Призрак гнева

Конунг обвел глазами толпу домочадцев, дружинников и слуг, устроившихся подле, кто на лавках, кто на соломе прямо на полу. Скупой свет светильников делал лица людей угрюмыми и темными.

Стены дрогнули под натиском бури.

— Скольких они убили-то? — снова спросил конунг.

— Никого, родич. Как я им велел сдаваться, так они и сдались. Да вот еще, это было у них, — русобородый по имени Сигурд протянул конунгу меч. Торгрим взялся за рукоять, и зеркало клинка полыхнуло колдовским огнем. Подняв меч, конунг рассек им воздух.

— Спасибо, Сигурд, — его лицо изобразило улыбку. — Знатная вещь. Испробую нынче же вечером. Ну, а теперь — теперь давайте мне этих сюда, — Торгрим махнул рукой. Пленников тут же вытолкнули к очагу. Они очутились перед конунгом посреди людского кольца, со скрученными за спиной руками.

Торгрим Железный Лоб взглянул на чужаков. Лицо, обрамленное короткой темной бородой, казалось непроницаемым.

— Ну что, мазурики? — промолвил он. — Попались?

Пленники молчали. Ветер выводил под крышей дикую песню. Конунг провел ладонью по сияющей поверхности клинка.

— А может, мне прямо сейчас его и испробовать? — его карие глаза остановились на младшем пленнике. Юноша не отвел взгляда, он смотрел дерзко, с вызовом. Ноздри конунга раздулись. Было очень тихо, в очаге потрескивали угли. Конунг коснулся пальцем лезвия.

— Мы не шпион, о великим конунг! — сказал старший пленник, подобострастно улыбнувшись. На вид ему было лет сорок, густые черные волосы сильно тронула седина, а короткая борода казалась сплошь серебряной. Тонкое и красивое лицо выдавало в нем человека не здешних краев.

— Что? — бросил Торгрим. — Что ты сказал?

Старший согнул спину, точно хотел казаться ниже ростом.

— Никаким мы не шпион, — заговорил он. — Торговцам есть мы, издалека, не изволь гневаться. Здешним порядкам не знать, ехать прямо-прямо, да в тебя заехать без спросам, уже ты нас прости великодушием!

Губы конунга скривила усмешка. В толпе засмеялись.

— Порядкам не знать, говоришь, — Железный Лоб обозрел пленника с ног до головы. — Хорошо поёшь. А вот мне сдается, что врешь ты, дружок. Прикидываешься. А ну, говори правду, кто ты такой?

Лицо старшего отобразило испуг.

— Да я… да мы… — забормотал он. — Разве ж я посметь тебе обмануть. Истинным правда, господин, что торговцам мы, торговцам мы есть!

— Ну-ну, — процедил Торгрим. — Торговец, говоришь? А вот мы это сейчас и узнаем. А ну-ка, Харалд, кинь-ка мне сюда барахло ихнее.

Огромный темноволосый дружинник, походивший на медведя, неведомым колдовством принявшего человеческое обличие, бросил конунгу сумки чужаков. Поймав их на лету, тот сощурился.

— Торговец, да? — спросил он старшего. Тот закивал.

— Ну, чего ж, — конунг ухмыльнулся. — Вот сейчас и поглядим, чем ты торгуешь.

Железный Лоб вытряхнул содержимое сумки себе под ноги, на солому, покрывающую пол. Нагнувшись, поднял с земли маленький холщовый мешок. Развязал тесемку. Подставил ладонь.

То, что вывалилось ему в руку из мешка, напоминало заплесневелый хлеб. Сморщившись, конунг швырнул куски на пол.

— Вот этим ты торгуешь? Вот этим? — он пнул разбросанные вещи. — Ты что же, за дурака меня держишь? Я что, похож на дурака? Отвечай!

— Великим конунг, ты позволить, я тебя все объяснять… — начал старший, но конунг вскочил на ноги.

— Молчать! — он замахнулся мечом. — Молчать, собака! Шпион Краснобородого! Я тебя, пса, насквозь вижу! Ты мне врать?! З-зарублю!

Клинок очутился возле горла старшего пленника. Младший сделал движение вперед, явно собираясь что-то сказать, но старший оттеснил его, бесцеремонно толкнув плечом. Лезвие меча упиралось пленнику в горло.

Чужак не отвел взгляда, сказав:

— Великим конунг, ты ошибался. Ты думал, мы кто-то другой. Думал, мы шпион. Мы — нет, мы не шпион. Мы есть торговать со всем округа, и с Краснобород тоже торговать, да, да… Но мы совсем-совсем не шпионить! Мы торговцам из славный город из Константинополь, и поехать торговать на север, и заехать в господин Краснобород, а его лекарь, этим колдун… ты, конечно, его тоже знать… Демай, да! Этим колдун мне просить ему лекарствам взять с собой и в другим землям колдунам продавать. Чего он сам в мешка пихать, я совсем-совсем не знать, нет-нет, мне в том делах ничего не понимать! Но человек просить, я отказаться не уметь. Вот как было, великим господин. И вовсе мы не шпион.

Конунг смотрел на него, а он — на конунга. Меч был по-прежнему нацелен пленнику в горло, и в полутьме казалось, что клинок излучает свой собственный свет.

Ураган взревел, налегая на дом, стон ветра под застрехой поднялся до трагической ноты. Мирно сопели и чавкали коровы в хлеву, в очаге внезапно с оглушительным треском лопнула шишка, и все вздрогнули.

— Врешь складно, — Торгрим опустил меч. — Красиво брехать научился. Ишь, гость заморский… Так ты, стало быть, знаком с Краснобородым?

— Да, великим господин, с господин Краснобород я быть есть знаком, точно так есть.

Торгрим Железный Лоб прошелся подле очага. Повернув голову, проткнул пленника взглядом:

— Знаком, говоришь? И что же, воевать Краснобородый собирается, или как? Только без вранья.

Пленник поспешно затряс головой:

— Что ты, что ты, великим господин, разве я тебе врать? У господин Краснобород войскам большой, сильный войскам у него, весь округа то знать, только я не знать, идут он воевать, или нет, я же не друг для такой большой господин, как Краснобород! Господин Краснобород мне ничего не говорить, истинным тебе правда.

— Ох, врешь, собака.

— Нет, нет, господин, я не врать! Разве я посметь такой большой господин…

— А если тебе пятки железом прижечь? — усмехнувшись, спросил конунг. — Чего тогда запоешь, а?

— На все твой воля, великим господин, — чужак поклонился. — Тут на все твой воля. Только чего хотеть господин Краснобород, я правда-правда не знать. Ты же не хотеть, чтобы я тебе врать?

Торгрим повел плечом:

— Ну, пес с тобой, может, и не брешешь. Ладно. Как говоришь, тебя там кличут-то?

— Константин, великим конунг! — старший снова поклонился.

— Тьфу ты, пропасть. Ну, а это что еще за щенок у тебя? — конунг ткнул пальцем в юношу. Тот вспыхнул, но старший опередил, не дал ему ничего сказать.

— Это моим сын, великий конунг, звать Феофан.

— Ат, холера! Ну, и имена у вас. И как это вы их только запоминаете-то. — конунг помолчал, а потом спросил небрежным тоном:

— Так чего ж, как тебя там, торговал ты с Краснобородым, говоришь?

— Точно так, великим конунг, торговал.

— Ну, и чем торговал, а?

— Монета я торговать, шелк торговать, господин моим великим конунг.

— Так, шелком, значит, — кончиками пальцев Торгрим погладил меч. Ветер выводил рулады под двускатной крышей. Пламя светильников трепетало от сквозняка.

— А мечи ты ему тоже продавал? — конунг смотрел так пронзительно, точно хотел пробуравить пленника насквозь.

— Ме… мечи, господин? Я этим не есть торговать. Оружием я не есть торговать, моим господин.

— Брешешь, пес! По морде вижу, брешешь! Сколько ты ему мечей продал? Сколько, пес? Отвечай, зарублю!

— Господин моим, да я…

Торгрим не дал пленнику продолжить.

— Клянусь Мьёлниром! — заорал он, багровея. — Клянусь Тором и справедливостью его! Ты меня довел, собака! Я тебя живьем зажарю! Шкуру сдеру, отучу тебя врать!

Конунг вскинул меч. Но прежде, чем он успел что-либо сделать, младший пленник подался вперед. Старший попытался его остановить, но не успел.

— Сам ты собака! — произнес юноша без всякого акцента. Руки, связанные за спиной, сжались в кулаки. — А хент салах! Проклятый идолопоклонник! Чего ты орешь? Думаешь, тебя боятся, что ли? Только и умеешь, что с пленными воевать! Трус!

Глаза конунга сузились.

— Молчать, — приказал он. — Молчать!

— Сам заткнись, — фыркнул юноша. — Подумаешь, какая шишка! Плевать я на тебя хотел. Да ты…

— Эйст до вьёль, ар сон Де! — тихо сказал старший. — Нот-гарим-са![2]

Юноша не ответил. Словно копьями, они с конунгом уперлись взглядами друг в друга.

— Ну, скажи еще что-нибудь, щенок, — Торгрим отвел в сторону меч. — Скажи еще что-нибудь!

— Ха! — воскликнул юноша. — Не беспокойся, еще как скажу, разбойник! Вор с большой дороги. Думаешь, не знаю, чем ты промышляешь? Знаю, и все знают! Вся округа знает, что Торгрим Железный Лоб — разбойник. Ну, скажи, скажи, что я вру. Не можешь, потому что это правда, и ты…

Торгрим ударил юношу в лицо с такой силой, что тот рухнул на колени. Старший пленник бросился на конунга, попытался сбить с ног, но не успел: на нем повисли четверо дружинников. Минуту они боролись, сопя от напряжения, потом, пересилив, воины оттащили старшего прочь.

— Клянусь Асгардом и Великими его, — выговорил конунг. Синяя жила набухла на виске, а ноздри раздувались. — Вы мне заплатите за хамство, чужеземные вонючки. Я подобного от всякой падали терпеть не намерен.

Конунг схватил юношу за длинные черные волосы и намотал их на кулак. Тот был весь в крови. Голова запрокинулась.

— Чего ж теперь молчишь? — бросил Торгрим. — Ты ведь у нас смелый. Или говорить разучился?

Губы юноши дрогнули и разомкнулись.

— Сдохни… грязный пес, — выдавил он. — Я… тебя не боюсь.

Конунг ткнул его в губы рукоятью меча, и тот тихо застонал.

— Не боишься, да? Не боишься? Ну, ничего, это мы исправим, и очень быстро, — конунг занес над ним сияющую полосу клинка.

— Нет! — старший рванулся в руках у воинов. — Не трогай его!

Он толкнул дружинника, чудом не сбив с ног. Стражи навалились, удерживая пленника на месте.

Конунг даже не повернулся в его сторону, только приказал:

— Утихомирьте этого.

После короткой, но ожесточенной борьбы воины повалили старшего на колени. Обухом секиры дружинник ударил его по затылку, и тот со стоном втянул воздух. Сквозь кровавую пелену увидал, как конунг вскинул меч.

Сейчас ударит.

Грохнула входная дверь, пламя светильников испуганно рванулось, зашуршало, как разорванная ткань, от внезапного порыва ветра с улицы. Громкий топот, возгласы и богатырский смех заглушили шум урагана.

— Эй, кто там! — крикнул голос. — Лошадей примите!

Растолкав людей локтями, к очагу протиснулся парень, высокий, красивый и светловолосый. Его сопровождали несколько ярлов, таких же молодых, раскрасневшихся от мороза и быстрой скачки. Все они были вооружены, в плащах, сплошь забитых снегом.

Обозрев открывшуюся картину, светловолосый юноша поднял бровь.

— Веселитесь? — осведомился он. — Извини, если помешал вершить правосудие, папаша. Ни фига себе, кровищи сколько… Деловой ты человек, я погляжу. Ну, ладно, мы мешать не будем, только давай того, побыстрее закругляйся, а то мы жрать хотим.

Конунг опустил меч.

— Где ты шлялся? — с угрозой бросил он.

В голубых глазах юноши вспыхнули ледяные огоньки. Усмехнувшись, он ответил:

— Да ведь я же не грудной, не вчера от сиськи отнятый. Где хочу, там и хожу, тебе какое, на хрен, дело?

Железный Лоб выпустил волосы пленника, и тот безвольно осел на пол.

— Пока что конунг здесь я, — заявил он. — И мне есть дело.

— Скаж-жите! — юноша усмехнулся, откидывая плащ. Тускло блеснул витой золотой обруч у него на шее. Конунг побагровел.

— Опять грабили? — спросил он, сдерживая голос, готовый сорваться в крик. — Грабили, да? Откуда это? Вчера этого на тебе не было!

— Знакомый подарил, — ответил юноша. Среди его приятелей послышались смешки.

— Чего ржете, недоумки! — рявкнул конунг. — Разбойники, кретины проклятые, через вас все напасти на мою голову! Краснобородый и Синий Нос из-за вас, ублюдков, зубы точат на меня! А с кем я против них воевать пойду? Неужто с тобой, щенок, или с шайкой твоих змеенышей? Выродки шакальи! Ну, чего, чего ты зубы скалишь? Бараны безмозглые! А все ты! Надо было тебя тоже после рождения на мороз выбросить, чтоб там и сдох!

Улыбка сбежала у юноши с лица.

— Так чего ж не выбросил? — выговорил он. — Чего не выбросил? Я ведь всю жизнь тебе мешаю. Мы все тебе мешаем, одна эта твоя сука только не мешает. Ну, и оставил бы ее, а нас бы выбросил. Все лучше, чем вместе с тобой в твоем дерьме копошиться.

Конунг влепил сыну оплеуху, и тот пошатнулся. Побледнел, и губы дернулись.

— Не дерзи мне, щенок, — тяжело дыша, уронил Торгрим. — Никогда мне не дерзи, слышишь? Не то я тебя… я тебя…