Династия Плантагенетов. Генрих II. Величайший монарх эпохи Крестовых походов

Инокам Церкви Христовой предстояло избрать архиепископом человека, который не был ни священником, ни монахом. До этого все преемники святого Августина, кроме четверых, были монахами. Избрание простого светского дьякона было делом неслыханным. Однако у монахов не было выбора; подчиняясь воле короля, настоятель привез с собой в Лондон нескольких старших по возрасту иноков, и в Вестминстере они единогласно избрали Томаса Бекета архиепископом Кентерберийским, а потом объявили об этом членам Большого совета.

Епископы и бароны одобрили и утвердили результаты выборов. Единодушие было нарушено лишь Гилбертом Фолиотом, епископом Херефордским, который выступил против избрания на самый высший церковный пост в стране человека с мирским характером. Позже он заявил, что король сотворил самое настоящее чудо, превратив мирянина и рыцаря в архиепископа[88].

Томас сразу же потребовал, чтобы его освободили от всех мирских должностей и финансовых обязательств, которые могли возникнуть в ту пору, когда он был канцлером, и попросил, чтобы ему разрешили принять новый пост без какого-либо отчета о его прошлой деятельности. Поскольку дела короля и канцлера были так тесно переплетены, что никакие отчеты не смогли бы показать, кто конкретно чем занимался, принц Генрих, главные юстициарии и Большой совет объявили Томаса свободным ото всех обязательств.

Он сложил с себя обязанности канцлера и отослал свою печать королю, в Нормандию. Получив ее, Генрих II впал в ярость, ибо Томас дал ему четко понять, если он еще не понял по его протестам, что архиепископа Кентерберийского нет никакого желания превращаться в послушного слугу короля[89].

Вновь избранный архиепископ был посвящен в священники епископом Уолтером Рочестерским, старинным другом и покровителем Томаса Бекета. А на следующий день, в воскресенье 13 июня 1162 года, на восьмой день Пятидесятницы, Генрих Винчестерский посвятил его в епископы. В память об этом событии Томас приказал, чтобы первое воскресенье после Пятидесятницы отмечалось теперь по всей Кентерберийской епархии как праздник Святой Троицы, которой был посвящен Кентерберийский собор[90]. В XIV веке папа Иоанн XXII (1316–1334) провозгласил Троицу праздником всей христианской церкви.

Новый архиепископ приступил к своим обязанностям с тем же рвением, с каким он занимался делами канцлера. Раньше он был знаменит своей пышностью и величием, а теперь весь его дом и обиход в Кентербери стали образцом того, как должен жить епископ. И так же как раньше Томас окружал себя цветом английского рыцарства, теперь, по примеру своего предшественника, он стал привечать за своим столом мудрых и святых людей. Томас принялся изучать Священное Писание под руководством Герберта Бошама, и каждый день после ужина обсуждал вопросы религии со своими помощниками.

У нас нет свидетельств того, что Томас Бекет пережил эмоциональное перерождение, которое часто заставляет людей отказываться от мирских радостей и погружаться в мир религии. Он главным образом руководствовался своим представлением о том, каким должен быть архиепископ. Томас не искал этого поста – он сам его нашел. Бекет сильно сомневался, подходит ли он на роль архиепископа, но папский легат сумел убедить его, что подходит. Он был избран компетентными людьми и был соответствующим образом посвящен в сан архиепископа, да и вряд ли можно отыскать человека, который полностью подходил бы для этого поста. Осознавая свои недостатки и греховность прежней жизни, Томас со всем смирением стал работать над собой, чтобы соответствовать своему представлению о том, каким должен быть преемник апостолов.

При гостях, чтобы не сильно их смущать, Томас делал несколько глотков вина и съедал немного мяса, хотя обычно пил только укропную воду и ел один хлеб. Во время трапез он сажал своих рыцарей на дальнем конце стола, чтобы их веселая болтовня не мешала священникам, а хранитель архиепископского креста Александр Льюэлин читал вслух какую-нибудь святую книгу. Вторые сыновья дворян с подросткового возраста до посвящения в рыцари обычно обучались в доме архиепископа и прислуживали за столом. И первое место среди этих юношей, несомненно, принадлежало принцу Генриху.

В те дни у архиепископов еще не было особого одеяния, если не считать монашеской рясы, но Томас убрал свои роскошные наряды и облачился в простую одежду из грубой ткани. Он сохранил все благотворительные учреждения своего предшественника и удвоил милостыню, которую раздавал Теобальд. Бекет кормил бедняков и бродяг; раздавал кентерберийским нищим одежду; посещал больных монахов и выделил десятую часть своих доходов на нужды благотворительности. Ежедневно в своих покоях он омывал ноги тринадцати беднякам, обильно кормил их и отпускал, выдав каждому в подарок четыре серебряных пенни.

Нет нужды говорить, что это делалось на виду у всего дома – ни архиепископ, ни король, ни любой другой человек, занимавший какой-нибудь пост в стране, за пределами своей спальни ни на минуту не оставались в одиночестве. Вся жизнь этих людей проходила на людях, на глазах у толпы слуг, приспешников и друзей, и даже праздных наблюдателей. В дома знати мог зайти любой человек, с жадностью глядевший на все, что там происходило. Дома даже самых богатых людей состояли из общего зала и комнаты. Зал представлял собой большое помещение, похожее на сарай. В центре зала, прямо на полу, располагался очаг, в котором горел огонь, а дым выходил в отверстие в крыше.

Вся жизнь семьи протекала в зале. Ели за деревянными столами, которые после еды убирались. Лорд и его друзья сидели за отдельным столом, который в некоторых домах ставился на возвышение в одном конце зала. Кухня в больших поместьях располагалась в отдельном здании, в небольших – пищу готовили прямо на очаге в зале. Ночью гости и слуги спали на полу, который устилали тростником, а хозяева дома – в спальне, куда хозяйка удалялась днем, когда ей хотелось отдохнуть от шума и суеты в переполненном людьми зале. При таких условиях уединиться было практически невозможно, и все дела человека, добрые и плохие, происходили на людях и были известны всем.

Не все, однако, знали о том, как жестоко умерщвлял свою плоть Томас Бекет в относительном уединении своей спальни, стараясь избавиться от пороков, которые мешали его духовному росту. От грехов плоти, как их обычно понимают, Томас был свободен всю свою жизнь. Даже самые непримиримые его враги не могли отыскать в его личной жизни ни единого пятнышка. Однако его обуревали искушения духовной гордыни, с которыми он боролся теми же самыми способами, какие применяли духовные подвижники всех времен.

Только самые близкие его помощники знали, что он ежедневно бичевал себя до тех пор, пока по спине не начинала течь кровь. И только после его смерти, когда с него сняли промокшие от крови одежды, люди увидели, что Томас, носивший когда-то самое дорогое и самое красивое платье, надевал на голое тело власяницу – рубашку и подштанники, сделанные из волоса. В ней было столько паразитов, что Эдвард Грим, ставший свидетелем его убийства, заметил, что «мученическая смерть Томаса была легче тех пыток, которым подвергала его власяница, а крупные враги причиняли меньше мучений, чем мелкие»[91].

Тем временем папа Александр III бежал из Италии, спасаясь от императора, который, разрушив Милан, двинулся на юг. Весной 1162 года папа прибыл в Монпелье, и Генрих II с Людовиком VII отправились туда, чтобы выразить ему свое почтение и заверить в своей поддержке. Встреча состоялась в сентябре, на берегах реки Луары, неподалеку от Куси. Монархи оказали папе надлежащие почести: один держал под узду его коня, а другой – стремена, а потом отвели его в приготовленный для него шатер.

Александр III заставил королей Англии и Франции, своих главных сторонников, заключить мир и прекратить, хотя бы на время, мелкие стычки, которые грозили, рано или поздно, перерасти в открытую войну. В ту пору, когда Фридрих Барбаросса опустошал Италию, а сам папа нуждался в поддержке английского и французского королей в борьбе против второго папы, Александр был заинтересован в том, чтобы Генрих II и Людовик жили в мире[92].

Генрих II хотел провести Рождество в Англии, но когда он приехал в Барфлёр, то оказалось, что о поездке нечего и думать – в проливе разыгрался шторм. Поэтому король с королевой провели Рождественскую курию в Шербуре. В конце января задули попутные ветра, и 25 января Генрих II и Элеонора высадились в Саутгемптоне. Бекет и принц Генрих уже ждали их здесь. Герберт Бошам рассказывает, что король и архиепископ обнялись и расцеловались от радости. Король был счастлив увидеть своего бывшего канцлера архиепископом[93]. На следующий день они отправились в Лондон. Генрих II и Томас ехали рядом, поглощенные дружеской беседой.

Однако Ральф Дицето[94] пишет, что, несмотря на поцелуи, Генрих II к тому времени уже начал охладевать к Томасу. Он заставил его отказаться от должности архидиакона Кентерберийского, которую тот продолжал занимать и после того, как стал архиепископом. По требованию Генриха Томас назначил на этот пост Джефри Ридела, одного из королевских чиновников.

Генрих II впервые собрал всех епископов и баронов на Большой совет с тех пор, как он четыре с половиной года назад покинул Англию. Эта ассамблея начала свою работу 3 марта. Главной темой дня стала кафедра лондонского епископа, которая пустовала после смерти епископа Ричарда Бельмейса в мае предыдущего года. Генрих II предложил перевести в Лондон епископа Херефордского, Гилберта Фолиота, и собравшиеся единодушно поддержали его предложение.

Гилберт Фолиот происходил из благородной нормандской семьи, которая сама могла бы предложить его кандидатуру королю, баронам и братьям епископам. Он был известен в Англии и Франции своей ученостью, чистотой и строгостью жизни, а также красноречием. У короля имелись свои причины быть ему благодарным – ведь именно он убедил своего родственника, графа Херефордского, отказаться от намерения восставать против Генриха II.

Но для того чтобы перевести епископа с одного места на другое, требовалось согласие папы, ибо раньше этого никто не делал. Со времен нормандского завоевания ни один английский епископ не был переведен на другое место, если, конечно, его не избирали архиепископом. Король с Томасом написали письма папе Александру III с просьбой разрешить перевод Гилберта, поскольку престол Лондона, главного города в Англии, часто посещаемого королем и всеми великими людьми государства, нуждался в епископе примерного поведения, больших талантов и обширных знаний и Гилберт подходил для этого места, как никто другой. 19 марта папа отправил Гилберту милостивое письмо, в котором уверял, что он просто создан для этого поста, и приказал ему занять его[95].

Генрих и Томас тоже написали Гилберту, восхваляя его добродетели и убеждая дать свое согласие на перевод в Лондон. В письме Бекета не было и намека на то, что тот сердится на Гилберта за то, что он был против его избрания архиепископом. Протесты Томаса в ту пору, когда король впервые затронул тему его избрания, свидетельствуют, что он и сам разделял мнение Гилберта о том, что недостоин звания архиепископа[96].

Гилберт согласился на перевод в Лондон и 28 апреля был рукоположен в сан епископа Лондонского в соборе Святого Павла. Возглавлял эту церемонию архиепископ Томас Бекет. Однако сразу же после интронизации Гилберт продемонстрировал самые неприглядные стороны своей натуры. Люди уже шептались о том, что его яростное сопротивление избранию Томаса проистекало не из сомнений в его пригодности, а из того, что Гилберт сам хотел стать архиепископом. Теперь он проявил черную неблагодарность по отношению к человеку, который добился его возвышения. Когда от него потребовали сделать обычное заявление о подчинении архиепископу Кентерберийскому, он отказался. Гилберт заявил, что уже совершал этот обряд перед предшественником Томаса, когда его посвящали в епископы Херефордские, и нет никакой нужды повторять его теперь, после перевода в Лондон[97].

31 марта в Виндзоре Роберт Монфор в присутствии короля обвинил констебля Генриха Эссекского в том, что в июле 1157 года в Северном Уэльсе он, из-за своей трусости, предал короля. Роберт заявил, что Генрих Эссекс закричал, что король погиб, бросил на землю королевское знамя и бежал с поля боя. Констебль принял вызов; согласно закону, дело должно было разрешиться поединком между обвиняемым и обвинителем.

Поединок решено было провести в русле Темзы на острове, расположенном неподалеку от аббатства Рединг. Генрих Эссекс был сбит с коня и оказался побежденным. В глазах зрителей это доказывало, что он виновен в тех преступлениях, в которых его обвинил Роберт Монфор, хотя король и заявил, что верит его словам о том, что знамя во время боя было выбито из его рук противником, а сам он упал с коня случайно. Констебля объявили вне закона, земли его конфисковали, а самого его оставили умирать на поле боя. Тело его для погребения отдали монахам Рединга. Но те обнаружили, что он еще жив и только сильно ранен. Оправившись от ран под присмотром монахов, Генрих Эссекс постригся в монахи в том же самом монастыре; ему нечего было делать в этом мире, где у него отобрали все его земли и саму честь[98].

На заседании Большого совета, происходившем в Вудстоке 1 июля, король поднял вопрос о «шерифской помощи» – двух шиллингах, которые шерифы получали с каждого хайда земли в качестве платы за их труды (размеры хайда варьировали от 48 до 120 акров; самой распространенной цифрой в то время была последняя). Генрих II предложил, чтобы плата передавалась не шерифу, а непосредственно казначейству в виде постоянного налога.

«Архиепископ открыто высказался против этого, заявив, что их [два шиллинга] нельзя взимать в качестве налога. «Не как налог, – произнес он, – будем мы их платить, милорд король, хотя это и доставило бы тебе удовольствие. Не важно, хорошо ли справляется шериф со своей работой, защищая слуг и чиновников в нашей стране и наших людей, мы никогда не будем платить их в качестве налога».

Король, возмущенный ответом архиепископа, заявил: «Клянусь глазами Бога, они будут занесены в королевские книги, и вы будете платить их в виде налога; а тебе совсем не подобает противиться этому, ибо никто против твоей воли не тронет твоих владений».

Архиепископ, предвидя, что новый обычай может нанести ущерб будущим поколениям, и желая предотвратить его, ответил: «Благословлением тех самых глаз, которыми ты поклялся, милорд король, их не будут платить ни в одной из моих земель, и ни единого пенни [ты не получишь] с земель, которые по закону принадлежат церкви».

Так, требуя сохранения древних обычаев в противовес нововведениям, что было самым весомым аргументом для средневековых людей, Томас выиграл дело. Королю пришлось отказаться от своего намерения.

Этот случай, показавший, что Томас не во всем соглашался с Генрихом, свидетельствует и о том, что Большой совет мог отвергать предложения короля. В задачу этого органа входило давать советы монарху, и епископы и бароны высоко ценили свое право высказывать королю свое мнение. Они съезжались со всех концов Англии не только на церемониальные курии, проводившиеся на Рождество, Пасху и Троицу, но и на совещания, которые частенько устраивал король, желая обсудить с ними свои планы. Конечно, на заседания Большого совета съезжались не все епископы и бароны Англии, но их собиралось достаточное количество, чтобы сделать эти собрания репрезентативными. Иными словами, совет не был узким кругом королевских друзей и советников.

Отказ Томаса Бекета поддержать план короля по увеличению доходов еще больше усилил неприязнь, которую Генрих II питал к архиепископу. Эта неприязнь зародилась после того, как Томас отказался от должности канцлера и также начал сопротивляться намерению Генриха II обеспечить своего брата Вильяма, женив его на графине Варенн, вдове сына короля Стефана, которого тоже звали Вильям. Вместе с ней он получил бы ее обширные владения. Оба Вильяма были троюродными братьями, и Томас запретил этот брак, сославшись на близкое родство жениха и невесты.

Генрих II обошел это препятствие, выдав на следующий год графиню за своего незаконнорожденного сводного брата Гамелина, который стал графом Варенном. Поскольку родство передавалось по линии императрицы, а Гамелин был сыном неизвестной женщины и графа Жоффруа Красивого, он не приходился родственником своей жене.

Стефан Руанский пишет, что запрет, наложенный Томасом Бекетом на брак с графиней, разбил Вильяму сердце. Он уехал в Руан и излил свое горе перед матерью. После этого он уехал в монастырь Бек и рассказал монахам о постигшем его несчастье. В январе 1164 года он вернулся в Руан и 30 января умер там с горя. Стефан пишет, что виновником гибели своего брата король считал Томаса и это стало главной причиной его ненависти к нему[99]. Вряд ли, однако, стоит сомневаться в том, что отношение короля к Томасу изменилось задолго до этого.

Другой причиной трений между королем и архиепископом стали энергичные усилия Томаса, направленные на возвращение всех архиепископских владений, которые по тем или иным причинам были отторгнуты у архиепископского престола. Пока он был свободен, его земли находились во владении короля до тех пор, как только вновь избранный архиепископ не принесет ему клятву верности. Поэтому король раздавал земли своим фаворитам. Каждому новому архиепископу все труднее и труднее было вернуть принадлежавшие священному престолу земельные владения. Томас решил добиться возврата всех этих земель. Он был убежден, что эти земли священны, и считал своим долгом передать своему будущему преемнику все владения, которые по праву принадлежали архиепископу. Владельцем этих земель, по мнению Томаса, был не он и не какой-нибудь другой архиепископ, а сам Господь Бог и кентерберийский престол. Томас считал себя смотрителем этих владений и не более того.

Главным обидчиком церкви, по мнению Томаса, был великий и могущественный граф Роджер Клерский, имевший очень красивую сестру, за которой ухаживал сам Генрих II[100]. Архиепископ заявил, что замок Тонбридж, который держал граф Роджер, принадлежит кентерберийскому престолу, и потребовал, чтобы Роджер принес ему вассальную клятву верности. Граф, со своей стороны, утверждал, что получил этот замок от самого короля. Дело было передано на суд короля, и 22 июля в Вестминстере он объявил, что замок по праву принадлежит графу.

Другой спор возник по поводу передачи церкви в Айнфорде. Когда приход остался без священника, Томас отдал ее одному из своих служащих. Однако Вильям, лорд манора, заявил, что право назначать священника принадлежит ему, и выгнал Лоуренса и его слуг, применив силу. За насилие над клириком Бекет сразу же отлучил его от церкви. Тогда Вильям пожаловался королю, и Генрих II потребовал, чтобы Томас снял отлучение. Тот ответил, что не королю решать, кого отлучать от церкви, а кого прощать. Тогда Генрих II напомнил ему о старинном английском обычае, который запрещает любому священнослужителю отлучать от церкви землевладельцев, держащих земли короля, не посоветовавшись предварительно с монархом.

Причиной недовольства короля было не его стремление присвоить себе духовную власть церкви, а то, что отлученный человек, отрезанный от всех других христиан, не мог участвовать в королевском совете и служить в его армии. Поэтому король требовал, чтобы перед таким ответственным шагом священник доложил об этом монарху, чтобы тот попытался усовестить обидчика или, если отлучение было неизбежно, был поставлен в известность, что его землевладельцу вынесен приговор, запрещающий всем христианам иметь с ним дело.

Дело дошло до того, что король перестал разговаривать с Бекетом и общался с ним только через посланцев. Томас, желая успокоить короля, снял с Вильяма Айнфордского отлучение. Но король не смягчился. «Я не испытываю к нему никакой благодарности за это», – произнес он, когда ему сообщили, что Бекет отменил приговор.

Но к самым тяжелым последствиям привело дело о «преступных служителях церкви» или о людях, которые нарушили закон и подлежали церковному суду. В число этих «служителей» входили не только священники и те, кто в качестве первого шага к священству получил тонзуру, но и люди, давшие религиозные обеты. Церковь утверждала, что судить таких людей может только церковный, а не гражданский суд. Даже совершив уголовные преступления, они все равно подлежали церковному суду. Эти суды никого не приговаривали к смерти, и вердикты, которые они выносили, были мягкими по сравнению с приговорами гражданских судов. В самом худшем случае на преступника налагали суровую епитимью, запрещали ему служить в церкви, понижали в чине или на всю оставшуюся жизнь заключали в монастырь.

После возвращения короля в Англию в январе 1163 года его внимание привлек ряд преступлений, совершенных лицами духовного звания, которые, по мнению Генриха II, остались практически безнаказанными. Клирика из Вустершира обвиняли в совращении девицы и убийстве ее отца. Архиепископ Томас передал его на суд епископу Вустерскому, чтобы он не попал в руки королевского правосудия. Другой священник украл из церкви в Лондоне серебряную чашу для причастия. И снова, когда король потребовал, чтобы это дело рассматривали королевские судьи, архиепископ заявил, что судить его имеет право только церковный суд. Одного священника в Солсберийской епархии обвинили в убийстве, и, когда тот не смог доказать свою невиновность в епископском суде, Томас велел лишить его прихода и отослать в монастырь, где он всю оставшуюся жизнь должен был замаливать свой грех.

Наконец, Филипп из Бруа, каноник Бедфордский, был обвинен в убийстве рыцаря. Его судили в присутствии епископа Линкольнского, где Филипп доказал свою невиновность, торжественно поклявшись, что не совершал этого преступления. Такой метод доказательств использовали церковные суды. Светские суды, чтобы решить, виновен или невиновен подсудимый, применяли испытание поединком, водой или огнем. Предполагалось, что в ходе этого испытания в дело вмешивается сам Господь. Церковь использовала более мягкий способ доказательства. Подсудимый давал торжественную клятву, что он не совершал преступления, и его заявление подтверждали двенадцать или более «помощников», которые приносили точно такую же клятву. Это вполне удовлетворяло церковный суд, ибо дело теперь переходило в руки Бога, который, как считалось, накажет клятвопреступника гораздо строже, чем любой человеческий суд.

Филипп и его «помощники» принесли клятву перед судом, и епископ отпустил его на свободу. Тогда родственники убитого рыцаря подали жалобу королевским юстициариям. Филипп отказался признать суд правомочным решать его дело и обругал последними словами Симона Фиц Петера, одного из юстициариев. Симон пожаловался королю, но Бекет снова потребовал передать дело в церковный суд. Он подверг Филиппа своему суду и признал его виновным не в убийстве, а в оскорблении королевского юстициария.

Понимая, что король следит за этим делом, Томас приговорил Филиппа к лишению прихода и ссылке сроком на один год. Это был необычно суровый приговор для церковного суда, но Генрих все равно остался недоволен. Более того, он рассвирепел, узнав о том, что преступника приговорили к ссылке, ибо Томас, по его словам, присвоил себе власть над королевскими подданными и посягнул на прерогативы короля.

Сразу же после Михайлова дня король приказал епископам явиться на совет в Вестминстер. Когда они собрались, Генрих II заговорил о жадности, лживости и прожорливости, в которых народ обвинял многих архидьяконов и сельских деканов. Потом он рассказал о том, какой скандальный характер приняло дело о служителях церкви, которые нарушали закон. За девять лет его царствования, заявил он, клирики совершили более сотни убийств, а изнасилований, грабежей и вымогательств – и вовсе без числа. И эти преступники, не подлежавшие гражданскому суду, остались практически безнаказанными.

Вильям Ньюбургский, сам клирик, но тем не менее оставшийся беспристрастным наблюдателем, отмечает:

«Епископы были больше озабочены сохранением свобод и чести священнослужителей, чем исправлением их нравов, полагая, что окажут услугу Богу и Церкви, если защитят от публичного наказания преступников, чьи пороки они, из-за их сана, отказывались или не желали обуздывать своим осуждением».

Впрочем, Герберт Бошам, самый преданный сторонник Томаса, пишет, что действия короля были продиктованы желанием установить мир и порядок в своем королевстве[101].

Все зло заключается в том, заявил Генрих II, что церковные суды требуют, чтобы всех служителей церкви судили только они, а приговоры этих судов такие мягкие, что никого не наказывают и не удерживают от преступления. Если священник опустился до изнасилования или убийства, то его совсем не пугает лишение сана. Вот если бы он знал, что его приговорят к смерти, как это делают гражданские суды, то он бы еще подумал, совершать преступление или нет.

Король предложил решить эту проблему, вернувшись к обычаям своего деда, как он это назвал, хотя свидетельств того, что Генрих I когда-либо проводил те процедуры, за которые ратовал его внук, у нас нет. Генрих II призвал епископов судить нарушивших закон клириков более сурово и передавать дела этих священнослужителей после того, как их признают виновными и лишат сана церковные суды, в руки гражданских судей для наказания. Кроме того, он потребовал, чтобы церковные суды не присваивали себе королевских прав, вынося приговоры о ссылке, ибо их может выносить только гражданская власть в лице своих судей.

Томас и епископы посовещались, и Бекет, от имени всех собравшихся, заявил, что уважение к духовному сану запрещает передавать клириков в руки светских судей.

«Было бы постыдным и негодным делом, – сказал он, – если бы королевская милость оказалась такой жестокой и ужасной, что руки, посвященные Богу, руки, которые незадолго до этого являли [верующим] образ Распятого Царя, Спасителя Мира, оказались бы связанными за спиной и объявлены руками вора, а голова, помазанная священным елеем, перед которой незадолго до этого склонялось королевское величие, прося о милости и прощении, качалась бы на позорной виселице с веревкой на шее»[102].

Эта защита священной природы духовенства была весьма трогательной, но она полностью игнорировала проблему, которую хотел решить король. Тогда он без лишних слов потребовал, чтобы епископы поклялись ему в том, что будут соблюдать древние обычаи. Но король и епископы их понимали по-разному. Для Генриха II они означали мир и порядок, которые принесло Англии правление его деда, а Бекет и его епископы вспомнили о жестокой борьбе, которую Генрих I вел с Ансельмом, пытаясь полностью подчинить себе архиепископа Кентерберийского. Томас Бекет, который считал Ансельма своим покровителем и стремился во всем подражать ему, сопротивлялся давлению Генриха II с такой же стойкостью, какую проявил Ансельм в борьбе с Вильгельмом Рыжим и Генрихом I. Архиепископ Кентерберийский не мог быть простым слугой короля; архиепископы существовали задолго до того, как в Англии появился король, да и сама страна обрела единство и национальное самосознание только благодаря Кентерберийскому престолу.

Помня о славных традициях своего престола и о длинной череде архиепископов, сменявших друг друга, начиная со святого Августина, чьим преемником он стал, Томас Бекет ответил, что он и его братья епископы готовы поклясться в соблюдении древних обычаев, «если это не нанесет ущерба духовенству».

Этой оговоркой Томас хотел подчеркнуть, что ни один обычай, за который ратовал Генрих II, не должен противоречить совести и обязанностям епископов, а также их обязательствам перед церковью. Ведь не все обычаи деда Генриха были разумными. Перенеся внимание с конкретных нарушений закона на то, что он называл древними обычаями, Генрих II заставил епископов сделать особую оговорку, чтобы защитить себя от произвола. Иначе король мог сделать так, что епископы будут получать кольцо и посох, символы их власти, из его рук; он мог запретить им покидать Англию, когда папа призывает их на совет; он мог по своему желанию назначать на церковные должности нужных ему людей; он мог оставлять епископские кафедры вакантными столько времени, сколько ему захочется, и забирать себе все доходы епархии, как поступил Генрих I, при котором кентерберийский престол после смерти Ансельма пустовал целых пять лет; он мог заставить кафедральные капитулы покупать у него право на выборы епископов, как сделал Стефан, заставив Лондонский капитул пообещать ему 500 фунтов за право выбора епископа; и он мог начать продажу церковных должностей.

Все это делалось предшественниками Генриха II, и епископы опасались, что именно это он и называл «старинными обычаями», в соблюдении которых требовал от них клятвы. Короче говоря, безусловное одобрение формулировки «соблюдения древних обычаев» могло сделать духовенство полностью зависимым от короля и его капризов.

Генрих II пришел в ярость и потребовал, чтобы все епископы по очереди самолично поклялись ему в том, что будут соблюдать древние обычаи, и все епископы по очереди ответили, что дадут клятву соблюдать те обычаи, «которые не нанесут ущерба духовенству». Лишь один Хиларий Чичестерский, желая ублажить короля, поклялся, что будет соблюдать древние обычаи «с доброй верой».

Однако король не оценил подхалимского поступка епископа Хилария и с презрением отвернулся от него. Глядя на Томаса и других прелатов, он повелел, чтобы они принесли ему клятву безо всяких оговорок.

Архиепископ ответил, что он уже поклялся в верности королю «своей жизнью, всеми своими членами и земной честью» и что слова «земная честь» включают в себя все обычаи королевства. Ни одна клятва, которую он мог бы принести сейчас, не будет такой всеобъемлющей, как эта.

День прошел, и за окнами уже сгущалась тьма. Дружеское обсуждение сложной проблемы – как надо поступать с преступными клириками, не умаляя власти церкви над ее служителями, с одной стороны, и власти короля над его подданными – с другой, переросло в конфликт между церковью и государством. Все это живо напомнило епископам о тирании Рыжего короля и Генриха I, об их борьбе с Ансельмом, о Стефане и гонениях, которым тот подвергал Теобальда.

Этот конфликт продемонстрировал, как сильно разошлись пути Томаса Бекета и короля, если Генрих II увидел в попытках своего бывшего друга оградить права церкви лишь стремление защитить клириков, совершивших преступления, от правосудия и лишить его права подвергать своему суду большую часть своих подданных, а Томас в попытках Генриха укрепить мир и порядок в стране разглядел желание короля снова поставить церковь под контроль светской власти, от которого духовенство только что избавилось после жестокой борьбы архиепископа с королем.

Когда Томас отказался присягать без оговорки, король резко повернулся и, не попрощавшись ни с кем из епископов, решительным шагом вышел из зала[103].

На следующий день, рано утром, к Бекету явился посланец короля, еще до рассвета тайно покинувшего Лондон, с приказом возвратить ему замки Беркхемстид и Онор-оф-Ай, которые принадлежали ему с тех пор, как он стал канцлером. Король забрал у него и принца Генриха.

Позже, осенью, король вызвал Томаса в Нортгемптон. Они разговаривали в поле неподалеку от города. Король упрекал Бекета в том, что за все милости, которыми он его осыпал, тот отплатил ему черной неблагодарностью. Архиепископ возразил, что он ему благодарен, но, если его обязанности по отношению к королю вступают в конфликт с обязанностями по отношению к Богу, у него не остается другого выбора, как подчиниться Господу. И он закончил речь в свою защиту цитатой: «Лучше подчиняться Богу, чем человеку».

«Я не желаю, чтобы ты читал мне проповеди! – закричал Генрих. – Не забывай, что ты сын моего крепостного!»

«Да, это правда, что среди моих предков не было королей, – ответил Томас, – но их не было и у Благословенного Петра, главного апостола, которому Господь Бог отдал ключи от неба и всю церковь в управление».

«Да, это так, – сказал король, – но он умер за своего Господина».

«И я умру за своего Господина, когда придет время».

Бекет снова отказался дать Генриху клятву без оговорки «если это не нанесет ущерба духовенству», и король в гневе закончил разговор[104].

О разногласиях между королем Англии и его архиепископом доложили папе. Это поставило его в очень сложное положение. Поддержка Генриха II была решающим фактором в борьбе Александра III против императора и его антипапы. Александр был очень благодарен Генриху и боялся, что, потеряв его дружбу, вряд ли удержится на папском престоле. С другой стороны, он понимал, что если английскому королю удастся добиться уступок от архиепископа, то церковь в Англии перейдет в полное его подчинение. Перед папой стояла трудная задача – ублажить Генриха II, чтобы тот не отступился от него и не переметнулся к антипапе, и в то же самое время дать понять Томасу, что сочувствует его борьбе за сохранение прав церкви.

В декабре Александр III прислал Бекету трех посланников, которые передали архиепископу советы папы, а также письма от него самого и некоторых кардиналов. Главной мыслью этих советов и писем было то, что необходимо во что бы то ни стало избежать раскола. В своих намеках на древние обычаи Генрих II не высказал ничего, что бы противоречило учению церкви. Папа и кардиналы советовали Томасу уступить королю, опасаясь, что его упорство толкнет Генриха в объятия императора и антипапы. Король Англии уверял папу, что у него и в мыслях не было принудить Томаса совершить что-нибудь унижающее достоинство церкви или противное его желанию. Своим открытым сопротивлением Томас унизил короля, и если король уступит архиепископу, то это нанесет урон его чести. Папа предлагал Бекету принести Генриху II клятву безо всякой оговорки ради сохранения мира в королевстве и церкви. Английский король заверил Александра III, что, если Томас ему уступит, он больше никогда не будет упоминать о древних обычаях. Король писал, что уступка со стороны архиепископа поможет восстановить ущемленные честь и достоинство монарха.

Получив такой совет, Томас заявил, что сделает то, о чем просили папа, кардинал и их эмиссары. Вместе с посланниками понтифика архиепископ отправился к Генриху II в Вудсток, где Томас смиренно принес королю клятву. Он сказал: «Я буду соблюдать обычаи государства с доброй верой и, как полагается, буду подчиняться тебе во всех других добрых делах».

И тогда Генрих II захлопнул свою ловушку.

Раз Томас унизил его открыто и публично и об этом знает вся страна, то простой демонстрации подчинения в келейной обстановке недостаточно. Король потребовал, чтобы архиепископ повторил свою клятву в присутствии Большого совета. Томас не мог отказаться произнести на публике то, что он уже произнес перед королем. Поэтому он согласился повторить свою клятву на собрании совета, который Генрих II собирался созвать сразу же после Рождества для того, чтобы все бароны и епископы стали свидетелями унижения архиепископа[105].

Глава 6

Король и предатель, 1164

Большой совет собрался в Кларендоне, неподалеку от Солсбери, 25 января 1164 года. Томас тем временем раздумывал о том, стоит ли ему приносить клятву, которую от него ждали. Он понял, что папу и его посланцев неправильно информировали о характере короля и о тех древних обычаях, в соблюдении которых Александр III советовал ему поклясться.

Томас знал Генриха лучше всех. Он понимал, что король упрям как осел. Задумав что-нибудь, он пускал в ход все свое умение убеждать, угрозы, посулы, обман, крючкотворство и принуждение, чтобы добиться желаемого. Он, вероятно, сумел убедить папу, что ему требуется от архиепископа лишь формальная клятва, но сам Томас хорошо знал, чего хочет от него король. Он прекрасно понимал, что в «древние обычаи» Генриха I входило много того, чего его совесть принять не может.

На совете председательствовали король и его старший сын, которому не было еще и девяти лет. Томас, как первый человек в королевстве после монарха, сидел на почетном месте, справа от Генриха. Слева восседал мрачный Роджер Понт-л’Эвек, архиепископ Йоркский, который, прикрыв веками глаза, ждал, когда же человек, которого он ненавидел больше всех на свете, подвергнется публичному унижению. Позади двух архиепископов, в порядке своей значимости, сидели епископы, главным среди которых был Гилберт Фолиот, епископ Лондонский, холодный, напыщенный и самодовольный. Он был уверен, что, если бы его выбрали архиепископом Кентерберийским, уж он-то, вне всякого сомнения, повел бы себя умнее и конечно же не допустил, чтобы епископы и бароны всего королевства стали свидетелями его унижения. Был здесь и преподобный Генрих Винчестерский, который избавился от своих политических амбиций и в старости стал мягче характером. Он сильно страдал от мысли, что его воспитанник, которого он выпестовал и которого любил всем сердцем, оказался в таком ужасном положении.

На скамьях позади епископов сидели два главных юстициария, граф Роберт Лейстерский и Ричард Люси, и семь других графов: Реджинальд Корнуолльский, дядя короля; Роджер Клер, с которым Томас Бекет скрестил мечи в битве за замок Тонбридж; Джефри Мандевиль, граф Эссекс; Хью Честерский, сын графа Раннульфа, знаменитого перебежчика стефановских времен; Вильям Эрандел, женившийся на вдове Генриха I; графы Патрик Солсберийский и Вильям Феррарский.

На остальных скамьях и позади их располагались королевские придворные и целая толпа баронов и рыцарей. Среди них был и Ришер л’Эгл, теперь уже совсем старик. Он широко открытыми глазами смотрел на архиепископа Кентерберийского, которого помнил блестящим молодым человеком, сыном простого бюргера, задыхавшегося от счастья и чести ехать рядом с рыцарем.

Генрих II открыл совет, призвав архиепископа поклясться в том, что он будет соблюдать обычаи государства безо всяких оговорок, как это было сделано в Вудстоке. Этого момента ждали все: одни с плохо скрываемым удовлетворением от того, что архиепископ Кентерберийский, который поднялся из низов и стал вторым человеком в государстве, которого король на виду у всего народа приветствовал, опустившись на одно колено, будет публично унижен и растоптан; другие с глубоким сожалением, что единственный человек, который нашел в себе смелость выступить против короля и с мужеством, достойным Ланфранка или Ансельма, бороться за права церкви, теперь вынужден будет продемонстрировать трусливую покорность и подчиниться тому, что они в душе своей считали злом.

Но Бекет отказался дать клятву.

Зал загудел как улей. Крик короля был похож на львиный рык. Ожесточенный спор не утихал, и король впадал во все большую ярость.

Несколько человек пытались убедить Томаса уступить Генриху. Епископы Солсберийский и Норичский, которые уже давно попали в немилость к королю, со слезами на глазах умоляли Бекета помириться с королем, иначе он всех их казнит. Но архиепископ был тверд и даже попытался их успокоить. Тогда два самых влиятельных графа королевства, Роберт Лейстерский и Реджинальд Корнуолльский, подошли к Томасу и заговорили с ним, как искренние друзья. Они предупредили его, что король испытывает такую ярость, что «может ответить на оскорбление ударом меча». Они умоляли его подумать о них и принести королю требуемую клятву, иначе он заставит их совершить позорное и ужасное преступление – убить своего архиепископа. Речи епископов о смертельной угрозе можно было объяснить их природной робостью, но, когда о жестокой расправе, которую задумал король, заговорили такие храбрые люди, как граф Лейстер и граф Корнуолльский, Томас призадумался. Тем не менее он решил не отступать и заявил графам, что «готов, если надо будет, принять и смерть».

Самыми последними подошли Ричард Гастингс, магистр ордена тамплиеров в Англии, и один из его друзей-рыцарей, который был в большой милости у короля. Они заверили Томаса, что король хочет от него лишь одного – совершить формальный акт подчинения для удовлетворения его оскорбленной гордости. Они поклялись спасением своей души, что, если Томас совершит этот акт, вопрос об обычаях будет навсегда оставлен и король не потребует от него ничего, что противоречит его желаниям и нанесет удар духовенству.

Услышав эту торжественную клятву, Томас созвал епископов и передал им слова тамплиеров. Он сказал, что, полагаясь на клятву рыцарей, готов подчиниться воле короля. И в присутствии Большого совета он пообещал, что будет с доброй верой соблюдать обычаи страны.

Король повернулся к баронам. «Все вы слышали, – произнес он, – что милостиво пообещал мне архиепископ. Теперь епископы, как его подчиненные, должны сделать то же самое».

«Я тоже хочу, – сказал Томас, – чтобы они удовлетворили вашу гордость, как это сделал я».

Тогда все епископы поднялись и принесли требуемую клятву.

Томас, поверивший обещанию тамплиеров, решил, что совет подошел к концу, и встал, ожидая, что король распустит его и он сможет уйти.

И тут Генрих II захлопнул свою вторую ловушку.

«Я полагаю, – заявил он, – что все хорошо слышали обещание архиепископа и его епископов твердо соблюдать и беспрекословно подчиняться законам и обычаям моего королевства. И чтобы больше между нами не возникало никаких споров и несогласий по этому поводу, пусть самые умные и самые старые из моих подданных встанут и выйдут из зала и вместе с моими чиновниками вспомнят, какие законы и обычаи существовали при моем деде, короле Генрихе I. И пусть они все это старательно запишут и как можно скорее представят мне».

Старейшины быстренько вспомнили все обычаи и записали их. Скорее всего, этот документ был составлен заранее, в промежуток между личной клятвой Томаса в Вудстоке и заседанием Большого совета, и для его составления король привлекал Ричарда Люси, самого опытного юстициария, поскольку подобный свод законов никак нельзя было подготовить в столь краткий срок.

Когда этот документ принесли королю и он зачитал его собравшимся, Томас понял, что его обманули. Записанные законы шли гораздо дальше того, что требовал Генрих, или того, чего опасался Томас. Они не только оправдывали произвол, творившийся в годы правления Генриха I, но и преследовали цель поставить церковь под прямой контроль короля. Церковь должна была подчиниться гражданской власти и нести перед ней ответственность, а гражданское право ставилось выше канонического.

После того как свод законов был прочитан, Генрих II сказал: «Эти обычаи, как было договорено, принадлежат мне. Поэтому, чтобы в будущем не возникало никаких вопросов и споров, касающихся этих обычаев, мы требуем, чтобы архиепископ заверил их своей печатью».

«Всемогущий Боже! – воскликнул Томас. – Никогда, покуда я жив, они не будут скреплены моей печатью!»

Несмотря на все усилия короля, Бекет так и не пошел на попятную. Тогда Генрих II велел изготовить три копии этого свода. Одну вручили архиепископу Йоркскому, другую – королю, а третью – Томасу.

«Я принимаю эти конституции, – сказал он, – не потому, что согласен с ними и одобряю их, а в качестве предупреждения для церкви и для ее защиты. Теперь все мы будем знать, что задумало против нас государство. Теперь, когда известны все ловушки и капканы, приготовленные для нас, мы будем, с Божьей помощью, вести себя осторожнее».

С этими словами разгневанный архиепископ покинул зал, даже не спросив разрешения у короля.

Кларендонские конституции стали поворотным пунктом в отношении Генриха к Томасу, в поведении короля и истории английского законодательства.

После того как Генрих II велел сделать запись английских обычаев и попытался заставить Бекета в присутствии членов Большого совета скрепить их своей печатью и после того как тот отказался это сделать, их разногласия достигли уже той точки, когда примирение совершенно невозможно. Конституции в целом были направлены на то, чтобы лишить английскую церковь самостоятельности, превратить ее в придаток светской власти и заставить ей подчиняться. Запретив духовенству жаловаться папе и покидать страну без разрешения монарха, Генрих II способствовал ослаблению связей между вселенской и английской церковью; а ведь от них зависела жизнеспособность последней.