амолеты, или История Кота

Она часто помогала мне в таких случаях. Словами не передать, как я радовалась тому, что Кот дома! Да и не только я, чего уж там. И вовсе не потому, что она могла утащить сколько угодно сумок из магазина. Просто Кот всегда была синонимом праздника в нашем семейном дурдоме.

Но Кота нет, а значит, все сумки — мои. Эх, грусть-тоска…

Впрочем, до магазина надо было ещё дожить, ведь если бы я отправилась туда сейчас, то по возвращению нашла бы дома только хладные трупы своих безвременно погибших от голода родных. А этого никак нельзя было допустить.

Так что на завтрак сегодня будет овсяная каша, подумала я мстительно. Раз никто не может помочь девушке донести сумки из магазина, будет вам овсянка, сэры!

Вытащив из шкафа кастрюлю для каши (на 4,5 литра; а что вы хотите, если в семье шесть человек народу? В смысле, пять) и едва не уронив на себя нечто самолётно-металлическое, отчего-то прописавшееся среди посуды, я поставила кастрюлю под кран и задумалась.

Вчерашней ночью сон долго не шёл, и я уже почти отчаялась, когда вдруг провалилась в глубокую дрёму. В этой дрёме была наша квартира, прибавившая, однако, в площади; и, куда бы я ни пошла, всюду натыкалась на двери, ведущие в неизвестность. Коридоры спускались и поднимались лесенками, стены были напрочь утеряны за бесконечными книжными шкафами, где-то спали какие-то люди, а на кухне, по всей видимости, кто-то устроил посиделки с гитарой. Здесь было душно и слишком людно, и я больше всего на свете хотела уйти отсюда куда подальше. Тогда, словно мне в ответ, очередная дверь на небольшой площадке между лестницами открылась, и я с удовлетворением отметила, что за дверью начиналось летнее поле, и огромное небо над ним было невыразимого ярко-синего цвета. Я шагнула за порог, и тут же трава защекотала мои босые ступни. Я шла туда, где за старым, почти полностью сгнившим плетнём начинался мир без конца. Это ни с чем не сравнимое ощущение свободы, — вот за что я люблю свои сны. Свободы — после тесной клетки нашей тусклой квартиры, после созвездия замкнутых пространств и сознаний, после нагромождения лестниц и книжных шкафов, и этого неотвязного, назойливого шума воды, льющейся откуда-то с неба через подоконник узкого окна в захламлённую пустошь кухни…

А, нет. Не так. Вода лилась через борта кастрюли, утекая, слава всем богам, не на пол, а в кишечник водопровода. Не хватало ещё соседей снизу затопить, да к тому же в день собственного дежурства.

Мои сны. Моя свобода. Честно говоря, больше всего на свете я боюсь, что кто-нибудь отнимет у меня эту силу, эту суперспособность — уходить в свои сны в любой удобный (или не очень) момент. Перспектива жить в мире, лишённом снов, ужасала меня куда больше похода в магазин или ада вечного дежурства по кухне…

Я включила плиту и поставила кастрюлю на конфорку. Теперь можно было немножко передохнуть: четыре литра воды за пять минут не вскипят.

Сны. Сны начались ещё в раннем детстве, лет в пять. Точнее, не совсем так. Сначала это были просто ночные сновидения; там, в этих детских снах, мне было так хорошо, что не хотелось просыпаться. Дело в том, что меня с рождения одолевали страшные мигрени. Врачи лишь разводили руками: они не знали, в чём причина, не знали, что с этим делать, а я… Каждое утро начиналось с кошмара, которым был свет, пробивавшийся сквозь занавеску, и ни с чем не сравнимая головная боль, которую он вызывал. Собственно говоря, боль вызывало всё: движения, даже незначительные; звуки, в том числе голоса родных, даже шёпот. И этот ужасный, всепроникающий свет, который, казалось, невозможно остановить даже самыми плотными шторами.

Я ненавидела всё это. Я ненавидела просыпаться: ведь пробуждение было синонимом начала страданий, пробуждение запускало механизм боли. Каждый раз. Каждый день. Я жила на болеутоляющих; врачи говорили, что всё, что они могут сделать — немножко ослабить боль. Но я очень быстро привыкала к болеутоляющим, и тогда родителям приходилось либо увеличивать дозу, либо, если она и так была высока, переходить на другое лекарство.

Я ненавидела все эти таблетки, эту горечь, я давилась ими, но всё равно пила, потому что они помогали, пускай и незначительно.

Единственным спасением от боли был сон. Поэтому каждая ночь являлась избавлением от дневного кошмара, хотя прежде я должна была ухитриться уснуть. Для этого мне давали снотворные, и я буквально проваливалась в глубокий сон, как в яму, но это был самый долгожданный момент за весь день. Ведь там, во сне, боли не было. Там была я — и чудесные, удивительные, сказочные миры! Я не знаю, откуда всё это бралось; мама никогда не читала мне сказок, ведь даже её шёпот оборачивался для меня ещё одним испытанием болью.

Но там, в этих снах, было всё то, о чём обычно пишут в сказках, и даже больше. Там были миры, которые никто и никогда не описывал. Там были существа, которые с радостью принимали меня, люди, которым я была рада больше, чем своим родным. Звучит странно, но, думаю, причина понятна.

У снов было продолжение — и да, и нет, потому что сны не были просто историями, они были мирами с тысячами, с миллионами историй, с целой жизнью, прожитой вне пространства, которое принято называть «реальностью». Я, правда, не задумывалась о том, что реально, а что нет; я просто делила свою жизнь на дневную боль и ночную радость.

Братьям было запрещено со мной общаться, Кот входила в нашу комнату исключительно в носках, чтобы не производить лишнего шума. Родители (обычно мама) приходили утром, днём и вечером, чтобы принести еду и дать лекарства.

Так протекала моя жизнь.

Но однажды всё закончилось.

Я помню тот день. У меня ведь хорошая память. Я помню, как проснулась и, как обычно стараясь не открывать глаза, вдруг поняла, что боли нет.

Нет! Её не было! Я открыла глаза и поймала лучик света, ухитрившийся пролезть в щель между шторами, но только сощурилась с непривычки. Боли не было! Я позвала Кота (она тихонько спала на верхней полке) и обнаружила, что могу говорить, — голова не болела!

Я не могла поверить. Это было похоже на сон — как бы банально это не звучало. Просто я никогда не чувствовала подобного; это было всё равно, как если бы я однажды поняла, что могу дышать под водой, например. И не во сне, а наяву.

А Кот свесилась со своей полки, улыбнулась и сказала:

— Доброе утро, сестрёнка.

С этой фразы для меня, и для всех нас началась новая жизнь.

Моему счастью не было конца. Больше не нужно было всех этих таблеток, больше не нужно было вести тот кошмарный образ жизни, который был моей реальностью с рождения. Родители, конечно, сразу же отвезли меня к врачу, но тот снова лишь развёл руками: мол, такое иногда случается, вам повезло, поздравляю. Теперь ваша дочь сможет вести нормальную жизнь обычного ребёнка.

Однако сны никуда не ушли. За все эти годы я, похоже, сроднилась с ними больше, чем со своей семьёй. И я была рада тому, что мне не пришлось отказаться от них ради этой новой жизни.

Но даже я удивилась, когда поняла, что сны мои вышли за пределы ночи. Это было необъяснимо, но я могла «заснуть» в любой момент. Однажды я заснула прямо за столом, во время обеда, и Кот, с которой мы всегда ели вместе, заволновалась. Она рассказала о моём «феномене» Лохматому, а тот счёл необходимым сообщить о нём родителям. Помню, папа с мамой зашли к нам в комнату, и мама спросила: «Соня, почему ты засыпаешь? Ты себя плохо чувствуешь?»

Но я прекрасно себя чувствовала! Я была даже рада тому, что могу чаще бывать в мирах, что стали мне так дороги за эти пять лет.

Родители переглянулись. «Если ребёнок не жалуется, — сказал папа, — значит, волноваться не о чем. Я думаю, это нечто вроде нарколепсии». «А если она станет лунатиком?» — спросила мама взволнованно. «Тогда обратимся к врачу, — кивнул папа. — Но я не думаю, что это опасно. Главное — не оставлять её одну. Так что, Вася, будь добра, присматривай за сестрой. И братьям скажи». «Хорошо, папа», — ответила Кот.

И снова улыбнулась.

Меня успокоила эта улыбка. Меня всегда успокаивала её улыбка, даже во времена царствования боли. Она была как обезболивающее, и даже лучше. Она была лучшим из всего, что существовало в этой «реальности»…

…Кастрюля, бурлившая кипящей водой, вернула меня к моей нынешней «реальности» — довольно унылой, надо сказать. По крайней мере, сейчас. Конечно, в жизни вне сна есть приятные моменты. Иногда они — в книгах, которые я порой читаю на работе (хотя за это поругивают). Иногда — в отдельных проявлениях мира, например, в закате. Я люблю закат, это так красиво! Даже в городе, — потому что Кот, бывая дома, часто рассказывала мне о том, как красив закат там, где не ступала нога человека. В нетронутом мире, немножко похожем на миры моих снов. Я не видела этого мира, я никогда не могла себе представить, каково это — быть такой, как Кот. Ведь, в отличие от мира снов, этот мир мог быть куда опаснее, — так мне казалось.

И потому Кот была для меня единственным проводником в этот мир, словно я следовала за её улыбкой, той самой, которую увидела в первый день моей свободы от боли. Правда, эти странствия ограничивались лишь её рассказами. Однажды она сказала родителям, что хочет взять меня с собой в путешествие, — но мама, не отрываясь от чертежа, ответила ёмкой и не подлежащей обсуждению фразой: