который увязался за ББМ в общественном транспорте, был милостиво дозволен проводить - Марта шла к Диксону за какой-то ерундой, а тут сидели все остальные, которые еще были сами по себе, но что-то коллективное уже наползало, рассуждали примерно на тему, сколько ленинграда в таблетке аспирина, вошли Марта с Князьком, и тут крышечка и захлопнулась) позволила себе чудовищное для ее психоструктуры мероприятие, а именно: лечь на диван, положив голову на колени Эсквайру, и лежать, смежив веки, покуда Эксвайр гладит ея русые кудри. Эсквайру же принадлежит и описание места жизни Баден-Бадена, поскольку он единственный там бывал.