Помоги проекту - поделись книгой:
Зато в нашем языке все эти слова сохранились. И мы можем гордиться, что их не «казнили». Только у нас на нашем родословном древе такое количество веток: помимо перечисленных, ещё великая тётя, великий дядя, sub /sub внучатые племянники, двоюродная бабушка, двоюродный дедушка, двоюродный брат, праправнучатый племяш, семиюродный прадед по линии внучатого племянника двоюродного свёкра... дочь названая, дед крёстный, мать молочная, мать посажёная, кума, крестница, брат крестовый, отец прибеседный, посажёный, ряженый, сын сводный...
Представляю, как развивалась соображалка у наших предков, когда они пытались разобраться, кто кому кем приходится... А для развития соображалки у молодых загадывали им такую загадку: «Шли муж с женой, брат с сестрой да шурин с зятем. Сколько всего человек?» Ответ: трое. В наше время эту загадку не решат даже в команде знатоков.
Я уважаю свой народ за то, что у нас сохранились отчества. Только в русском языке слова « отчество » и « отечество » звучат одинаково. Именно отчество указывает, от кого ты произошёл. А твой род и есть отечество!
Теги: Михаил Задорнов , Слава роду
Юрий Пивоваров: «Наукой я тоже никогда не занимался»
Культурная катастрофа национального масштаба с книжным фондом, хранившимся в ИНИОН, спровоцировала мой интерес к фигуре его директора. Порылся и нашёл немало интересного. Или, скорее, безобразного. Похоже, в России тяжёлая, а то и катастрофическая ситуация не только в экономике, но и в науке. По крайней мере, в гуманитарной. Ибо как иначе понять тот факт, что такой персонаж, как Пивоваров, стал академиком и директором довольно крупного института? Похоже, он по сути - "гениальный изобретатель Петрик", только тот «в технике», а этот – «гуманитарий».
Для тех, кто не поверит мне, рекомендую набраться терпения и прочитать хотя бы одно его интервью. Вот некоторые «мысли» академика:
«Кант говорил о том, что Россия не сможет управлять Сибирью. Это мне очень близко. Я убеждён, что Россия в ближайшие полстолетия уйдёт из Сибири: депопуляционные процессы будут столь сильны, что Россия географически сузится до Урала...
Нужно, чтобы Россия потеряла[?] Сибирь и Дальний Восток. Пока у нас будут минеральные ресурсы, пока будет что проедать, пока... зарплаты выдаются так: цены на нефть поднялись – выдали, не изменится ничего…
Вопрос в том, кто будет контролировать Сибирь и Дальний Восток. Здесь для русских есть шанс в будущем, великолепный шанс выгодно распорядиться этой территорией – ведь русские там жили и живут, русские лучше других её знают и т.д. Пусть придут канадцы, норвежцы – и вместе с русскими попытаются управлять данными территориями... Должен возникнуть международный режим с сильным участием России. И Россия вступает в союз этих белых, так сказать, белокожих государств, европейских, христианских, западных и прочее...»
А вот фрагменты из интервью «академика», опубликованного на сайте «Полiт.ua». Читайте внимательно.
«В 1976 году я поступил работать в Академию наук в Институт научной информации по общественным наукам и больше никогда нигде не работал. Работаю там по сей день, последние 13 лет вроде директором (здесь и далее выделено мной. – А.М.) …
…Я никогда не думал о себе (и сейчас не думаю), что я учёный. Я считаю себя аутсайдером. Меня наука в чистом виде мало интересует, скорее интересовали какие-то другие вещи, и думаю, что лет до 45 ничего такого особенного я не написал. Хотя писал много, разные вещи, наверное, много чего знал, потому что ИНИОН – такая научная организация, где ты работаешь с разными литературными языками, разными темами, что-то сродни журналистике, – все суетятся. Собственно говоря, и всё. Потом стал думать, что я что-то такое в науке могу сделать. Я не преподавал сначала, нельзя было, поскольку был беспартийным, потом заставили, и я преподаю с 1992 года, но не чувствую себя преподавателем.
Я могу читать лекцию, но не умею вести семинары, не знаю, как вся эта работа организовывается. Собственно говоря, в некотором смысле, наукой я тоже никогда не занимался , потому что, например, историк не считает меня историком, потому что я не сижу в архивах, каких-то вещей я просто не знаю…
…Но не думаю, что я что-то такое классически историческое написал. А при этом я доктор политических наук, кандидат исторических, но доктор политических наук…
Я никогда не чувствовал себя в своей тарелке ни с политологами, ни с историками, и меня никогда не интересовали все их узкопрофессиональные вещи, а многих вещей я просто не знаю, и в этом большая моя слабость, огромная. Но, с другой стороны, это позволяет мне безответственно дерзать, так сказать, и летать по облакам и на облаках . В этом, может быть, есть какая-то сила, потому что такое конкретное многознание очень часто человека порабощает . Я скорее размышляю по поводу истории и политики, нежели конкретно её анализирую. Но, собственно говоря, что такое я в науке?
Я не думаю, что у меня есть какое-то имя в науке. Я серьёзно говорю. Меня скорее стали узнавать, когда я появился на телевидении. Это было давно, ещё в 90-е годы, потом ещё в 2000-е годы. Собственно, пару лекций на каком-то телевидении – и тебя уже знают сотни людей, а напишешь 10 книжек – и тебя не знают, это естественно.
В середине 90-х годов мне с моим приятелем вдвоём удалось написать серию работ с какими-то хлёсткими названиями, которые вошли в науку, даже не сама концепция, а какие-то слова, понятия, которые мы вдруг сочинили, вошли в науку, даже не в науку, а скорее в околонаучный оборот. Вот, собственно говоря, всё, что касается науки. Я не думаю, что после меня что-то такое серьёзное останется , как, к сожалению, от всего моего поколения, потому что оно уже постарело. И я не вижу, чтобы оно что-то оставило такое, за что можно было бы зацепиться всерьёз…
…Дефицит образования – очень серьёзная вещь. Я слыву среди каких-то коллег человеком культурным, образованным – это не так (я не кокетничаю), это скорее умение прикрыть много незнания какими-то поверхностными вещами…
…Но я, например, человек совершенно не электронный, не компьютерный, не интернетный. Мне это абсолютно не интересно, мне это не нужно. Мне не нужна никакая информация из интернета, она мне ничем не может помочь…
…Какая мне разница, какая сейчас культура, когда я могу читать Тютчева, Мандельштама или Льва Николаевича Толстого. Мне, собственно говоря, всё равно, какая она, есть что-то другое и это навсегда, пока кому-то это нужно. В этом смысле – навсегда. А если, как певец говорил, «пипл хавает», то и пожалуйста.
...У меня нет профессиональных интересов, в прямом смысле слова. Меня с детства интересовало несколько вещей, которые интересуют и сейчас. Например, Россия, что с ней будет, что с ней было…
…Мои научные тексты являются для коллег скорее эссеистически-публицистическими, нежели просто научными...
…Я, безусловно, человек культуры, неважно, маленький ли, большой. Я человек, который воспитан на литературных образах, на каких-то живописных ассоциациях. Это во многом плохо, во многом нормально, это во многом хорошо, это во многом никак, но это вот так…
…Я, например, как директор института веду учёный совет, где сидят по 45–50 человек, и когда кто-то начинает говорить, я должен быть серьёзным, с непроницаемым лицом, поскольку я главный, начальник и так далее, а мне так смешно, что меня изнутри бьёт хохот».
Как видите, человек ничего не скрывает: ни того, что он не учёный, ни того, что он не директор.
Текст интервью наверняка прошёл правку, по-другому бывает редко. Но даже в таком прилизанном виде он выдаёт культурную и умственную ограниченность персонажа. Такого текста постыдился бы хороший учитель средней школы. А это всё говорил академик.
ИНИОН не мог не сгореть при таком директоре. ИНИОН был обречён.
В очередной раз чьи-то разгильдяйство и непрофессионализм оборачиваются огромным ущербом для страны. Для её культуры, для её имиджа. Ибо случившееся – очередное позорище. И бесполезны уже все речи, расследования, комиссии. Всё происходящее вокруг ИНИОН сейчас – панихида. Ещё одна, очередная.
Конечно, будут титанические усилия многих настоящих специалистов, их почти героические попытки восстановить повреждённое и хотя бы уменьшить ущерб. Увы, случилось непоправимое.
Но я почти уверен – «академик» не будет наказан. По крайней мере серьёзно. Найдутся защитники, такие же, как он, «учёные», найдутся и «научные» заслуги. И этот псевдоучёный, этот хлыщ от науки почти наверняка выйдет сухим из этого пожара и всей воды, вылитой на ценнейший архив, книжные и рукописные фонды. Воды и грязной пены.
Александр МАМАЕВ,
P.S. По последним данным, в результате пожара пострадало не 2 млн. книг, как предполагали сразу после ЧП, а 5,5 млн. Более 2,3 млн. изданий утрачено безвозвратно.
Теги: общество , мнение , самосознание
Соль земли Строгановых,
Фото: фото автора
Кто не ходил - ходит
Сольвычегодск – городок на юге Архангельской области с населением менее трёх тысяч человек. Я была там лет десять назад. Наверное, осталось у меня от той поездки чувство какой-то неудовлетворённости, и в нынешние новогодние каникулы мы с подругой решили съездить в Сольвычегодск ещё раз.
Билеты взяли до Котласа. Оттуда в Сольвычегодск несколько раз в день ходят автобусы. Но ждать автобуса не пришлось, на остановке подошёл мужчина и предложил за умеренную плату быстро, по ледовой переправе через Вычегду, доставить нас в город. Сам он из Сольвычегодска, привёз знакомых к поезду и хотел взять попутчиков на обратную дорогу.
Спустя полчаса мы стояли на крыльце типичного для северных городков двухэтажного деревянного дома с вывеской "Гостиница". Наш водитель, который, как оказалось, живёт на соседней улице, о её существовании не знал. На двери гостиницы висело объявление с номером мобильного телефона, по которому нужно звонить, если администратора нет на месте. Как выяснилось позже, из квитанции об оплате, у гостиницы даже есть название – «Вычегда». Других постояльцев мы там не встретили.
Сольвычегодск не относится к числу древнейших русских городов. Он стал складываться и быстро развиваться лишь в XVI веке. Основой процветания города стало солеварение, удобное расположение на судоходной реке и ещё «человеческий фактор» в лице Аники (Иоаникия) Строганова и его многочисленного семейства.
Родился Аника в Новгороде в конце XV века и был младшим сыном в семье. Его отец перебрался на Вычегду и занялся здесь соляным промыслом. Но отец вскоре умер, умерли, не оставив наследников, и три старших брата Аники. Так у него оказалось всё семейное имущество: земля, несколько соляных варниц, капитал. И надо сказать, имущество попало в хорошие руки. Деятельный Аника и его сыновья скупали соляные угодья, строили новые варницы, поглощали и разоряли мелких и не очень мелких собственников. К середине XVI века им принадлежала почти половина посадской земли Сольвычегодска, а к XVII веку конкурентов в городе у Строгановых не осталось. В своих варницах они произвели около трёх миллионов пудов соли, которую продавали во всех русских городах.
Соль в городе с тех времён не перевелась. Один из солёных источников можно увидеть в центре города. Здесь стоит небольшая рубленая деревянная башенка, возле неё открытый бассейн, посреди которого бьёт ключ. Несмотря на десятиградусный мороз, льда нет – вода очень солёная. Вытекающий из бассейна ручеёк через несколько метров впадает в Солёное озеро, из него речка Усолка бежит к Вычегде. На этих берегах и стояли соляные варницы.
Сейчас соль в городе не производят, но используют. Сольвычегодск – это бальнеологический и грязевой курорт. Целебные свойства местных источников и грязей Солёного озера исследовали с начала XX века, курорт открыли в 1923 году. Одна местная жительница, расхваливая нам чудодейственные свойства здешних грязей, говорила: «Кто не ходил – ходит, кто не рожал – рожает». Не сразу, конечно, желательно проходить курсы лечения года три, не меньше. Её пожилые родственники приезжают сюда регулярно из Туапсе.
На поминок ныне и впредь
Главное здание в городе – Благовещенский собор, который стоит на холме на берегу Вычегды. Стареющий Аника и его сыновья заложили его в 1560 году как домовую церковь Строгановых, «по себе на память и на поминок ныне и впредь». Собор несколько раз горел, потом отстраивался, меняя свой облик. После одного из пожаров в начале XIX века вместо прежней звонницы появилась ампирная колокольня.
Сейчас в соборе располагается историко-художественный музей. Очень интересны своей необычностью и красотой Царские врата иконостаса. Их фон выложен подцвеченной слюдой, поверх неё идут ажурные прорезные позолоченные накладки из олова. Всё это при хорошем освещении сливается в единый многоцветный сверкающий узор. Но настоящие шедевры находятся в соседнем помещении, крытой галерее храма: старинные иконы, вышитые пелены и ризы, богатая церковная утварь.
Аника был неприхотлив в личных потребностях, донашивал потёртые кафтаны предков, но платил огромные суммы за иконы и книги. Иконы для храма первоначально писали изографы царской Оружейной палаты. Позже Строгановы открыли свои иконописные мастерские, где сложился особый стиль – строгановское письмо. В ювелирных мастерских делали драгоценные оклады для икон и церковную утварь. Мастерские лицевого шитья работали в их вотчинах с конца XVI века, изготавливая различные покровы, плащаницы, пелены поистине ювелирной работы. Почти промышленный выпуск «строгановского» шитья связан с именем Анны Ивановны, жены Дмитрия Андреевича Строганова. Она сама была прекрасной мастерицей и обладала к тому же строгановским талантом налаживать дело. Правда, «массовое» производство повлекло за собой некоторую утрату тонкости, уникальности и «душевности» работ.
Внутри стен собора есть несколько лестниц, ходов. По легенде, есть здесь и тайники, которые Строгановы использовали то ли как хранилище для сокровищ, то ли как место заточения неугодных себе людишек. Походив в подклетах храма, мы поднялись на колокольню, откуда открываются захватывающие панорамы Вычегды, города и окрестностей. Когда высказали сожаление, что из-за сумерек не сможем всё это великолепие толком сфотографировать, девушка-смотрительница предложила прийти завтра, билеты-то в музей и квитанция за фотосъёмку у нас уже есть.
В маленьких российских городках, неизбалованных (и неиспорченных) потоком туристов, официальные расписания и правила – некоторая условность. Нужно просто поговорить, и двери откроются. Так, почти неожиданно для себя, мы вечером оказались в Музее Сталина. Зайдя в пятом часу в «Мелочную лавку» – маленький, состоящий из двух комнат, музейчик, узнали, что постоянного смотрителя в доме Сталина нет, туда по договорённости водит посетителей как раз здешняя девушка-смотрительница, и, если мы хотим, то можно сходить туда прямо сейчас. Конечно, мы хотели.
Музей, в который мы пришли, имеет два названия. Вывеска на улице сообщает, что это «Дом-памятник политической ссылки», а во дворе перед крыльцом доска с надписью «Музей И.В. Сталина» и полочка для цветов. Музейные работники тоже часто оговариваются, называя музей то так, то этак. Дело в неоднозначном отношении к Иосифу Виссарионовичу. Эта неоднозначность сквозит и в названии улицы – Ленина. Назвать её именем Сталина не решились, но большое политическое значение улицы подчеркнуть нужно было.
В начале XX века число ссыльных в Сольвычегодске доходило до 500 человек, а местных жителей было около 1700. Ссыльные получали пособие от государства, материальную помощь от друзей и родственников. Можно сказать, что бюджет города и местных жителей существенно пополнялся за счёт этих денег. Но первые ссыльные здесь появились гораздо раньше. Это были пленные шведы, их привезли в 1710 году после Полтавского сражения. Ещё известно, что несколько месяцев в 1827 году здесь жил двоюродный дядя Пушкина, полковник Павел Исаакович Ганнибал, человек буйного и взбалмошного характера. В ресторанном кутеже стал он в подпитии высказываться, что декабристов наказали слишком сурово. Собутыльник донёс. Ганнибала арестовали, посадили в Петропавловскую крепость, после допросов сослали в Сольвычегодск. Но дурной характер не дал ему задержаться и здесь. Кутил, играл, делал долги, волочился за женщинами, к купцам, несмотря на их капиталы, относился презрительно, как-то вытолкал взашей самого городничего. Есть сведения, что он даже позволял себе палить из маленькой сигнальной пушки прямо с балкона дома Пьянковых, где ему выделили комнату. Долго его в Сольвычегодске терпеть не стали, и поехал Ганнибал дальше на север, на Соловки.
Козьма Прутков как приманка
Дом Пьянковых стоит на улице Ленина и сейчас. Он ветшает, многие окна разбиты, в нижнем этаже работает пара магазинчиков. Десять лет назад магазинов здесь было больше, а во дворе стояли палатки небольшого рынка. Эти частные магазинчики в трудные переходные годы спасли дом от полного упадка. Магазины отапливались, окна были застеклены, протечки устранялись, а это значит, что в помещение не задувало снег, не попадал дождь, фундаменты и несущие стены дома не отсыревали, не трескались.
Дом Пьянковых – большой усадебный дом в стиле классицизма, с двумя флигелями и обширным парадным двором. Такой органично смотрелся бы на старых улицах Москвы. В Архангельской области и близлежащих районах Вологодчины он один. Что подвигло купца Пьянкова вместо небольшого двухэтажного каменного особнячка, как у всех, выстроить такую махину, неизвестно, но дом этот счастья ему не принёс. То ли постройка дома, то ли другие обстоятельства тому виной, но Пьянков вскоре разорился и умер. Сестра и жена начали судебную тяжбу за дом, потом случился пожар, средств на ремонт не было, и дом был продан городским властям. С тех пор в нём располагались разные присутственные места, в том числе полицейский участок. А хозяйственные постройки на заднем дворе оборудовали под тюрьму. Музейные работники очень радовались, что на реставрацию дома Пьянкова наконец-то выделены деньги.
Сольвычегодск явно пытается стать городом для туристов, но находится пока в начале пути. Отреставрирован Благовещенский собор, передан церкви собор Введенского монастыря, великолепный и редкий образец строгановского барокко, приводится в порядок Спасообыденная церковь, на исторических зданиях закреплены информационные доски, открываются новые объекты показа. Пристроили к делу даже Козьму Пруткова, который хотя и не существовал, но биография-то у него есть. И биография утверждает, что появился он на свет 11 апреля 1803 года в деревеньке Тентелевой неподалёку от Сольвычегодска. В местной библиотеке открыли небольшой музейчик имени Козьмы Пруткова, летом проводят фестивали юмора, ему же посвящённые.
Туристов в Сольвычегодске пока маловато, но они есть. В первую очередь это отдыхающие курорта. Их культурная программа включает экскурсии по местным достопримечательностям. Вторым фактором, увеличившим количество туристов, стало объявление Великого Устюга родиной Деда Мороза. Из Устюга в Сольвычегодск (с пересадкой в Котласе) можно съездить на день. Ну и третье, в последние годы неплохо развивается автомобильный туризм. Как ни ругают российские дороги, но они есть, и всё чаще встречаются люди, которые целыми компаниями отправляются в путешествие по стране.
Уезжали мы из Сольвычегодска на следующий день. На автобусной остановке встретили знакомого водителя, он готов был снова предложить свои услуги. Работы для мужчин в городе мало. Наш водитель ездит вахтами на разработку какого-то месторождения в ста километрах к северу от Воркуты, а в свободное время подрабатывает дома извозом.
Туризм мог бы дать городу новые рабочие места и толчок к развитию. Примером тому соседний Великий Устюг. Нашлась бы работа и для мужчин, ведь туристам помимо показов нужны и активные развлечения. Да и строительство – мужское дело, а оно бы пошло.
Теги: Россия , история , туризм
Тайна Б.Ф.
Борис Андреев с женой
Фото: РИА "Новости"
Между собой мы его звали Б.Ф. (Бэфэ), лень было выговаривать: Борис Фёдорович. Да он и сам любил сокращения.
До того как мы с ним встретились, я представлял: простой, простоватый, как те персонажи, которых он играет... грубый, прямой, правду-матку лепит в глаза... всё-таки из народа, из самой гущи. Как потом выяснилось - из Саратова, с Волги. Я тоже вырос на Волге, тут мы с ним сошлись – я ужасно любил слушать о том, как они пацанвой ордовали по волжским берегам, как, закопав трусишки в песок, плавали на острова, на плоты, плывущие вниз по течению.
Потом, когда сошлись довольно близко, многое подтвердилось. Действительно прямой – говорит то, что думает. Грубоватый, я бы сказал, нарочито грубоватый – это немножко маска, чтобы не разрушать имидж, созданный у зрителей. Простой. В самом деле, простой, как земля, которая его родила, как народ, из которого он вышел. Но не простоватый, упаси боже!
Он был весьма сложный и хитро устроенный человек. Всегда неожиданный – никогда нельзя угадать, что он скажет или ответит. И ещё поражало: о чём ни заговоришь – слышал, знает. Хоть в общих чертах, но знает, имеет собственное представление, своё к этому отношение. Любил читать, слушать новых людей. Говорил: "Мало будешь знать, скоро состаришься". И при этом был простодушен, как ребёнок. Эта детскость в нём – а когда мы познакомились, ему было пятьдесят два – особенно трогала. Как-то наш пароход стоял в Ялте. Спускаюсь по трапу на берег, вижу – Б.Ф. стоит у борта, сорит в воду шелухой от семечек. В руках целлофановый мешок. Он был человеком масштаба. Если семечки – то мешком, чтобы всех угощать, одаривать налево и направо.
– Идёмте погуляем, – говорю ему.
– Не-ет, – гудит он своим низким басом, – я в этот город ни ногой...
– Почему? – Поднимаюсь, встаю рядом, знаю уже, что сейчас расскажет что-то интересное. Запускаю руку в мешок с семечками.
– Понимаешь, снимали мы тут «Илью Муромца». Выпили как-то с одним милиционером. Он мне: «Вот ты здоровый, вон какой... Илью Муромца играешь... А я тебя поборю. Давай бороться! Кто кого в воду скинет, тот и победил...» Начали мы возиться. Он вёрткий оказался, сильный. Всё-таки я его сбросил в море. Там глубоко было, еле вытащили...
– А дальше?
– А дальше – фельетон в газете: «Илья Муромец распоясался... Управы на этого Андреева нет... Милицию в воду кидает...» Обижен я на этот город. Ну их всех...
Вон ведь как! И редактора того уже нет, и прыткий журналист в столицу перебрался, а он всё помнит обиду и действительно ни ногой в этот город, сколько мы ни стояли в Ялте. Позже, правда, пришлось ступить на вражескую землю. Тут, в Ялте, снимался «Остров сокровищ», и ему досталась роль Сильвера. Роль прекрасная, ему она пришлась по душе, но, по-моему, не удалась до конца. Сильвер, как его ни рассматривай, всё-таки злодей. Но злодейского, злого в Андрееве не было ни капли. И как он ни пыжился, ни делал страшные глаза, всё равно не верилось, что вот этот человек на экране способен убить, зарезать мальчишку. У андреевского Сильвера добрый, доверчивый взгляд. Он не страшен. Отсюда – не страшно за молодого героя. Андреевскую натуру спрятать не удалось. Режиссёр совершил ошибку, пригласив на роль злодея Бориса Андреева.
Это не значит, конечно, что злого должен играть только злой, а доброго – добрый. Но тут же настолько очевидный случай, настолько бросаются в глаза доброта, доверчивость, беззащитность, что никто из режиссёров и не пытался перекрасить его в другой цвет. А тот, кто пытался, терпел неудачу.
Большой ребёнок. Образ банальный, но он как нельзя больше подходил к Борису Андрееву. Даже если он хотел кого-то очень обидеть, то обижал как-то по-детски, не жестоко. Скорее, готов был обидеть себя, чтобы досадить обидчику.
Был у него в молодости закадычный друг – Пётр Мартынович Алейников. Буйная была молодость, что говорить. Оба до одури были любимы народом, сумасшедшие поклонники сделали и своё чёрное дело – со всех сторон тянулись к любимцам рюмки с водкой. Выпивали, что греха таить. Иной раз – крепко, по-русски.
– Составляет на них милиционер протокол... – Это рассказывает уже Николай Афанасьевич Крючков. Андреев сидит тут же, рядом, заваривает чай – дело происходит у него в каюте. Он хмурится, не любит эти разговоры – ну что старое поминать... – Ну дак вот, составляет он протокол, а Борька стоит над ним, насупился, губу нижнюю выпятил – ну прямо малое дитя. И ворчит: «Пиши, пиши, чернильная душа. А чернил не станет, чем будешь писать?» Взял да и выпил всю чернильницу до дна...
Кстати, когда Пётр Алейников умер, Андреев совершил поступок – в чисто андреевском духе, – который на нас, студентов ВГИКа, произвёл большое впечатление. Потом, когда познакомились, я спросил его – оказалось, правда.
Алейников, безусловно наипопулярнейший артист тридцатых–пятидесятых годов, как ни странно, не имел ни почётного звания, ни иных регалий. По бюрократическому, неизвестно каким мерзавцем выдуманному статусу он должен был быть похоронен на непрестижном московском кладбище. И вот тогда Андреев позвонил в самые «верха», не помню уж куда, и спросил:
– Меня, когда помру, вы по какому разряду будете хоронить?
– Ну что вы, Борис Фёдорович, что за мысли...
– Да знаю я, знаю, что у вас и на это разряды есть. Дак по какому?
– По первому, конечно, – усмехнулись на другом конце провода.
– Это где ж?
– На Новодевичьем.
– Отдайте моё место Петьке Алейникову.
И Петра Мартыновича похоронили на Новодевичьем кладбище. Когда же умер сам Борис Фёдорович, на Новодевичье не пускали уже ни покойников, ни посетителей. Его похоронили на Ваганьковском. Получилось, что он в самом деле отдал своё место на кладбище дорогому другу.
Вот с таким человеком свела меня моя счастливая звезда.
Осенью 1967 года я снимал свою вторую картину. Это была экранизация небольшого рассказа Бориса Житкова, фильм назывался «День ангела».
Всё действие житковского рассказа разворачивается на большом пассажирском пароходе, плывущем из Америки в Россию. Нам повезло: удалось заполучить в полное своё распоряжение пассажирский лайнер, бывший флагман Черноморского пароходства – «Крым».
«Крым» плавал последние деньки. По Чёрному морю уже ходили новые, только что спущенные со стапелей суда, и старый, отслуживший положенный срок пароход вскоре должны были распилить и сдать на металлолом. А пока на нём проходили практику курсанты средней мореходки. Курсантам же всё равно было, где практиковаться – в каком порту, на каких широтах, – и получилось, что мы могли командовать пароходом как хотели. Звонили, например, в Батуми и спрашивали:
Поделиться книгой: