амолеты, или История Кота

— Совершенно ничего, — заявляю я, чувствуя, как губы расплываются в идиотскую ухмылку. — Решил тебя из магазина встретить, вот что. Ну и упал тут немножко, понимаешь.

— Правда? Боже, Лохматый…

Не верит? Нет, похоже, просто в шоке. Но я уже знаю, что делать.

— Ну-ка, ну-ка, сестрёнка, давай-ка сюда эти пакеты.

Она не сопротивляется. Дьявольщина, а пакеты-то здорово тяжёлые! И что, она каждый раз их таскает?!

— Соня, ты что, попросить не могла, чтобы я тебе помог? Они же практически неподъёмные, эти пакеты!

— Так ведь… — лепечет она. — Ты же… С балкона…

— Ох, да дался вам всем этот балкон! Ты давай, веди лучше, а то я понятия не имею, как вообще сюда попал!

— Х-хорошо!

И она идёт куда-то, видимо, в сторону дома, периодически оглядываясь, а я плетусь за ней. Колени и локти саднят; на голове, видать, будет нешуточная шишка, не говоря уже о том, что воды с меня льёт не меньше, чем с неба. Даже в ботинках хлюпает. Болят мышцы, шумит в ушах отчего-то — не сотрясение ли? — но я иду вперёд, за вишнёвым плащом и серой фетровой шляпкой, и мне, по большому счёту, абсолютно всё равно, что будет потом. Ведь сейчас у меня есть миссия — так, Кот?

Может быть, это она и есть — твоя свобода?

Только одна мысль не даёт мне покоя.

«Увижу ли я тебя снова, Кот?»

…

Глава 5. Матрица: Смысл жизни.

Грохнула входная дверь, и в коридоре загомонили голоса. Соня и… Лохматый?!

А ведь точно: после завтрака на балконе было неестественно тихо. Но почему?..

Соня — радостная, взволнованная. Лохматый — усталый и, кажется, охрипший. Неужели он был снаружи? Просто не верится. Что же случилось, брат?..

— Так, теперь живо в ванную! — звенит Сонин голосок. — Ты наверняка простудился! А я пока приготовлю чай, что ли… Ты будешь чай, Лохматый?

— Конечно, Сонь. С удовольствием, — в голосе Лохматого слышатся новые, хотя и странно знакомые нотки. Хотя, возможно, это всего лишь простуда…

С глухим стуком захлопывается дверь ванной. На кухне щёлкает электроплитка, гремит вода, наполняя чайник. Потом — ну конечно! — лёгкие, торопливые шаги по коридору, и вот она уже стоит в дверях «комнаты мальчиков»: волосы намокли и растрепались, глаза горят, с лица не сходит нелепая улыбка. Кто там говорил, что безумие заразительно?

— Ты представляешь, Матрица?! — шепчет она ужасно громко. — Он! Выбрался со своего балкона! Каким-то образом нашёл магазин, — а ведь его только год назад построили! И тащил все пакеты сам, всё у меня отобрал! Ты что-нибудь понимаешь, а? Я вот совершенно ничего не понимаю. Что с ним, Матрица?

— Кабы знать, — пожимаю плечами. — Но думаю, что между его утренними безумствами и этим безумством определённо есть какая-то связь. Он говорил что-нибудь про… Ну… Про неё?

— Про неё? — сперва Соня не понимает, но потом до неё доходит. — А-а! Нет, не говорил.

— А что сказал?

— Сказал, что решил встретить меня из магазина… Отругал за то, что не попросила о помощи раньше…

Соня растеряна, но румянец, заливающий её щёки (вот что значит мамина бледная кожа) выдаёт её с головой. Она в восторге. Ну а что, она ведь в детстве Лохматым восхищалась и к Коту его страшно ревновала, между прочим.

— Ну-ну, — снисходительно улыбаюсь. — Молодец, Лохматый. Главное, чтобы это было проявлением внезапно проснувшейся братской любви, а не шизой, подкравшейся незаметно.

— А чего сразу «шизой»? — обижается за брата Соня. — Ты вот, между прочим, никогда мне свою помощь не предлагал, а ведь ты тоже мой старший брат и вообще мужчина.

Да уж, на это мне ответить нечего. Но на моё счастье, из ванной, судя по звукам, вываливается Лохматый, и Соня убегает готовить чай для брата-героя.

Ну что, ура Лохматому, что ли.

О, а вот и он сам, лёгок на помине.

Лохматый стоит в проёме двери, опершись на косяк, и смотрит на меня… Как-то странно.

— Ты бы папин халат переодел всё-таки на что-нибудь потеплее, Лохматый. И поприличнее.

— А, точно! — он смеётся, но необычно: коротко, отрывисто, с каким-то полувсхлипом. Короче, не по-лохматовски. Совсем. Впрочем, знаю я одного человека, который так смеётся. Точнее, смеялся…

Всё верно: так смеялась Кот.

Лохматый уходит на балкон и какое-то время копается там, очевидно, в поисках подходящего облачения. И вот он, наконец, выходит: линялые голубые джинсы, которым лет тридцать, насмерть застиранная серая футболка, когда-то бывшая чёрной, и — фанфары! — красная клетчатая рубашка. Совсем как та, что любила таскать Кот. Собственно говоря, эту его рубашку она поначалу и таскала, и только потом купила свою.