Помоги проекту - поделись книгой:
Она оживала, и ее жизнь все ярче, все ослепительней разгоралась в его сердце. От каждого вдоха свет становился все нестерпимей, все трудней было думать. Облака затянули небо, ни единого блика на воде, — но сердце звенело от солнечных лучей.
— Дитя моего сердца, — прошептал Лабарту на языке этой земли.
В каждом слове был вкус крови, голос воды и запах соснового леса.
— Я не кричала, потому что не испугалась, — сказала она.
Теперь Лабарту знал ее имя. Кэри. Стоило мысленно произнести его — и каждый вдох становился светлей и спокойней.
— Не испугалась? — повторил Лабарту.
Они сидели вдвоем на прибрежных камнях, и едва верилось, что эти скалы, деревья и волны помнят его одиночество. Теперь движения и чувства, лучи солнца и дыхание моря стали общими для двоих. Радость, неведомая прежде, полнила сердце до самого дна, душу — до самых темных глубин.
Кэри улыбнулась. Ее глаза были цветом как море перед штормом, завораживали, соленый ветер жил в них, качался прибой.
— Я знала — ты охотник, ты хочешь украсть меня, чтобы я стала твоей.
Ее голос тоже был здешним — скользил легко, менялся, то глубокий как лесная тень, то прозрачный как облака на рассвете.
— Поэтому я не испугалась, — продолжала Кэри. — Я дралась, чтобы узнать, слабый ты или сильный. — Она улыбнулась вновь, сжала его ладонь. — Я только не знала тогда, на кого охотится этот охотник.
Ветер перемешал их волосы, переплел золотые и темные. И чувства сплелись также: глубинный жар, восторг и нежность отражались друг в друге, разгорались, сияли все ярче. Мысли исчезли, распались на всполохи и звуки, но одна задержалась, звенела эхом:
«Мое испытание — завершилось теперь».
Сидя у догорающего костра, он думал: Теперь у меня есть дом.
Кэри спала, положив голову ему на колени, и он не шевелился. Смотрел в темноту, где деревья переплетались ветвями, шептались друг с другом. Перебирал ее волосы — ночь украла их сияние, превратила в туманные волны.
Оленьи шкуры под шатким навесом, едва тлеющие угли в очаге, поляна в лесной глуши — с заходом солнца, снова и снова, Лабарту возвращался сюда вместе с Кэри. Где бы ни бродили они днем, вдоль моря или по берегам ручьев, — ночь заставала их здесь, в охотничьем шалаше.
Моя Кэри, моя земля и мой дом.
Кэри не испугалась его в тот первый миг, и от этого сам он стал бесстрашным. Ее свет не покидал сердца, и от этого каждое утро на рассвете ему хотелось петь. И он пел, без слов, как поют птицы, и не помнил тогда кто он — человек, зверь или демон.
Но Кэри просыпалась от его голоса и своей жажды, и он вспоминал.
Он был демоном, ходящим по тропам людей, и Кэри шла теперь вместе с ним.
Одна из троп привела их в родное селение Кэри, но Лабарту не замедлил шага и не повернул прочь. Отец Кэри встретил его гневом, но Лабарту сложил к его ногам волчью шкуру и оружие, украденное у людей моря. Этой ночью горели праздничные факелы, звучали песни и кровь опьяняла. «Навещайте нас на исходе луны», — просила мать Кэри, и, когда серп луны почти истаял, они пришли вновь. И поступали так каждую луну, хотя Кэри не тосковала по прежнему дому.
Ее дом был теперь здесь.
Вот дитя моего сердца, Тирид. Если бы только ты увидела ее…
Кэри вздохнула еле слышно, шевельнулась под его рукой. Лабарту закрыл глаза — каждая мысль и каждое чувство вспыхивали так ярко и, казалось, могли вырвать Кэри из пелены сна.
Он не хотел будить ее. Она пересказывала порой свои сны, причудливые и текучие как туман. Он любил их слушать. Она же любила слушать его рассказы о дальних землях, о стране меж двух рек, о законах для демонов, о палящем солнце и широких реках. О том, почему он бежал из родной земли, и о тех, с кем он был связан дружбой или кровью. Он рассказывал все — снова и снова — а Кэри слушала, как слушают легенды.
Тирид, если бы только…
Глава четвертая Солнцепоклонники
— Они такие же, как ты, — сказал человек.
Лабарту не знал, как этот путник вышел сюда, к шалашу, — рассказы людей привели его, едва заметные лесные тропы или иные, незримые пути. Но он был тут и сидел возле костра словно друг, а не случайный встречный. Солнце уходило, не пробивалось уже сквозь стену леса, земля холодела, приближалось время ночного тумана.
— Нет, — качнул головой Лабарту. — Я не такой, я не шаман.
— Они такие же, как ты, — повторил человек.
Они пришел, когда солнце было еще высоко, назвал свое имя и род и, не спрашивая ни о чем, стал рассказывать. Говорил о селении, раскинувшемся там, где река устремляется в море; о хороших урожаях и богатых уловах; о святилище, стоящем на холме над рекой. И о бессмертных шаманах, взывающих к солнцу.
— Я рассказал тебе, — проговорил путник. — Теперь, если захочешь, знаешь, где найти их.
Лабарту хотел ответить, но жаркий язык черноголовых затопил сердце, изгнал слова здешних людей. Словно онемев, Лабарт смотрел, как путник поднялся и, попрощавшись, ушел в лес.
Тропа выведет его к реке, река приведет его к морю. К тому самому берегу, где Лабарту бродил так часто, глотал морской ветер, слушал чаек и не знал, что, быть может, совсем рядом…
— Он знает, кто мы? — спросила Кэри.
Лабарту обнял ее, вдохнул запах хвои, пропитавший ее волосы. Вслушался в ее чувства, — в них текла тревога и другой, туманный отзвук, имени которому Лабарту не знал. Но, как и прежде, среди всех ее чувств не было страха.
— Может быть, — прошептал Лабарту. — Может быть там живут, как в земле, откуда я родом… Если я пойду вниз по реке и не почувствую таких же, как мы, то не будет смысла входить в селение. Если же там и правда живут пьющие кровь…
…Тогда я должен буду придти к ним, как приходят к хозяину города.
Воспоминание вырвалось, как птица на волю — вот закатное солнце над каналами Лагаша, ниппурский чужак, и рядом та, что связана с ним кровью…
Пока не узнаю, кто живет в селении у моря, друг или враг, — не позволю им увидеть Кэри. Я должен придти к ним один.
Эта мысль была слишком яркой, обожгла края души, — и, должно быть, коснулась Кэри.
— Мой хозяин, — шепнула она. — Сделаю так, как ты скажешь.
Каменная плита покоилась на четырех стоячих камнях, огонь горел под ней. Соленый ветер рвал языки пламени, шуршал в траве на склоне холма. Дождь шел с самого утра, и теперь, на заходе солнца, тропа превратилась в грязное месиво, но в храме по-прежнему было сухо.
В храме солнца, куда Лабарту привели любопытство и неосторожность.
— Ты должен остаться здесь, — сказал хозяин этих мест.
— Я ничего не должен, — ответил Лабарту.
Он ни на миг не желал задерживаться в храме, открытом всем ветрам, где пятеро пьющих кровь поклонялись солнцу. Четверо младших звали друг друга братьями и сестрами, а своего хозяина, Гэра, — старшим среди братьев. Речи, которые они вели, были безумны, и Лабарту не слушал их больше.
— Это твоя земля, — сказал он.
Гэр молчал. Должно быть, он родился в этих краях, статью и лицом не отличался от здешних людей, — длинные волосы, заплетенные в косу, густые брови и непроницаемый взгляд. Остальные стояли у него за спиной, неподвижные как статуи, — две женщины с лицами натертыми пеплом, и двое мужчин, светловолосых, похожих друг на друга. Они казались совсем юными, но Лабарту знал, что уже не первая дюжина лет миновала с тех пор, как Гэр оживил их своей кровью.
— Мне не нужна твоя земля, — продолжал Лабарту. Взгляд Гэра по-прежнему был неподвижен. — Мне есть, где жить.
— Ты останешься здесь, — повторил Гэр, и дети его сердца шагнули вперед. — Ты, как и мы, избран для того, чтобы служить Солнцу.
— Да? — усмехнулся Лабарту. Такие слова он слышал впервые, но разве прежде он говорил с безумцами? — Это вы меня избрали?
— Тебя обратили и избрали, — тихо сказал тот, что стоял справа. — Солнце дает тебе силу, и ты должен служить ему.
— Силу? — Лабарту обвел их взглядом. Вот они, отрешенные и серьезные, будто жрецы настоящего храма, а не пятеро дикарей на краю земли. — Кровь тоже дает мне силу. Я не служу тому, что ем. — Он снова усмехнулся и плюнул на землю.
Не успел заметить ни жестов, ни слов, ни единого взгляда. Одно стремительное движение, — и слуги солнца схватили его. Он рванулся, но позади была холодная глыба камня, а впереди стоял Гэр, и в руках у него змеилась веревка.
И вновь движение — стремительней ветра, быстрее мысли. Лабарту не успел вымолвить ни слова, не успел ощутить прикосновение страха. Лишь миг — и все пятеро отступили к огню, а он остался возле камня.
Это обман, видение и чары. Разве могли они они связать его? Разве посмели бы? Я слишком долго смотрел ему в глаза, и он…
Лабарту дернулся изо всех сил, — был уверен, что выйдет из пелены колдовства, — и взвыл от боли. Тонкая, почти невесомая веревка впилась в тело, словно раскаленное серебро. Стоило шевельнуться — и она сжимала все сильнее, прожигала, казалось, до самых костей.
Я связан, не могу порвать путы!
Младшие молча вышли из-под каменного свода, один за одним. Никто из них не обернулся — тенями растворились в сгущающихся сумерках. Гэр же задержался возле костра и, наклонившись на миг, опустил руки в огонь, будто в воду, а потом заслонил глаза ладонями.
— Я уйду, — сказал Лабарту. Его голос был слабым, слабее звука дождя — боль все еще билась в жилах. — Никогда не приду. Мне ничего не надо. Отпусти меня.
Гэр выпрямился, не взглянув на Лабарту, и бесшумно покинул храм. Остался лишь потрескивающий огонь, следы на земле и шум дождя.
Они оставили его привязанным к каменному столбу, одной из четырех опор этого грубого храма. Примотали, вывернув руки ладонями вверх, так что были открыты запястья. Веревка обвивала тело, и последний виток проходил по горлу. Лабарту боялся сделать глубокий вдох, — ему казалось, что глотает он не воздух, а пламя. С детства ему говорили, что жажда терзает сильнее любой боли. Но жажда гложет изнутри, и Лабарту всегда знал, чем погасить ее.
Но не знал, как совладать с тонкой веревкой.
Колдовство.
Он закрыл глаза. Ужас бился в сердце, грозил вырваться наружу, затопить разум. Страшась колдовства людей бежал из прекрасной страны. Прошел через горы, леса и поля, полные дичи… Приходил в жилища многих людей и покидал их так же легко… Лишь затем, чтобы такие же, как я сковали меня колдовством?
Боль отступила, сползла вниз, ушла в холодную землю.
Где-то там, за пеленой дождя, было море, как и прежде пело голосом свободы. И где-то в лесу была Кэри — слишком близко от его боли, слишком близко от безумцев.
Но она пообещала ждать возвращения Лабарту или придти на его зов.
Я не должен произносить ее имя. Он зажмурился крепче, заставлял мысль звенеть по слогам, пытался отдать приказ самому себе. Пока не освобожусь, не должен думать о ней.
Ничего не оставалось сейчас — лишь стоять в путах и ждать.
Совсем не это я думал найти тут…Был уверен, законы едины для всех, но у них свои правила, и я нарушил их…
И слуги солнца наказали его болью. Не смогли связать словами и связали заколдованными веревками.
Лабарту мог лишь ждать, когда они вернутся.
Слуги солнца пришли в полночь. Костер давно превратился в угли, а с моря дул ветер, холодный и полный дождя. Где-то внизу выли волки, но не смели подняться на холм. Волки боялись этого места, отмеченного солнцем и кровью.
Гэр остановился у входа, меж двух огромных камней, а четверо младших разожгли огонь. Двигались они, словно тени, не глядя по сторонам, не говоря друг другу ни слова. Лабарту тоже молчал. К каким словам прислушаются слуги солнца? Он не знал.
Гэр заговорил, и Лабарту готов был поклясться, что голос его звучит отовсюду, хотя сам Гэр по-прежнему стоял неподвижно, за пределами огненного круга.
— Мы проводили закат твой. Наступает полночь, и мы одиноки.
Младшие склонили головы, и на какой-то безумный миг Лабарту показалось, что он понимает их. Он чувствовал жажду, и они тоже. Солнце весь день не показывалось из-за туч, путь был далеким… А раз Лабарту ощущает чужой голод, то, значит, и они…
— Но ты даровал нам отражение свое, — продолжал Гэр, и голос его звучал все громче. — Дал нам полночное солнце, и за это мы восхваляем тебя и будем служить тебе вечно!
Младшие повернулись, как по приказу. Все четверо смотрели на Лабарту, но словно не видели. Лабарту хотел заговорить, но не сумел, — он узнал этот взгляд, ведь и сам смотрел так тысячи раз. Так не смотрят ни на друзей, ни на врагов, ни на союзников, ни на рабов, ни на пленников. Когда так смотрят, видят кровь.
Они видели в нем только кровь.
Слуги солнца подошли совсем близко, и их голод был ярче пламени костра. Женщина в ожерелье из кожаных шнурков взяла Лабарту за руку, повернула ее ладонью вверх. Лабарту дернулся, сжав кулаки, и веревки вновь обожгли его.
— Так нельзя, — только и сумел выговорить он. Слова застревали в горле вместе с болью.
Женщина наклонилась, ее голос скользил по воздуху, она почти пела:
— Кровь — лучи полночного солнца, и за это мы благодарим тебя.
— Так нельзя! — закричал Лабарту, но никто не слушал его. Кто станет слушать жертву? — Я же не человек! Я же… Так нельзя!
Женщина склонилась еще ниже, ее губы почти нежно коснулись его запястья, а потом она укусила.
Лабарту рванулся изо всех сил, и в водовороте боли потонул мужской голос повторяющий те же слова.
Они пили его кровь. Это против правил, никогда не должно было быть такого, но слуги солнца подходили к нему, один за одним. Веревки словно превратились в жидкий огонь, но Лабарту рвался в этой сети, не в силах смириться. Моя кровь!.. Никто не должен… В глазах темнело, мир заслоняли пляшущие круги, но Лабарту видел, как женщина выпрямилась, вытирая рот ладонью, стирая с губ кровь.
Последним подошел Гэр и, не сказав ни слова, склонился над его рукой. Уже не было сил кричать, и Лабарту лишь судорожно глотал воздух, по-прежнему сжимая кулаки. Младшие хором повторяли молитву, пока хозяин утолял жажду. Их нестройные голоса сливались с треском огня и шумом ветра, и Лабарту уже не понимал смысла слов. Ни в чем уже не было смысла.
Они забрали его кровь. Выпили его силу и ушли.
Лабарту остался один. Всего в нескольких шагах горел костер, но тепла не было. Земля под ногами словно превратилась в лед, а от ветра слезились глаза. Медленно наплыла странная слабость — он словно тонул в тумане, погружаясь все ниже и ниже. Боль утихла. Лишь запястья саднили, но раны уже затягивались. Не будет шрамов, следов не останется…
Лабарту закрыл глаза, и мир стал качающейся темнотой. И где-то там, в самом сердце тьмы, оживала жажда. Она билась, словно сердце, все громче и громче. Вслед за усталостью и болью всегда приходит жажда, он знал это с детских лет. Но теперь рядом не было никого, кто желал бы помочь ему. И поэтому… Я должен что-то сделать. — Мысль, словно всплеск в туманном море. — Ведь я могу…
Поделиться книгой: