Господин горных дорог

Иорданская Дарья Алексеевна

Господин горных дорог

   По дороге сна - мимо мира людей; что нам до Адама и Евы,

   Что нам до того, как живет земля?

   Только никогда, мой брат-чародей, ты не найдешь себе королеву,

   А я не найду себе короля.

   Хелависа

1. Чужак

   Ты чужой, ты другой, ты не мой, не любый.

   Но подожди, за окном идут дожди, не ходи, не думай.

   Хелависа

   Была середина месяца хветродуя-младшого*, который горожане называют октябрином. Не середина даже, а почти начало - день святого Нонуса, защитника путешествующих. Именно поэтому жители Загоржи - маленькой горной деревушки - открыли ворота и впустили путника. Юноша был оборван, промок насквозь под проливным дождем, почти неспособен был связно говорить от усталости, но тем не менее крепко прижимал к себе какой-то завернутый в мешковину инструмент, похожий на шатту. Чужаков в Загорже не любили, но святого Нонуса лишний раз гневить не хотели, так что привели мальчишку в покосившийся домик деревенской ведьмы. Старуху Летцу в деревне побаивались, ее молчаливая и мрачная внучка Кела и вовсе была бесовским отродьем, но кто лучше бесов знает, что делать с чужаком?

   Юношу положили на стол в горнице и низко поклонились, взглядами умоляя ведьму взять на себя заботу о путнике. Кто-то из крестьян догадался послать сына домой за кувшином масла, баклажкой молодого вина и полукружьем сыра. При виде подношения старуха смилостивилась и скупым кивком позволила оставить чужака у нее. Едва крестьяне удалились, Летца первым делом сунула нос в кувшин и флягу. Масло ее удовлетворило, а вино она обозвала кислятиной. Только потом при помощи внучки ведьма занялась бесчувственным путником.

   Он был совсем юн и чересчур, кажется, изнежен. Кожа была гладкой, как у девушки, а руки никогда не знали холодной воды, ветра и работы. Кела, занявшаяся по молчаливому приказу бабки смешиванием лекарства, разглядывала путника со смесью стыда и зависти. А еще - с досадой, потому что чужак был красив, особенно в сравнении с любым из деревенских. Засмотревшись на постепенно открывающееся ее глазам мужское тело, Кела почти забыла про снадобье.

   - Кончай глазеть, бесстыдница! - Летца потянулась за своей суковатой клюкой. - Ой, получишь у меня, девка!

   Кела потупилась и принялась растирать в ступке травы с удвоенной силой, подгоняемая ворчанием старухи.

   - Пользы от тебя никакой. Если бы тебя, как мать твою, хворь взяла, лучше б было!

   Кела, много лет молча сносившая такие замечания, только вздохнула. Лекарство было готово, осталось только вскипятить порошок в воде. Пока она, отвернувшись к печи, помешивала варево, старая ведьма ловко переодела чужака в длинную грубо тканую рубаху и принялась смачивать ему виски и запястья пахучей жидкостью.

   - К завтрему очнется, - важно сказала Летца, сощурясь оглядев бесчувственного путника. - Иди спать, Кела, дальше я сама.

   Девушка привыкла к тому, что бабка выгоняет ее, собираясь колдовать. Старуха придумывала самые фантастичные доводы, но Кела подозревала, что Летца просто боится. Колдовство на самом деле было весьма невзрачным и прозаичным, и Кела вполне могла растрепать об этом в деревне.

   Несмотря на ветхость, дом ведьмы был с довольно высокой надстройкой-чердаком, где у трубы на тюфяке спала Кела. Так она могла не мозолить лишний раз глаза бабке. На чердаке было темно, свет проникал только через щели в крыше. Наощупь разыскав лампу, Кела запалила ее и опустилась на тюфяк. Обычно она читала перед сном что-нибудь из душеспасительных книг, данных отцом Афонием, но сейчас так устала, что сил хватило только раздеться. И Кела уснула, как убитая.

   Чужак пришел в себя к полудню; Кела уже успела переделать все дела по дому и приготовить обед. Едва открыв глаза - васильково-синие - юноша повел носом и скривился.

   - Где я? - спросил он слабым, но все равно неприятно надменным голосом.

   - Это Загоржа, - с вежливой улыбкой ответила Кела. - Наши мужики нашли вас у самой деревни и принесли сюда.

   - Воды.

   Кела подошла к лавке с ковшиком. Сделав глоток, чужак брезгливо отер губы и сел.

   - У вас вся деревня такая? Как хлев?

   Кела вспыхнула, стукнула ковшиком об стол, расплескав воду, и отошла, громко топая, к печи.

   Чужака звали Григором, и он шел из Усмахтского княжеского университета домой, в город Ланг, расположенный по другую сторону гор. Вернее - ехал, но лошадь его задрали волки еще на перевале, а Григор спасся только чудом и сумел дойти до Загоржи. Деревенские сторонились его, тем более, что день Св. Нонуса прошел. Только отец Афоний заговаривал с чужаком, но так священник все время пытался безуспешно показать прихожанам добрый пример. Григор в свою очередь смотрел на крестьян с холодным презрением.

   Оправлялся он быстро, и уже в седмицу* был готов отправляться в Ланг. С утра пораньше Григор заявился в дом старосты с требованием дать провожатого через горы. Божка был человеком мягким до трусливости, но наглости не терпел. Да и горожан особенно не жаловал. Так что староста изобразил почти правдоподобное сожаление.

   - Поздно, сударик. До Нонуса-Ветрянника еще через горы ходят, а позже - нельзя никак. Сам Господин горных дорог* выходит и всю зиму по горам путешествует. Нельзя выходить. Я своих людей на откуп Господину не дам.

   - Что еще за глупые суеверия?! - разозлился Григор.

   Тем же вечером озабоченный староста посетил старуху Летцу, прихватив преличествующую случаю четвертину мясного пирога и кринку со сметаной. Ведьма молча указала Божке на лавку, сунула сметану в ледник и неторопливо раскурила трубку-носогрейку.

   - Ты хочешь знать, что нам делать с чужаком, - утвердила она.

   Божка кивнул.

   Старуха вытащила из покрытого закопченной росписью сундука мешочек и высыпала на стол бабки. Их было множество - самых разных форм и размеров, украшенных насечками и полустертыми рисунками. Набрав бабок в две полные горсти, Летца забормотала что-то, потом трижды плюнула и разжала пальцы. Оглядела получившийся рисунок.

   - Сделай, как восемнадцать лет назад, староста, - сказала ведьма, закончив читать. Давно пора нам получить заступника в горах.

   - И на ком я его, по-твоему, женю, старая? - насторожился Божка.

   Летца ухмыльнулась.

   - Да хоть бы на моей Келе. Спору нет, она не такая красотка, как твоя Жана, но тоже кой чего стоит. Да и вообще - в браке, что в могиле - все едино.

   Староста неловко кашлянул. Идея ведьмы ему нравилась, к тому же он привык слушать советов Летцы. Конечно, отец Афоний попытается вмешаться, но он человек пришлый, местных заводов не понимающий.

   Божка поднялся и отвесил ведьме поклон.

   - Спасибо за совет, матушка. Готовь Келе приданное и подвенечное, пойду к чужаку - разговаривать.

   Григор воспринял предложение старосты спокойно, просто сразу же ответил отказом.

   - Помилуйте, господин! Божка поднял руки. - До весны вам через горы не пройти, ничего уж не поделаешь. Да и оставить просто так мы вас не можем. Деревня у нас небогатая, жители не поймут, если я чужака пригрею. Вы уж простите, господин. А женитесь на нашей девке, вроде и не чужой уже.

   - И кого вы мне намерены подсунуть? - нахмурился Григор. - Местную конопатую дурнушку?

   - Что вы! - староста всплеснул руками. - Кела! Она, понятно, не сравниться с городскими кралями, но собой недурна.

   - Внучка этой сумасшедшей старухи?

   Григор усмехнулся. Конечно, для деревенских, да и для городских красавиц Кела была чересчур худа, но дурнушкой ее не назвать. Ко всему в девушке привлекали волосы - густые, длинные, оттенка темной меди.

   - Пожалуй, я согласен, - кивнул Григор.

   Согласием Келы никто интересоваться не стал. В назначенный день - откладывать особо не стали и решили сыграть свадьбу вторицей* - девушку обрядили в богато вышитый наряд. Деревня была невелика, так что свадебный поезд добрался до домика Летцы пешком. Впереди сват - сам староста - чуть поодаль хмурый жених, в своем черном городском платье, украшенном лентами. От его надменности Келу просто трясло.

   - Стерпится-слюбится, - назидательно сказала Летца.

   Она, не смущаясь внучки и почтенных крестянок-мамок, сгребала в сундук свои вещи. Ведьма не пожелала мешать молодым, и тут как раз кстати староста выделил ей новую избушку "за дельный совет". В этом крылось что-то неприятное, злое, у Келы аж закололо кончики пальцев. Или это из-за жесткой вышивки на переднике, в который она вцепилась?

   Свадебная церемония почти не отпечаталась в голове у Келы. Только недоумевающие глаза отца Афония и странный блеск глаз чужака. Теперь - ее мужа. Он поцеловал ее, как того требовал обычай, и губы были холодные. Кела обмерла.

   На свадебный пир староста не поскупился, тем более, еды этой осенью было вдосталь. Хотя Летца и пророчила суровую злую зиму, а свадьбу чужака сыграли на славу. К вечеру молодых проводили до покосившегося домика ведьмы - бывшего домика ведьмы - и оставили. Кела замерла у окна, стараясь не оборачиваться. Из лавок, досок и ароматных набитых травой тюфяков, как и положено, собрали брачную постель. Без сундуков и утвари было бы пусто, но проклятая кровать занимала почти всю горницу. А на том малом свободном месте, что оставалось у печки, стоял Григор, медленно раздеваясь.

   - Иди сюда, - холодно приказал он.

   И как только чужак мог показаться Келе красивым? Он был надменен и изнежен, и глаза у него были злые. Защищаясь, Кела обхватила себя за плечи - как нелепо - и прижалась к стене. Чужак обогнул кровать и подошел к ней. Руки у него были с узкими кистями и тонкими пальцами, как у болотного закликуши*. Сначала на пол полетел венчальный венок, а когда руки потянулись к застежке платья, Кела завизжала.

   - Ты должна слушаться меня, жена, - скривился Григор. - Снимай платье и иди в постель.

   Взгляд у него был такой холодный и жуткий, что Кела поспешила подчиниться. Она расстегнула крючки свадебного наряда, сняла нижнюю юбку и, крепко зажмурившись, юркнула под одеяло.

   Григор был настойчив, почти жесток, и руки и губы его были ледяные, словно у мертвеца. Когда пытка закончилась, Келе оставалось только лечь на край постели, чтобы оказаться подальше от мужа, и заглушить рыдания подушкой. Вот дыхание Григора выровнялось, и стало понятно, что он спит; Кела осторожно встала, прокралась к печке. Летца, пусть и неохотно, обучила внучку кое какой ворожбе. Вот трава ворочай, с ней можно приворожить любого. А эти голубоватые невзрачные метелки - сильнейший яд, горная смерть. Даже нескольких мелких веточек хватит, чтобы человек, пусть самый сильный, умер в мучениях. Кела помяла горную смерть в руках, после чего с отвращением вышвырнула за дверь. Что это она, в самом деле?!

   Да, семейная жизнь с чужаком не сахар, но мысли об убийстве больше не приходили в голову Келе. Ни днем, когда под презрительным взглядом мужа она пыталась вести их скудное хозяйство, ни ночью, когда она вынуждена была терпеть его ласки. Хветродуй-младшой следом за луной шел на убыль, приближалась Духова ночь, когда наступает зима и Дикая охота* с разбегу выезжает на свои угодья.

   Отец Афоний называл этот порубежник днем Всех Святых и корил горожан за темноту и суеверие, ведь святые завсегда спасут страждущих от бесов. Крестьяне торопливо крестились и продолжали мастерить обереги. За полседмицы до Духовой ночи Кела взяла баночку с белой краской и принялась поновлять защитный знак над дверью.

   - Неужели нечисть осмеливается тронуть ведьму? - услышала она голос Григора.

   Чужак - ее муж - сидел на крыльце, следя глазами за извилистым путем кисти.

   - Писание говорит, что черти уносят душу ведьмы в ад, - по возможности любезно ответила Кела.

   - Вы здесь не верите в Писание, - возразил Григор. - Верите черт знает во что.

   Кела сделала последний завиток и начала спускаться, но одна из ступенек, видимо, совсем прогнившая, обломилась. Выронив банке, Кела со вскриком попыталась нащупать опору. Холодные крепкие руки вовремя подхватили ее. Вид у Григора был немного разозленный.

   - Убиться вздумала... жена?

   Он никогда не звал ее по имени. Кела выпуталась из цепких объятий и взялась за лестницу. Три ступеньки и впрямь превратились в труху. Их нужно было заменить еще летом, но руки не доходили. Кела убрала лестницу в сарай, кое-как собрала с дороги разлившуюся краску и ушла готовить обед. Даже забыла поблагодарить мужа, хотя было за что.

   В Духову ночь, чтобы высказать свое расположение, староста позвал Григора на праздник последнего Костра. Даже прислал в дом красивые одежды, вызвавшие у Григора привычную брезгливость. Тем не менее, Кела отгладила их, разложила на лавке и отправилась спать.

   Григор в эту ночь не трогал ее, можно было бы отдохнуть, но сон как назло не шел. А стоило забыться на несколько минут, начинались кошмары. Уже под утро пригрезилось огромное маковое поле, а посреди него - страшное пугало с головой-тыквой. Оно покачивалось на ветру, скрипя, и глаза у него горели, как уголья. И вдруг оно завращало глазами и взревело: "Какова мать, такова и дочь!". Кела подскочила, вытирая с лица пот. Было еще темно, и Григор крепко спал, свернувшись под одеялом калачиком. Черты его лица заострились, как у покойника, отчего Келе стало страшно. Она коснулась щеки мужа, чтобы убедиться, что он живой и настоящий, а не подменок-чурбан. Хотя, он и так чурбан.

   Прикосновение разбудило Григора, и он удивленно заморгал.

   - Ты чего? Что тебя напугало?

   Неужели он так хорошо видит в темноте? Или просто угадал в ее действиях страх, а не, скажем, похоть? Кела быстро отдернула руку и отодвинулась.

   - Мне приснился дурной сон. Просто хотела убедиться, что ты жив. Что не покойник.

   - Разве ты не этого хочешь, а, жена? - усмехнулся Григор.

   - Вовсе нет, - Кела надулась и поспешила отвернуться.

   На плечо ей легла привычно холодная узкая ладонь, мягко пожимая, и Григор прошептал в самое ухо:

   - Сны, это сущие пустяки. Вот маковое поле, скажем, к дождю. А тыквенная голова - к граду по числу семечек.

   Проваливаясь во внезапно надавивший на глаза сон, Кела еще успела удивиться, - почему муж говорит именно о маковом поле?

   Зажигать последний костер ходили только мужчины, женщины же оставались в деревне, готовить праздничный ужин: тыквенную кашу, маленькие плетеные хлебцы и особенную осеннюю похлебку. Дождь шел с рассвета, путь в горах стал особенно опасен, и к вечеру Кела убедилась - она до смерти боится. Предчувствие мучило ее, и Кела почти побежала к старухе Летце, но заставила себя успокоиться. Маковое поле к дождю сниться, это точно.

   Мужики вернулись за полночь, и тянуло от них каким-то показушным горем, за которым скрывалось веселье. Первым делом они подошли к дому Келы и буквально бухнулись ей в ноги.

   Григор не удержался на особенно опасном переходе и сорвался в ущелье. Даже тело не смогли загоржане принести бедной вдове.

   Ноги Келы подкосились, и она не сразу поняла, что, задыхаясь, безудержно и беззвучно рыдает.

   Примечания:

   * Хветродуй-младшой (народн.), октябрин (офиц.) - название месяца, приблизительно соответствующего нашему октябрю.

   * Седмица - здесь - седьмой день недели. Иногда употребляется для названия всей недели

   * Господин горных дорог - дух, хозяин гор, зимой выезжающий со свитой призраков. По преданию куритских горцев только с его помощью можно находить безопасные тропки в горах

   * Вторица - второй день недели

   * Болотный закликуша - нечисть, которая по поверьям куритцев проживает в болотах. У них очень длинные цепкие пальцы, позволяющие держаться за тончайшие былинки. Завлекает в топь путников

   * Дикая охота - сонмище призраков, выезжающее зимой. Здесь - под предводительством Господина горных дорог