Кукурузный мёд (сборник)

* * *

Петря Есинеску был молодым прогрессивным молдавским драматургом.

Как и все молодые драматурги Молдавии, он не желал работать, и жил в селе за счет сестры, честно торговавшей собой в Стамбуле. Еще Петря писал пьесы, которые не ставили в театрах Кишинева.

Пьесы Петри, как и любого другого молдавского драматурга, делились на две категории, и злоязыкий Лоринков утверждал, что это от общей убогости современной молдавской мысли, да и вообще тупости и бездарности земляков.

Петря не был склонен разделять эту точку зрения.

– Просто ничего больше в голову не приходит! – говорил он виновато.

Итак, два вида пьес…

Первый – про Ленина. В них статуя Ленина оживала, толкала речь с броневика, пугала крестьян молдавского села возвратом коммунизма, а потом таяла в тумане. После этого крестьяне плакали, пили вино, бросали шапки в воздух, целовались в задницы, и бежали к границе с Румынией, чтобы поскорее пересечь ее и спрятаться даже от памятника Ленину……

и вся драматургическая общественность Кишинева очень обиделась, когда Лоринков приписал к такой пьесе концовку, в которой румынские пограничники отбирают у крестьян бранзулетки…

Вторая – про Европу. В них крестьяне молдавского села ужасно хотят в Европу, а их туда не пускают, но не потому, что крестьяне дурно пахнут, а потому, что в них сильны еще пережитки коммунизма. Тогда крестьяне собираются в селе, сгибают железный памятник Ленину и берут его по очереди в задницу, снимают это на мобилу, и выкладывают в ролик на ютуб. После этого ролик показывает в своей программе по сельскому ТВ сама Кототрахова, и уже ее затем цитируют в Румынии. Всё село получает визы. Железный Ленин, – прихрамывая, и потирая и почесывая ягодицы, – растворяется в тумане…

…и вся драматургическая общественность Кишинева очень обиделась, когда Лоринков приписал к этой пьесе концовку, где крестьяне не проходят румынский карантин, так как железный Ильич заразил их трипером…

Петря подумал о Лоринкове и вздохнул. Хорошо бы и мне, – подумал он про себя с легким акцентом, – покорить русский рынок. Какой-нибудь пьесой, подумал он. Придется придумать что-то, кроме Ленина, подумал он. А то, говорят, русским на Ленина по херу, подумал он. По крайней мере, русский Лоринков так говорит и гадко смеется. А бабушка Стелуца все пилила, да пилила…

– Неужели ты не понимаешь, что мы, молдаване… – сказала она.

–… просто-напросто новые викинги, – говорила она.

– Разбегаемся по всему миру, чтобы награбить добра, и свозим его домой, – сказала она.

– Мы – норманны!

– Сама вы бабушка, марамойка! – сказал Петря.

– Норманны, кретин! – сказала бабушка, преподававшая историю еще в те времена, когда молдаване на закрыли свои средние школы.

– Норманны значило «люди моря», – сказала она.

– Древнее румынское племя, они жили как ветер, – сказала бабушка.

– Сегодня здесь, завтра там, – сказала она.

– Мы должны быть как они, как наши предки, – сказала она.

– Норманнские предки, люди моря, – сказала она.

– Они плясали у костров, имели полигамию и друг друга в в…, – сказала она мечтательно.

– Бабушка! – сказал Петря.

Бабка, хихикая, вынула из печи горшочек с чипсами, и подала на стол, с пылу, с жару.

Петря, давясь и обжигаясь, кушал…

* * *

В Москве Петря, выйдя из поезда, и щурясь, расплатился на вокзале с проводниками, носильщиками, милиционерами и рэкетирами. Вдохнул воздух поглубже, закашлялся от бензола, улыбнулся солнцу, отчаянно прорывавшемуся сквозь смог, и пошел по Москве, словно юный Никита Михалков в одноименном фильме «Юный Никита Михалков в фильме про Москву».

Петря даже улыбался так же гадко……

по схеме, нарисованной добродушным, в общем, Лоринковым, Петря добрел куда надо. У театра Маяковского Петря, дождавшись огромного золотого кадиллака, бросился под открытую дверь, и как раз успел. Толстячок с добродушным лицом кота Матроскина наступил аккурат не в лужу, а на спину Петри.

– Однако-с, – ласково сказал старичок и потрепал Петрю по щеке.

– Что за буй? – сказал он мягко.

– Батюшка. Табаков. Олег. Никодимыч! – волнуясь, проговорил Петря.

– Драматург я, из Кишинева, пьесу написал, изволь видеть, – сказал он.

– Ну-ну, – сказал Табаков задумчиво.

Мужчина замолчали. Наконец, Табаков сошел с Петри на асфальт, и небрежно взял листы рукописи.

– Пьеса про Ле-ни-на, – сказал Табаков.

– Ну, миленький, ну это же никуда не годится, – сказал Табаков.

– По хрену тут всем на Ленина, – сказал он.

– Помилуйте-с, – сказал он.

– Батюшка, – сказал Петря.

– Изволь хоть глянуть! – сказал он.

– Ну хорошо, – промурлыкал толстячок.

Подождал, пока Петря встанет на корточки, сел на спину. Стал читать. Петря ждал, затаив дыхание. Во-первых, «Матроскин» был очень крупным мужчиной, и Петря боялся его уронить. Во-вторых, вся жизнь Петри была поставлена на карту. Сценарий для него написал Лоринков за сто килограммов румынской крупы и полторы тонны вина. Лоринков был выбран в авторы за знание местного рынка.

«Матроскин» читал:

«… спектакль называется „Цыган“… цыган Годо… цыганка Цара… пихаются в жопу… вокруг индюки… танцуют молдавский танец хора… восемнадцатый миллениум… персонаж Смерть… по пятам идет кобыла Буцка… падают лепестки роз… тоже пихаются… вокруг индюки, цыгане… почему-то Бог…»

Вдруг в спине у Петри потеплело. Странно, подумал он. Странно, что не в груди, подумал он.

– Газы, – виновато сказал «Матроскин».

– Читаю дальше, – сказал он.

Стал бормотать:

«… семья цыган в некоем подобии летаргического сна… Бог тоже… воспаленная матка… океанариум открыт… это полный пипец!… нарвал ведь тоже кит… дует сверху в ухо Индюка… а тот ведь не Петух!.. гадалкам и экстрасенсам… Дух Кибитки… Гожо, Зара и Буца… напоминаю, все пялятся… едет с Индюком и Духом Повозки спасать Семью… тревел-трип… с грибами тоже некуево… побеждает многоголовых гидр… гребитесь в рот… восемнадцать по цельсию очень даже… Несмеяну можно… всех можно… скетчем а-ля Камеди клаб… освободил семью… смысл фильма: обретение семьи и возможность снова варить наркотики… если бы кабы да кабы, вырос бы на члене шанкр…»

– Цыган Гожо идёт в жо… – читал Матроскин.

Петря беспокоился. Да, сценарий написал Лоринков, потому что он знал специфику российского рынка. Но, правда, беспокойно подумал Петря, Лоринков почему-то гадко смеялся, когда отдавал сценарий. Впрочем, Лоринков всегда смеется гадко.

– Ну, недурно, недурно, – мягко сказал «Матроскин» и продолжил чтение.

«… ключевая сцена… кот трахает коня Буца… а потом наоборот… кота назовем постмодернистски, с тройным смыслом… затронуть культурные пласты… к примеру… Матроскин?! а кули бы и не…»

– Ах ты чмо – сказал «Матроскин».

– Ах ты куйло! – сказал «Матроскин» и зарычал, ощетинившись остатками волос.

– Ах ты сраный урод! – сказал он.

– Не будь ты сраный какой-то Петря, я бы решил, что это сам Лоринков издевается, – сказал он.

– Чмошники молдавские, – сказал он.

Встал, покряхтев, пнул сафьяновым сапожком Петрю в лицо. Велел помощникам:

– Горячих ему, челядь!

– Да поболее, – велел он.

Бедолагу Петрю, – под ленивыми взглядами охранников входа на Лубянку, – стали избивать сначала руками, потом ногами. Отобрали остатки денег, сняли роскошный костюм «Ионел». Наконец, охранник с Лубянки не выдержал и подбежал к месту избиения.

– Ах ты сука! – крикнул он.

– «Матроскина» обидел! – крикнул он, пиная Петрю.

– Антон Семеныч Табакова! – крикнул он.

– За наше детство за Шарика за дедю Федора! – крикнул он, избивая Петрю.

Потом расстегнулся…

Что было после, Петря старался не вспоминать больше никогда…

В кровавом бреду, уползая после экзекуции к метро, он будто видел перед собой железного Ленина, потирающего ягодицы…

* * *

…Петря поселился под мостом у Москва-реки и стал жить-поживать, да мусор собирать. Сначала он пытался класть плитку, потом, говоря красиво, ограничился земляными работами. Копателем сраным стал Петря, проще говоря. Копал он ямы для заборов, и сломал себе на этом деле левую руку. Та не срослась, так что Петря смешно болтал конечностью, и его пускали в электрички, просить милостыньку. Хижину Петря сколотил из досок и банок, и обстановка у него внутри была вполне аутентичная. Например, в углу стояла стиральная машинка «Мугурел», 1967 года. Ее Петря купил у какой-то странной женщины с деревянным лицом. Позвонив ей по объявлению о продаже машинки, Петря сказал, что готов заплатить 3 тысячи рублей за машинку.

– Ну тогда записывай адрес, барсук, – почему-то сказала она.

…Петря зашел в панельную девятиэтажку, поднялся на третий этаж, и вошел в квартиру. Пахло ссаными тряпками, зато стены были обклеены обложками модных журналов. Хозяйка, молодая еще женщина лет сорока восьми, стояла в углу. На ней была сорочка в крупную горошину, и. лицо у нее было каким-то одеревеневшим…

– А что у вас с лицом? – сказал Петря, уплатив деньги.

– Ерунда, барсучок, – сказала женщина.

– Вот что значат инъекции парафина в домашних условиях, – сказала она.

– Не пытайся повторить мой опыт, барсучок, – сказала она.

– Это я тебе как светский гламурный обозреватель говорю, – сказала она.

– Барсучок, – сказала она.

– Я молдаванин, – сказал, обидевшись, Петря.

– Тем хуже для тебя, барсучок, – сказала женщина и глянула на Петрю оценивающе.

– Значит, тебя тут никто не знает, барсучок? – сказала она.

– Никак нет, – сказал почему-то Петря.

И ведь вру, думал он, глядя, как женщина расстегивает его негнущимися пальцами. В пальцы, небось, клей «Момент» колола, думал он, глядя на макушку женщины. Есть ведь у меня знакомые в Москве, подумал он. Например, Антон Палыч Табаков, подумал он. Ах, Лоринков, ах, сука, с его вечными дебильными шуточками, вернусь, убью, подумал он. Как, однако засас… подумал он.

– И не думай о себе лишнего, барсучок, – сказала женщина после всего.

– Никакой любви, никакого замужества, никаких детей, – сказала она.

– Я чайлдфри, – сказала она.

– Я просто онемевшие участки лица разрабатываю, – сказала она, кутаясь в ссаный халат.

– Как тебя зовут? – спросил он напоследок.

– Неважно, барсучок, – сказала она.

– Ну хорошо, – сказала она, увидев, что Петря искренен.

– Зови меня к примеру… – сказала она.

– Бекки Шрямп, – сказала она.

– Так романтично, – сказала она.

– Бекки Шрямп, – сказал Петря торжественно.