Щорс

Осенью Николай пошел в школу. День этот отмечался у Щорсов. Отец, свободный от рейса, оделся в выходную форму; вырядилась, будто в церковь, и мать. Николай в белой рубахе, суконных штанах и новых ботинках. Случалось ему бывать у школьной калитки и во дворе, заглядывал в пустой в летнюю пору коридор. Нынче испытывал иное ощущение. Чувствовал, что-то изменилось в его жизни, теперь нужно делить время между домом, улицей и школой.

Пестро одетую детвору выстроили во дворе. На крыльце тесно сбились учителя; среди них возвышался в черном наряде батюшка Николай. Слово приветствия держал заведующий школой Николай Ильич Шкилевич, учитель арифметики.

Первый день учебы тянулся мучительно долго. Казалось, не будет ему конца. Сидеть в чистом, новом, неразношенных ботинках, не смей шевельнуться, руки на парту было пыткой, наказанием. Учителя на каждый урок входили новые, и каждый нагонял страху. У иных в руках указка или линейка. Душные, тесные классы, запах свежебеленных известкой стен угнетали, а за окнами манило голубое небо, легкие белые облачка, напоминая вольную летнюю пору. Это не уютная комнатка у Анны Владимировны, куда можно вбегать со своей табуреткой.

Через день-два огляделись, притерлись. Классы просторные, светлые, парты гладенькие и вовсе не тесные, можно вертеться, пока учитель пишет на доске. Да и компания своя, уличная. Младшие, кому еще не припало в школу, сопровождали по утрам, заглядывали в окна, лезли на забор, открывали двери и бегали стадом по гулкому коридору; случалось, отпетые озорники утаскивали у сторожа звонок и звонили в середине урока. Среди них выделялся Константин. Тосковал он, не находил себе дома места; до самых холодов провожал брата.

Учеба Николаю давалась. Быстро решал, управлялся с чистописанием; задолго до школы знал молитвы. В горнице ему отвели место у окна. Когда садился за уроки, в просторном доме все смолкало; сестренки немо передвигались на цыпочках. Не касалось разве младшей, Ольги, — только она носилась на радостях по комнатам с визгом, задевая стулья и половички. Акулина, старшая, пыталась ее усовестить; на короткое время это удавалось. Ольга, мурлыча колыбельную, укладывала спать самодельную куклу.

В дом Щорсов вкрадывалась беда. Когда началось — Александр Николаевич проглядел. Жена простужалась, кашляла, потом проходило. Выдали покашливание и ночные потения. К весне подурнела лицом — с обрезавшихся скул не сходил нехороший румянец. Сомнений не стало — чахотка. Откуда взялась?

Тесть, подвыпив, сокрушался:

— Не уберег… Не ушел от нее, треклятой хворобы этой. Весь род Табельчуков наказан. Сидит она, вражина, где-то в глуби нас… Дядька мой, еще помню… Братья, сестры… В цветущие года давила, окаянная. И Столбцы-то кинул из-за того, болота те гнилые, детей уберечь, солнышком порадовать… Ан нет… Гадюкой выткнула голову.

С весенним теплом Александре Михайловне поделалось лучше. С утра до вечера проводила в саду. Яблони цвели рясно; казалось, розовых сугробов намело. И небо чистое-чистое держалось весь май; днями, бывало, не увидишь ни одного облачка. Не помнила, чтобы так остро воспринимала цвета, запахи. Сжималась душа от мысли, что она может все это потерять. Не делилась своей тревогой ни с матерью, ни с мужем, заметнее уделяла время детям. Не журила Костю-сорванца, на старшего умиленно поглядывала со стороны; малую, Ольгу, с рук бы не спускала.

Как-то среди дня постучали в забор. По лаю собак, сбежавшихся со всей улицы, догадались: почтарь. Кудю-ша вернулась с письмом. Разбирала по складам, за этим занятием и застал ее школяр.

— Не пойму чтой-то, так коряво буквы проставлены.

Николай прочел громко, отделяя слово от слова. После длинного перечня поклонов от близких и дальних родственников, чуть не ото всех Столбцов, родственники приглашали на свадьбу.

С этого часа Александра Михайловна потеряла покой. Ехать, непременно ехать. Ни строгие слова мужа, ни уговоры родителей не помогали. Поедет, и все. А то увидит ли когда?

— Чай, первая свадьба у племянниц, — последний довод выставила она. — Да и родню проведать.

Собралась в два дня. Перекупала детвору, перестирала, перештопала. Прощание с детьми было тягостным, как чуяла, покидает их навеки…

Через неделю вернулись дед с бабкой, отец и дядя. Матери с ними не было…

Лето навалилось сразу, едва отзвенел последний звонок. Школяры, одуревшие от радости, вырывались из классов, тут же во дворе кидали вверх сумки, чернильницы. Каникулы! Речка, лес…

Радовался, дурачился со всеми и Николай.

Радость свою донес всего лишь до порога: не встречает его, как обычно, мать. Теперь он старший в доме после отца. Покинуло озорство и малых; следят за братом широко распахнутыми, полными испуга глазами. Одна Ольга всерьез ждет мамку.

Александр Николаевич, вернувшись из Столбцов, не водил детей за нос, объявил:

— Нету матери у вас, сироты вы. Померла она. Заховали ее в родной земле… Где родилась, там нашла и покой…

Наедине со старшим покинуло его самообладание. Не пряча помокревших глаз, неумело обнимая худенькие плечи, жалобился:

— Пропадем мы, Николай, без матери нашей… Куда с малыми-то? А все я…

— Не убивайся, варить я умею, Кулюша стирает уже.

После смерти Александры Михайловны домашние заботы легли на плечи Николая с отцом. Помогали и тетка Зося, и бабка, но не разрываться же им на два двора. Частые суточные отлучки приводили Александра Николаевича в отчаяние. Пятеро! Мал мала меньше.

Как всегда, на помощь пришел тесть. Вот уж поистине светлый ангел Александра Николаевича. Жестким узлом он привязан к семье Табельчуков. Всю жизнь, как есть, ощущает доброе слово и твердую руку. Как ни тяжело Михайле — выходит, сам пятнает светлую память дочери, — а заговорил первым:

— Не бейся, Александр, как муха о стекло. Выход один — вводить женщину в дом.

Понимал — дому нужна хозяйка, детям мать. Все сразу явиться навряд ли может — хозяйка, мать, жена. Чем-то надо поступиться.

Александр Николаевич знал, кого ему прочат: дочку Константина Подбело, машиниста. Украдкой приглядывался, прикидывал. Еще моложе покойницы. Стати видные. Росла, белолица, кареглаза, с кудрявой шапкой волос. Не вышла вовремя замуж, теперь уж попала в ряд засидевшихся девиц. Терзался: да и пойдет ли она за него? Осторожно, исподволь выпытывал у тестя.

— С Костеем Подбело, батькой ее, уж обмозговали, — успокаивал Михайло. — Дай срок. Ты детей подготавливай…

Видел Александр Николаевич: Подбело оказывает ему внимание, снимает картуз, а встречаются паровозами, заливисто сигналит. Зато совсем неожиданно натолкнулся на упорство старшего. Как-то вечером, перекупав малых, уложив их, они, трое мужчин, засиделись за самоваром. Начиная разговор, перенял настороженный взгляд Николая. Вдруг слова, какие собирал он несколько дней, оставили его. Побаивался Константина — ослушник, драчун, жди всегда от него выходку… Но Николай?! Послушный, умник, живет домом. Понял: именно он встанет на пути. Мать любит, больше всех привязан к ней. Не попадая струей из самовара в чашку, чертыхаясь, Александр Николаевич несвязно заговорил:

— А была бы мать… Не возились мы с вами до полуночи. Накупать надо, накормить, уложить… А там стирки — гора!

— Сам постираю. Ты ложись, чуть свет вставать, — необычно грубо отозвался Николай, искоса поглядывая на неловкие руки отца.

— Ишь, сам он… — ни с того ни с сего обозлился Александр Николаевич. — Сам все не переделаешь. Корова, индейки. А зима на носу… Две печи топить!

— Вот вага, — вмешался Константин, не подозревая, что так вдруг не поделили брат с отцом. — Дров накололи. А уголь засыпать… Покуда мы в школе, Кулюша доглядит за огнем.

Этой осенью в школу пошел и Константин. Бегал он туда с охотой, хотя уроки учить ленился.

Время брало свое. Александр Николаевич больше не начинал разговора о женитьбе. Николая он понимал и не осуждал его. Напротив, выделяя как старшего из детей, равного себе, делился с ним о своих делах на работе, советовался по хозяйству. Наблюдал исподволь, как он отходит, смягчается; мучает его совесть за грубость. К мысли о мачехе, заметно, непреклонен. Александра Николаевича это огорчало и радовало. Какое-то время он готов был сдаться, отступить — вырастит детей один. Избегал на станции нарочно Константина Подбело, обходил их двор. А попадется на глаза цветастая голубая шалька, какую любит носить Мария, зайдется сердце. Вот уж седина в голову, а бес в ребро. Тайком, стыдясь даже себя, искал взглядом ту шальку на базаре и в церкви.

Однажды, возвращаясь от тестя, столкнулся с ней лицом к лицу в тесном переулке. Румянея, прошла гордая, недоступная; на приветствие ответила едва приметным поклоном. Знал, ее тоже подготавливают. Сперва и слушать не хотела; вроде притерпелась. Та случайная встреча и оборвала все колебания у Александра Николаевича. Введет в дом хозяйкой Марию. Сделает все, чтобы дети ее приняли, чтили. Кроме старшего. Пусть он один изо всей семьи хранит память о родной матери. Силу он, отец, применять не станет. Втолкует и Марии — не спрашивала бы строго.

Как ни хотелось новой родне — обошлось без венчания. Поп записал только в брачную книгу. Гуляли в доме у невесты.

Вернувшись из школы, Николай издали догадался… Открывались ворота, въезжали сани. Не останавливаясь у калитки, прошел в проулок, к деду. От порога заявил:

— У вас жить буду.

Бабка, усаживая за стол, наревелась всласть. Помня наказ старика, вразумляла внука:

— Не гневайся, Колюшка, на отца. И его понять нужно… Вырастешь, узнаешь, что в доме без хозяйки пусто человеку. Богу угодно призвать твою мамку… Рук не подложишь.

— Бог, бог… Чахотка задавила ее.

— А воля чья? — не отступала бабка, косясь на образа. — Его, бога.

Стемнело, зажгли лампу. Пришел отец. Не кричал, посмотрел тетрадки, поговорил вполголоса с дедом о своем, путейском. Какой-то пришибленный он; тихая, виноватая улыбка не сходила с бледного усталого лица. Николаю жалко его стало. Бабка, гремя посудой, позвала вечерять. Отец отказался; снимая с гвоздя полушубок, умоляюще глядел на него.

— Нет, мамаша… Дома своя вечеря на столе стынет. Да и неудобно, спрашивает она…

Догадался Николай, его спрашивают. Не ждал уговоров. Молча собрал в сумку книжки. Отец хотел было помочь ему застегнуть пальто — отстранил.

Все сидели за столом в горнице. Мачеха, в светлом платье с открытой шеей, встретила в прихожке; улыбаясь, протянула руку, желая познакомиться. Николай сделал вид, не понял жест — подал сумку с книгами. Приноравливаясь к пирогу с сушеными яблоками, видел, сестренки не чурались чужого человека в доме, переговариваются, а Константин и вовсе присоседился к ее локтю. Отлегло малость — ощутил вкус пирога.

Налаживалась новая жизнь в семье Щорсов. Девиата как-то сразу, одна за одной, стали называть Марию Константиновну «мамой». У Кости тоже прорывалось, но он умел и без этого слова объясняться с мачехой. У Николая ничего не получалось. Приходил он в себя долго, словно после тяжелой болезни. По привычке, заведенному порядку наполнял кадку водой, таскал из сарайчика дрова, уголь. Отпали варево и стирка. Пристрастился бегать вечерами к Табельчукам и все чаще оставался и на ночь. Отец не выговаривал. Привечал дядя Казя. Оказывается, он уже много лет «выдумывает» летательный аппарат. На листе бумаги он получается похожим на стрекозу — решетчатые, из планок, крылья, хвост, велосипедные колеса и моторчик на керосине, с крохотной махой.

— И взлетает? Не падает?

— Птица же летает… Закон один. Птица, опираясь на воздушную струю, может планировать. Наблюдал, орлы? На много верст поднимаются ввысь. Используют вихри. А что птицу тянет? Взмах крыла. А что способствует так легко и скоро летать? Форма тела. Обтекаемая, гладкая.

Николая раздирали сомнения: человек может оторваться от земли, полететь? Такое в сказках, с помощью волшебной силы. А по правде — вранье, выдумки. Никакой волшебной силы на земле нет. Вспомнилось: летал! Во сне. Давно-давно, еще была жива мать. С кручи, высокой-высокой, расставил руки и полетел. Через реку, над лесом. До сих пор явственно помнит ощущение полета.

— А во сне я летал… Не так это?

— Наверно, так.

— Я всурьез, дядя Казя, не смейся.

— Наука еще не может объяснить сны. Но полет во сне… Бабка тебе пояснит. Летают дети. Летал и я. Довольно часто. По народному поверью — ты растешь. Что-то тут есть…

Окутываясь дымом, Казимир глядел куда-то сквозь племянника.

— Пока не до снов… Явь! Сколько препятствий у человека! Есть насущные. Нужно преодолевать уже моему поколению. Вам не оставлять. А перед вами встанут свои. Так и движется жизнь из поколения к поколению. Летательные аппараты — одна из последних идей девятнадцатого столетия, так сказать, идея моего поколения. Нам ее и воплощать…

— Я тоже скоро вырасту.

— И на твой век хватит дел. К примеру… Революция! Уже не одно поколение решает эту идею, бьется за нее. Будут еще биться твои внуки, правнуки. Кое-где она взяла верх. Во Франции. Народ обезглавил своего короля, провозгласил республику. Но правит страной не рабочий, не крестьянин, а богач, капиталист. Я считаю, что у власти государства должен встать народ. Это справедливо. Кто трудится. Возьми у нас… Хотел народ вот… Не вышло.

— А снова?

— Гм, храбрый. Такое десятилетиями копится. Повторит ли твое поколение, не уверен. Мое — нет.

Всегда так дядька Казя озадачивает. Наговорит, наговорит интересных слов, не всё понятных. Нынче, кажись, уловил их смысл. Позапрошлогодние события на деповском дворе не что иное, как революция. Слесари, котельщики, кое-кто из инженеров встали против царя. Думал, только у них в Сновске. Ого! По всей России. В крупных городах, Питере, Москве, Киеве, Харькове, народ вышел с красными флагами, с оружием. Строили на улицах баррикады, как в той же Франции. Победил царь. У него казаки, жандармы…

Вскоре в шумной семье Щорсов прибавился еще бас. Нового жильца нарекли Григорием. Года через полтора родилась Зинаида. Мешалась семья, сживалась.

1909 год. Этой весной Николай окончил церковноприходскую школу. Встал вопрос: куда? Конечно, Александр Николаевич желал бы своему первенцу и лучшей доли, нежели у самого. Слишком долог и труден его путь до машиниста. В самом деле, куда? О гимназиях думать не приходится. Сосед, Новицкий, тоже машинист, увозит дочку в Городню, в частную гимназию. Какие нужны средства! В реальное училище? Тоже не бесплатно. Одна дорога — на поклон к Грузову, начальнику депо. Не в слесарные мастерские, то к себе на паровоз, в кочегары.

Вечером в саду возле самовара состоялся разговор. Как-то не случалось обсуждать семейно, думалось, не скоро. Учился прилежно, жалобами не одолевали, не то, что с младшим. А нынче надо решать, не терпит время. Александр Николаевич не посмел сразу заикнуться о своих намерениях.

— Как же теперь, сынок? Грамотой овладел. У нас и в роду таких, почитай, свидетельств не имелось.

У Николая недовольно сошлись брови. Наклонившись, часто тянул из блюдца. Знал, каков будет разговор. Отец не в состоянии, как у Глашки Новицкой, отдать его не только в частную гимназию, но и в реалку. Митьку Плюща отправляют родители в музыкальную школу, как бы не в самый губернский город. Едва не с пеленок Митька помирает за скрипкой. Завидует Глашке и Митьке. Хотелось и ему учиться. Техник-путеец, мостостроитель, как дядя Казя? Можно на учителя, в семинарию. Опять же плата. Делился с дядей; тот, прикинув, подсказал — военно-фельдшерская школа. Навел справки. Казенный счет, полный пансионат, с обмундированием и котлом. Ему, полусироте, сыну отставного ратника, положены льготы. Такие школы в Киеве и Николаеве. В Николаеве — морская. Воспрянул духом. Морская! На кораблях, в море…

Поразила униженная усмешка отца, неловко за него перед мачехой. Говорил бы напрямик! Желая помочь ему, сказал:

— Депо, слесарный верстак не уйдут… И паровоз. Поеду в Николаев. Там школа, Военно-фельдшерская… Не поступлю, вернусь.

— Я, сынок, не против грамоты. Сам видишь, семья…

Лучше бы промолчал.

Николай постоял за калиткой. Не хотелось никого видеть. Побрел к школе. Солнце пропало за соснами, над поселком скапливались сумерки. Школьный двор, непривычно пустой, казался чужим. Утром отзвенел для него последний звонок. Обогнул кругом забора. Окна хранили еще теплые отблески вечерней зари; сквозь них смутно белели стены в классах. Крайние два — их; у углового — его парта.

За спиной шаги. Глашка! Кралась на цыпочках: хотела испугать. В белом платье, с газовыми бантами в светлых косах. Утром в школу прибегала так, не переодевалась, что ли?

— Чего ты?

Сам смутился грубого окрика.

— Из депо я… От папы.

Оттягивая, она кусала мелкими зубами край банта. Светло-карие при дневном свете, глаза ее сейчас были темными, подсиненные закатным небом.

— Ты так глядишь… Сроду не видал.

Глаша, выпустив бант, потупилась; худые голые руки оправляли складки платья.

Да, такою он ее не видал. Она казалась ему чужой, незнакомой. Это не та беловолосая вертлявая девчонка, какую он знает едва ли не с той поры, как впервые вышел сам за калитку. Играли, росли вместе, дрались меж собой и против гвоздиковских; Глашка принимала участие чуть ли не во всех битвах. Бегала за ней вся их улица. Многие, от Митьки Плюща и до Глущенко Сережки, подметывали в школе ей записочки. Он не писал. Не нравилось, как другие изгалялись в своих сердечных тайнах, хвастались, а иные, еще хуже, насмехались над девчонками.

В пасхальные каникулы возле них, как и всегда, собралась компания. Сашка Мороз, чубатый верзила, с трудом одолевавший в два захода последние классы, сплюнул в сторону двора Глашки и выругался. Он, Николай, влепил тому оплеуху. Быть ему битому — Сашка отпетый босяк, но рядом встал Костя.

Глашке, видать, передали. С той поры она дольше Обычного задерживала на нем взгляд, по всякому пустяку обращалась в школе, бегала к ним домой. Так, ни за чем; потаскает Гришку, понянькается с младенцем, Борькой, а сама вскользь косится на трюмо в горнице К нему, Николаю, и слова не уронит, будто его и нет; тем же отвечал ей и он.

Не поверил. Вишь, со станции! От отца. Увидала его… От догадки такой у Николая похолодели щеки; он вдруг ощутил знобкую прохладу, будто пахнуло из леса.

— Не из депо я вовсе… — шепотом созналась она.

Показалось Николаю, будто они на базарной площади в воскресное утро. Лю-юду круго-ом! Все на них смотрят. Замирая, повел взглядом. К яви вернула Глашка; она первая опамятовалась, ухватив за руку, потащила.

— Пойдем лесом, кругом… Вернемся домой проулками…

Странно, меж желтыми стволами сосен виднее, чем у школы. Шли, касаясь локтями. Не говорили. Просто так шли и шли.

— Завтра уезжаю с папой в Городню. После вступительных экзаменов вернусь на немного… Сходим еще в школу? Лесом, а?

— Я тоже уезжаю.

— Куда?

— В Николаев. В морскую школу… Военно-фельдшерскую.

— Фи! Скатертью дорога! — она крутнула бантами и побежала, загребая песок, к своей калитке.

Вот такая Глаша понятна ему.

Николай сдержал слово — ездил в Николаев. Отец не противился. Выделил долю из месячного заработка, упросил знакомых машинистов, чтобы те в Бахмаче пересадили его на кременчугский поезд.

— А там рукой подать, — напутствовал Александр Николаевич сына, усаживая на товарняк. — Язык до Киева доведет.

Обговорили, коль примут, он приедет домой на денек.