Не проходите мимо. Роман-фельетон

Можаев присел.

— Очень странные у вас друзья, юноша. Это знаете кто? Рекордсмен потерь! Чемпион рассеянных! Мой кошмар! Стихийное бедствие!

— Да мы всего девять дней в вашем городе, — сказал Юрий. — И мой товарищ, по имеющимся у меня сведениям, вполне нормальный человек… Потери — они бывают у всякого… Но насчет рекордов не слышал… Может, вы путаете его с кем-либо?

— Нет, — шлепнув тюбетейкой о стол, сказал директор. — Я не преувеличиваю и не путаю. Я даже знаю его фамилию — Благуша! Верно? Так вот — это загадка природы. Он ходит к нам восемь дней подряд. Вчера и позавчера был два раза. Надя часто бывает в разъездах, так что я заменяю ее на выдаче вещей. И вот сижу, приходит он. Озирается растерянно по сторонам… Видит меня и очень смущается. Я его спрашиваю: «Что вы потеряли, молодой человек, и что вы хотите найти?»-Он смущается еще больше и говорит: «Зонтик».

— Зонтик? — изумился Юрий. — Это занятно. Мартын под зонтом — феерия!

— Да, да… Зонтик. Я записываю, где произошло событие, когда… Он путается… Наконец все оформляем. «Зайдите завтра, — говорю, — зонт будет ждать вас». Ваш друг приходит на следующий день — Нади снова нет, снова сижу я. Калинкина уезжала в автобусный парк — получить забытые в течение дня вещи. Вы думаете, нас только двое сотрудников? Нет, все жители города — наши работники… В Красногорске вы можете оставлять вещи, как в собственной квартире, — никуда они не пропадут… Так вот, приходит этот… друг… Я, знаете, в шутку его спрашиваю: «Опять потеря?» Он как-то очень вяло говорит: опять, мол, и опять зонтик… Понимаете? Уже два зонтика! Заполнили карточку — он уходит. На следующий день та же картина. Надя поехала отдавать вещи одному инвалиду — потерял человек часы, сам передвигается с трудом, мы обслуживаем таких на дому… А у меня на столе — груда калош. Был, знаете дождь накануне; в такие дни у нас косяком идут калоши, плащи, зонты… И выясняется, ваш приятель забыл калоши… На следующий день — чемодан. Потом — пудель по кличке Эскалоп, потом…

— Подождите, — сказал Юрий, — у меня завихрение мыслей… Этого не может быть… Пудель… калоши… Бред!

— Конечно, бред! — радостно вскричал директор. — Ведь ни одной из этих потерь мы ему не смогли вернуть… Понимаете — ни одной! Ладно, Эскалоп мог сбежать. Это, так сказать, проходит по рубрике «самодвижущегося имущества»! Но все остальное? Мистика! У нас в городе процент честности растет из года в год. Сейчас он равен девяноста пяти. Это значит, что из ста заявок об утерянных вещах мы удовлетворяем девяносто пять. А сейчас из-за вашего друга у меня вся статистика полетела кувырком… Из-за этих процентов уже звонили из прокуратуры. Выходит, какая-то шайка появилась в городе!

Десять заявок вашего приятеля сбили процент честности на восемь процентов! Кроме тою, мой потерянный аппетит и мой пропавший сон. Эти вещи — вы еще, может быть, не знаете, но я-то в курсе — найти и вернуть гораздо труднее, чем пару калош…

Директор поник в кресле. Тюбетейкой, как пресспапье, он промакнул вспотевший лоб.

— Сейчас мы развяжем этот узелок, — сказал Юрий вставая. — Мы устроим небольшой допрос, а если понадобится, то и очную ставку. Кстати, почему ваше учреждение называется «камерой»? Как-то несимпатично. Вы приносите людям радость, и вдруг — камера!..

Юрий вышел из аквариума. Надя и Мартын оживленно беседовали. Девушка смеялась.

— Простите, — сказал Юрий, — но у меня к тебе, Март, есть один разговорчик.

— Разумею, хлопче, — пробасил Мартын, радостно улыбаясь, — директор журился, верно? Ну, да мы сейчас с Надеждой все выяснили, я признал свои ошибки и лично все объясню руководству.

Мартын поправил очки и пошел за перегородку.

— Ничего не понимаю, — Юрий развел руками, — в чем дело?

Надя лукаво поглядела на стеклянную стенку директорского кабинета:

— Мартын сам вам все расскажет. Не волнуйтесь — конфликт исчерпан.

— Ну что ж, — произнес Юрий, закуривая трубку. — Я могу вытерпеть минут пять… Но не больше, потому что нераскрытая тайна не дает ни о чем думать, лишает человека работоспособности…

— А вы пришли к нам как на рабочий объект? — спросила Надя.

— Ого, — удивился Юрий, — вы уже усвоили нашу профессиональную терминологию? Не иначе, как Мартын тайком от меня проводил с вами индивидуальные консультации!

Надя хотела что-то сказать, но в это время входная дверь распахнулась и в камеру вкатился шарообразный мужчина с глянцевитой головой, немного исчерченной на затылке химическим карандашом.

— Поплавок Иннокентий Петрович, русский, девятьсот одиннадцатый, да, нет, не состоял, не имею, служащий, начальник отдела кадров Обллромкожсоюза. — Он перевел дыхание и продолжал: — Если вы мне, более или менее, поможете, я буду очень благодарен…

— Не узнаете знакомых, Иннокентий Петрович, — сказал Можаев, приготавливая к съемке камеру. — Можаев Юрий, русский, оператор кинохроники, не состоял, холост, не имею…

— А-а, — равнодушно протянул Поплавок, — привет! Я вас, более или менее, помню. Но, простите, очень спешу. Так вот, гражданочка, потерян…

Поплавок оглянулся подозрительно — не подслушивает ли кто? — и тихо договорил:

— …ключ от сейфа…

Затем он повысил голос и принял ораторскую позу:

— Понимаете, что может произойти, если этот инструмент попадет в чужеродные руки? Надо быть бдительным! Ни в коем случае не отдавайте и не показывайте такой ключ никому. У меня есть доказательства, что он мой. На нем номер— я вам его сообщу сугубо секретно… И он еще на коричневом шнурке… С зазубренной, более или менее, бородкой…

Надя достала из ящика ключ на коричневом шнурке.

— Ваш? Лежит уже несколько дней. Попрошу паспорт…

— Как? Нашли? Не может быть!.. Люди находят чужую вещь и все-таки ее возвращают… Это, более или менее, удивительно.

Пока Юрий искал точку съемки, Надя уже оформила выдачу ключа изумленному людской честностью товарищу Поплавку. Но Иннокентий Петрович не уходил. Он пошарил взглядом по полкам, осмотрел коллекцию зонтов и калош, потом поглядел на пачку папок, лежащих в углу.

— Простите, — произнес он, — а может быть, нашли случайно и мою лекцию? Она переплетена в синий картон.

— Случайно у нас ничего не бывает, — веско сказала Надя. — Раз вещь утеряна — она поступает к нам. Тут есть одна синяя папка… Вот, взгляните: докторская диссертация «Девятилетний опыт наблюдения за взаимоотношениями кошки (felis maniculata domestica) и мышки (mus muskulus)».

— Это, более или менее, не мое амплуа, — пробормотал Поплавок.

— А кандидата, — добавила Надя, закрывая папку, — этот автор получил, наверное, за хорошие взаимоотношения с членами ученого совета… Как называется утерянная вами лекция? Может, ее будет легче отыскать по внутренним, так сказать, признакам, а не по внешним.

— О бдительности, — важно сообщил Поплавок, подозрительно поглядывая на трещащий в Юриных руках аппарат.

— Не поступила еще.

— Будьте здоровы, — сказал Поплавок, выкатываясь из камеры.

— Веселый кадр я схватил, — довольно произнес Юрий. — Как по заказу… Потерянная лекция о бдительности… Здорово!

— Да, веселый кадр, — повторила Надя многозначительно.

Можаев взглянул на девушку и проследил за ее взглядом. Надя смотрела на перегородку. И Юрий увидел, как директор камеры радостно обнимает Мартына.

— Печально, — сказал Юрий, — когда все вокруг в курсе событий, а ты один находишься в неведении… Морально тяжело…

Стекло не пропускало слов, и все происходящее в кабинете-аквариуме походило на немое кино: безмолвные объятия, попытки лобзаний.

— Если, Надя, вы мне сейчас все не расскажете, — пригрозил Юрий, — то я сниму вас таким образом, что ни один зритель не признает вас красивой. Вы в моих руках, учтите.

Надя рассмеялась.

— Мартын наделал глупостей. Он, не сговариваясь со мной, несколько раз заходил сюда. И заставал директора. У Мартына не хватило смелости сознаться, что он заходит по личному вопросу, и он придумывал потери. А сегодня, когда вы пришли, я увидела, как директор смотрит на Мартына, мне стало страшно. Я допросила вашего друга, и он во всем сознался… Он, оказывается, не придавал значения своим заявкам…

— Ну, мы от вас так просто не отстанем, — сказал Юрий. — Сейчас Мартын освободится из начальственных объятий, и мы продолжим съемку…

Фельетон тринадцатый. Аргонавты

— Местное время восемь часов две минуты, — любезно предупредило радио. — Начинаем передачу для членов-корреспондентов Академии наук. Слушайте, товарищи члены-корреспонденты, песни из кинофильмов.

Мощные молодые голоса дружно ухватили мелодию:

— Мы парни бравые, бравые, бравые…

Но, несмотря на ранний час, под вокзальными сводами студии царил оживленный гомон: отправлялся в экспедицию очередной кинообоз. Возглавлял его сам Протарзанов.

— Пора в путь-дорогу, — призывало радио, — в дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю…

— Пора, давно пора, — бормотал Гиндукушкин, заглядывая в перечень предметов, необходимых для внестудийного творчества мэтра. — Папах бараньих — двадцать шесть… черкесок обычных — десять… черкесок парадных — двадцать… бурок черных — пять, бурок белых — пять, бурок сивых… сивых… сивых… Где сивки-бурки? — гаркнул Власий и ринулся к складу бутафории.

На экипировку протарзановской группы была брошена половина студии. Верному Гиндукушкину доверили один из важнейших участков: реквизит и личные вещи мэтра. В дорогу брались неизменные папиросы любимой фабрики «Борнео», складной стульчик и походный бочонок с коньяком, достигшим совершеннолетия. Протарзанов в командировках всегда старался обеспечить себе максимальный комфорт. Дабы не чувствовать оторванность от дома, мэтр возил с собой скотч-террьера по кличке Чита, портативную грелку и плетеную кушетку.

…В своем неизменном мохнатом от выпирающего подкладочного волоса пиджаке редактор сценарного отдела Константин Шишигин двигался по студии. В Костином сердце кипели страсти. Получив из Красногорска письмо от Можаева и Благуши, он отправился прямо к директору студии товарищу Фениксову. Перед Шишигиным носились страшные видения: в номере красногорской гостиницы сидят, изнывая от безденежья и беспокойства, всеми забытые молодые операторы. Юрий насквозь прокоптился табачным дымом. Мартын же расстроен так, что утратил аппетит и тощает с каждым часом.

— Как жизнь в искусстве? — подобострастно подхватил Шишигина под руку Гиндукушкин.

— Минуточку, — не отрывая глаз от текста, фыркнул Шишигин. — «Аппарат панорамирует. Крупным планом — станок. Он вертится. Стружка, как локон Вали, вьется из-под резца. «Я люблю тебя, Валентина!» — шепчет Володя, довыполняя двухсотый процент плана. Затемнение…» A-а, здорово, Власий! — сворачивая сценарий, вяло произнес Шишигин. — ? Какой у тебя протарзанистый вид!

Одет Гиндукушкин был действительно а-ля мэтр. Искрился светлый и жесткий, как оцинкованное железо, костюм. На щуплой ассистентской груди болтался новый галстук леопардовой масти.

— А как же! — самодовольно усмехнулся Власий. — Мы с мэтром едем на большой сюжет. Спецзадание! Я готовлю отъезд. А вы чем-то расстроены?

— Предвкушаю удовольствие от свидания с Фениксовым. Получил из Красногорска восторженное письмо от операторов: ребята без денег, сценарий просто находка для документалистов — сплошная фантастика…

Гиндукушкин изобразил на лице самое глубокое сочувствие.

— Ай-ай-ай! Какая неприятность! Но Фениксов в ней разберется!.. Многие не ценят товарища Фениксова! А ведь это выдающаяся личность! Я случайно знаю его биографию. Он был брандмейстером, заведовал горводопроводом, выпускал духовые инструменты… Прошел огонь, воду и медные трубы! Ничего каламбурчик, а? Гиндукушкин еще может, а?.. Словом, Фениксов умеет устраиваться! Хотите, расскажу такую потеху! Но между нами, конечно… Когда он заведовал пожарами где-то в провинции, то устроил юбилей собственной каланчи. И вдруг во время фейерверка вспыхнули обозные бочки. Пожарная часть сгорела дотла. Оказывается, в бочках хранился чистый спирт. Юбиляры держали его про запас с разрешения любимого брандмейстера. В результате расследования погорели все. А возродился из пепла един Фениксов.

— Ого! Какие милые новости, — удивился Костя. — И никто к нему до сих пор не применил противопожарных мер?.. Ну, а ты что же держишь свою информацию в кубышке? Ведь молодые следователи мечтают по ночам о таких фактах!

— A-а, — махнул ручкой Гиндукушкин. — Кому это нужно— совать нос в старое биографическое белье? Мне это нужно больше всех, что ли? Мое дело — сторона! Но вы слушайте дальше… Фениксова перебросили на завод газированных вод.

— Ну, а когда же он устроился выдающимся деятелем киноискусства? — осведомился Шишигин.

— Не кощунствуйте! — взмолился Гиндукушкин и тревожно огляделся по сторонам. — Это же все-таки наш общий любимый директор!.. Перед тем как перейти на студию, он уже работал по искусству. Командовал фабрикой духовых инструментов. Там под руководством Фениксова изобрели полировальную мазь «Фениксин». Она придавала медным трубам солнечный блеск. На инструменты, обработанные этой мазью, можно было смотреть только через копченое стекло. И подумайте, на этих трубах Фениксов чуть не вылетел в трубу… Хорош каламбурчик? Гиндукушкин еще может, а? Трубы блестели, но не играли!.. Весь изобретательский коллектив погорел ярким пламенем, а Фениксов возродился! Несгораемая личность! Но это между нами, а то еще впутаешься во всю эту историю…

— Пресса плачет по таким фельетонам! — подытожил Шишигин. — А ты, вместо того чтобы об этом написать…

— Не в нашу ли многотиражную газету? — прищурился Гиндукушкин. — Подумаешь, авторитетный орган! А потом мне что, больше всех нужно? Я человек маленький. Простите, у вас торчит волосочек!

И почтительно, двумя пальчиками выдернув из редакторского пиджака пучок конского волоса, ассистент-адъютант умчался в неизвестном направлении.

— Надо проверить материал! — задумчиво пробормотал Костя.

Перед тем как проникнуть к Фениксову, Шишигин долго и безрезультатно укладывал свои дикорастущие кудри. Костя знал, чей взгляд он встретит, и ему очень хотелось быть красивым.

— Сегодня я решил достигнуть высшей власти, — молвил Шишигин, входя в приемную, где сидела секретарь директора Феня. — Как вы думаете, Фенечка, достигну?

— Торопитесь, — учтиво ответила Феня и поглядела на Костину шевелюру, которая на глазах приобретала обычный лохматый вид. — И вообще у него пониженное настроение: готовит доклад для творческой конференции «Практическая повседневная помощь молодым специалистам».

Когда Шишигин вошел в директорские апартаменты, Фениксов что-то нервно диктовал. Сизый, как струйка дыма, хохолок «несгораемого» руководителя вибрировал. При виде Кости глава студии быстро замахал бумажкой: «Зайдите завтра!» — и продолжал, обращаясь к машинистке:

— «…Так же, как о молодых режиссерах, мы ежечасно и ежеминутно заботимся о молодых операторах».

— Стоп! — произнесла машинистка. — Кончилась страница!

Шишигин воспользовался паузой и быстро изложил суть дела.

— Срываются? Съемки? — встревоженно пробормотал Фениксов. Он задумался на мгновение, и вдруг лицо его просияло: — Я это предвидел!

— Но ведь операторы не виноваты, — загорячился Шишигин. — Бомаршов напутал в сценарии… Молодым надо помогать!

— Продолжим, — сказала машинистка.

— «…Прежде всего мы обеспечиваем их полноценными, доброкачественными, высокохудожественными сценариями», — бубнил Фениксов. — Значит, наши юнцы жалуются на самого Бомаршова?! Что еще им нужно? Толстого Льва им нужно? Продолжаем. «…Активно способствуем интенсивному росту дарований, смело оказываем творческое доверие, поручаем самостоятельные сюжеты, поощряем дерзания и новаторство…» Я всегда против того, чтобы неоперившимся юнцам доверять самостоятельные задания. Студия не может рисковать. Кино не альпинизм! Сообщи же им, чтобы немедленно прекращали съемку и присоединялись к группе Протарзанова. Она будет где-то там, рядом. Вы всё поняли?

Директорские пальцы нервно пробежались по бумажкам.

— Я вас, кажется, наконец-то понял, — дерзко сказал Шишигин и вышел из кабинета.

«Не повезло ребятам! — рассуждал Костя. — Эх, если бы все у нас делалось так, как пишется в докладах! Придется ребятам сообщать печальные вести… Может, позвонить им в Красногорск? А как угадать точное время, когда они будут в гостинице? Мотаются где-нибудь на съемках… И потом лично сообщить друзьям о неприятностях у меня язык не повернется. Лучше напишу. И пошлю вместе с деньгами».

— Знаете, Костенька, — драматически зашептала Феня, — я хочу с вами кое о чем посоветоваться. Как с редактором.

— И вы пишете сценарии? — ужаснулся Костя. — А вы мне так нравились!

— И хочу нравиться в дальнейшем! — заявила Феня. — Я говорю с вами не как с деятелем сценарного отдела, а как с редактором нашей многотиражки. Костя, у нас происходят таинственные истории. Вчера я работала вместо Зои — я ей была должна одно дежурство. Фениксов дал мне для регистрации свое заявление по поводу фильма «Тише едешь — дальше будешь». Ведь директор на худсовете не высказывается, как вы знаете. Заявление резко отрицательное. А сегодня он передал второе заявление о той же картине — абсолютно положительное. Чудеса!

— Подождите… подождите… Значит, вчера… так… А сегодня… Увлекательный сюжет! Но раньше таких случаев не бывало? Тогда материалов для выводов еще маловато, — произнес Костя, в задумчивости вытаскивая из борта пучок волоса. — Знаете что? Выясните все детали. Тогда подумаем и о фельетоне. Он может прозвучать! И раз навсегда учтите, Фенечка, я люблю вас вообще, а за веснушки в частности…

Фенечка отмахнулась, дернулась плечиком и зарделась так, что веснушки на ее лице исчезли.

…О Фениксове недаром бродили самые фантастические слухи. Его проницательность казалась сверхъестественной, а непогрешимость — легендарной. Когда на художественном совете разгорались страсти, директор бывал молчалив, как немой кинофильм. Ежели обстоятельства складывались так, что необходимо было выразить свое руководящее мнение, то Фениксов, отказываясь от слова, пояснял:

— Устный экспромт может быть истолкован превратно. Свои личные соображения я приобщу к стенографическому отчету позже… в письменной форме.

И тут начиналось самое таинственное, самое непостижимое! Оценка Фениксова всегда совпадала с мнением вышестоящей инстанции! Если главк критиковал решение худсовета, директор предлагал поднять протоколы. И, ко всеобщему удивлению, демонстрировалось его собственноручное заявление, которое в принципе соответствовало мнению начальства. На документе стояла виза секретариата, доказывающая, что бумага подшита на следующий же день после заседания, как и обещал Фениксов.

Директор постоянно оказывался прав. Так случилось, когда забаллотировали фильмы «Первая зарплата», «Два конца, два кольца», «Третичные признаки». Так было, когда подняли на щит картины «Четыре угла», «Пятое колесо»…

Робкие попытки научно-естественного толкования Фениксовой непогрешимости разбивались в пух и прах. Прозорливость нового директора стала притчей во языцех.

…На студии продолжался аврал. Через вокзальный вестибюль тащили, катили и вели передовую кинотехнику. Тут можно было встретить прожекторы всех видов и родов. От маленьких, как детские барабанчики, до громоздких, величиной с полковую кухню. Самый большой прожектор называли «Племянником солнца». Он съедал электроэнергии на такую сумму, что за эти деньги иная студия могла бы снять полнометражную цветную ленту. Когда «Племянника» включали, все лампочки начинали светить вполнакала. Осветителям, состоящим при этом агрегате, выдавали спецмолоко: они были приравнены к рабочим горячих цехов.