На войне как на войне (сборник)

– Надо, Марья, надо, – пробормотал муж, засыпая.

На его хлопоты Марья Антоновна смотрела равнодушно:

– Потешится-потешится и бросит.

После того как Матвей, усмехаясь, сказал: «Землянику, Марья, у нас ребятишки в лесу собирают, а в огороде ее разводить – одно баловство», – Овсова решила, что делать в Лукашах ей нечего. Теперь она считала себя только дачницей. День за днем она сидела под окном или на крыльце и все больше спала.

Василий Ильич уставал. Но в этой усталости было что-то новое, отличное от прежней жизни… Он словно помолодел.

Однако Василия Ильича все еще не покидало и чувство затаенного страха. Он не решался порвать с городом раз и навсегда.

«Пусть будет само собой, постепенно, – рассуждал Василий Ильич, медля со вступлением в колхоз. – Успею еще подать заявление, это никогда не поздно».

Василий Ильич задумал обзавестись хозяйством, но сделать это без чьей-либо помощи, своими силами, чтобы не быть никому обязанным.

Лошадь – вспахать огород – он решил взять у цыгана Мартына… Мартын жил «на зимних квартирах» – в бесхозной избе в два окна. Стояла изба на отшибе, на глинистом бугре, и продувалась насквозь ветрами. Нижние венцы у нее подгнили, и если бы стены не поддерживались со всех сторон подпорками, изба давно бы рассыпалась.

Мартын готовился в поход. Из рябиновых хлыстов цыган гнул обручи и ставил их на телегу. Около дома цыганка готовила обед. Столом ей служила входная дверь, которая не закрывалась, а ставилась на ночь. Два цыганенка, оборванные, нечесаные, чумазые, играли в чехарду. Они первыми заметили Василия Ильича и, подтянув штаны, подбежали к Овсову.

– Дядь, дай денежку, на животе спляшем! – загалдели цыганята и, не получив согласия, заголосили:

Сковорода, сковорода, сковорода горячая,

Полюбила лейтенанта – дело подходячее!

Потом шлепнулись на землю и, изобразив таким образом танец на животе, вскочили и протянули свои грязные ладошки.

Василий Ильич сунул им двугривенный.

Подошел Мартын – низкорослый цыган с маленькой лохматой головой. Трудно было рассмотреть его лицо, так густо оно обросло. Черные жесткие волосы лезли из шеи, ушей, ноздрей и даже из глаз.

– Я к тебе, Мартын, по делу, – проговорил Овсов, пожимая костлявую руку цыгана, которую тот насильно сунул Василию Ильичу.

Мартын пристально с ног до головы осмотрел Овсова и сказал:

– Коня не дам: кормить коня надо. Скоро в дорогу айда.

– Ну, раз не дашь, то о чем говорить, – обиделся Овсов и поворотился идти.

Мартын схватил его за рукав:

– Стой! Я раздумал. Дам коня. На один день дам.

– Мне больше не надо.

– Эх, голова! Так бы и говорил, на один день. А то – «дай коня».

– Сколько за него? – прямо спросил Овсов.

– Не жалко. Любую половину возьму.

– Какую половину? – удивился Василий Ильич.

– Пятьдесят рублей.

– Да ты спятил, Мартын. С других двадцать пять, а с меня пятьдесят.

– Так я ж тебе дам другого коня; у меня их два, пойдем покажу. – И Мартын потащил Овсова в кусты, росшие за домом. Там паслись две лошади: гладкая кобыла рыжей масти и гнедой мерин, до того тощий, что, казалось, стоит ему надуться, и ребра прорвут кожу. Мерин поднял голову и попытался заржать, но горло его издало только хриплое бульканье.

– Выбирай, – и цыган громко чмокнул. – Вот этот конь – половина, – показал он на кобылицу, – а этот – двадцать пять.

– И этот твой? – усмехнулся Василий Ильич, разглядывая мерина.

– Мой! Подарили. Сказали – бери, Мартын, коня, только шкуру принеси, как подохнет. А зачем подыхать такому коню? Ты посмотри на глаза, – Мартын повернул мерину голову и показал мутные, печальные лошадиные глаза. – А зубы, зубы смотри, – хвастался цыган. – Глянь, глянь на копыта. Таких копыт наищешься, – и Мартын показал копыта.

Пахать на цыганской лошади Василию Ильичу уже не хотелось.

– Ну, какую тебе? – спросил Мартын.

Овсов решил отказаться.

– Вот какой ты непонятливый! – взмахнул руками цыган. – Ну, бери кобылицу.

– Ладно, давай, – согласился Овсов, тяжело вздыхая.

– Эй, оброть! – закричал Мартын.

Прибежал цыганенок с уздой. Мартын поймал кобылицу и подвел ее к Овсову:

– Гроши.

Василий Ильич подал ему деньги. Цыган помял бумажку.

– Добавь.

Овсов пожал плечами: нет, дескать. Мартын прищурился, показывая на левый карман пиджака. Василий Ильич плюнул и в сердцах сунул цыгану пятерку.

В тот же день Василий Ильич вспахал и заборонил полоску, а на следующий – посадил картофель. Теперь Овсов все время проводил на огороде.

– Ты подумай, Маша, – убеждал он жену, – все будет свое: огурцы, капуста, лук, морковь, на будущий год землянику разведем.

– Да не чуди ты, – отмахивалась Марья Антоновна. – Неужели ты думаешь, я здесь до осени буду сидеть и дожидаться твоей капусты?

– А куда же ты денешься?

– Уеду в город.

– Кому ты там нужна? Дочке? Она еще, наверное, не может от радости опомниться, что тебя нет. Будешь, голубушка, здесь жить и в колхозе работать.

– А может быть, я свинаркой знаменитой стану? – ехидно спрашивала Марья Антоновна.

– Со временем, может быть.

– Ох, не смеши, отстань.

Василий Ильич надеялся, что со временем жена привыкнет. Он шел в огород один. Полол гряды, поливал их, пикировал рассаду, то есть занимался тем делом, каким обычно пренебрегают в деревне мужчины. Иногда и Марья Антоновна появлялась в огороде.

– Физкультурой, что ли, позаниматься? – говорила она, поглаживая бедра, и принималась мизинцем выдавливать ямки на грядах.

– Так, что ль, огурцы сажают?

Покопавшись, Марья Антоновна отряхивала руки и уходила со словами:

– Только перепачкалась с твоими огурцами.

Наблюдая за женой, Василий Ильич недоумевал. Там, в городе, она все лето не вылезала из огорода. А здесь словно ее сглазили.

Пока Овсова не трогали, словно о нем забыли. Но это только казалось ему. В Лукашах про Овсовых ходили самые разноречивые толки. Этого Василий Ильич не знал. Сам он нигде не появлялся, да и его, кроме Матвея, никто не посещал. Сходить в правление колхоза он до сего времени не решился и со дня на день откладывал свидание с председателем.

Как-то в обеденный час Василий Ильич с женой пили чай. За окном послышался громкий разговор. Василий Ильич открыл окно и выглянул на улицу. Там стояли Матвей Кожин и председатель колхоза в синей выгоревшей майке и сандалиях на босу ногу. Правой рукой Петр держал велосипед, а левой, что-то доказывая, стучал в грудь Матвея. Увидев Василия Ильича, он улыбнулся и торопливо проговорил:

– А вот и он сам. А ну, Василий Ильич, помоги разрешить нам спор.

Глава седьмая Рядовой колхозник

Председатель ждал, что Овсов придет в правление с заявлением о вступлении в колхоз. Но тот не приходил. А самому навестить Василия Ильича не было времени. Когда пошел слух, что Овсов вспахал огород на цыганской лошади, а картофель на посадку взял у Кожина, председатель обиделся.

– Как ни бедны мы, а здесь-то могли помочь. Что ж это он?..

– Известно – овсовская натура. И батька, Илья, такой же был. Сам просить не будет и в долг, хоть умри, не даст, – говорили колхозники.

Дела в Лукашах, по сравнению с прошлым годом, шли лучше. Да и колхозники глядели веселей. Трудодень окреп, заставил себя уважать. Но Петр не испытывал особой радости. Он видел, что это не его заслуга… Заслуга целиком принадлежала государству, которое снизило налоги и втрое повысило заготовительные цены на лен. А он сделал мало, до смешного мало. Самое большое, чего смог добиться председатель, – это заставить народ поверить в его, председателя, честность. Петр понимал, что на одной честности далеко не уедешь. Пока только лен приносил доход, все остальное – убытки. Петр занялся животноводством. Но что бы он ни предпринимал, ничего не получалось. Скотные дворы развалились. Надо было ставить новые, типовые – на кирпичных столбах. Но как строиться? Во всем районе кирпича днем с огнем не найдешь. Его завозили на станцию поездом и отпускали ограниченно-строго по нарядам.

– Какое головотяпство! – возмущался Петр. – Глину за тридевять земель возить. Вот бы свой заводишко иметь да торговать кирпичом. Все колхозы района брали бы его у меня… Это же деньги!

Так возникла мечта о своем кирпичном заводе. Она жгла председателя, ни днем, ни ночью не давала покоя. Еще в годы кооперативного товарищества в Лукашах был построен маленький кирпичный завод. Теперь от него остались развалившийся сушильный навес и печь, которую лукашане потихоньку растаскивали. Петр решил потолковать о заводе с активом. Этот актив никем не выбирался и создался сам собою, незаметно. Просто-напросто с наступлением длинных зимних вечеров на огонек приходили в правление колхоза люди – посидеть, почитать газету, поговорить о политике. Завсегдатаями были Кожин, Сашок и еще трое молчаливых колхозников. Нередко засиживались до глубокой ночи и так курили, что дверь все время надо было держать открытой.

Душой и организатором этих вечеров был Петр, хотя он этого не замечал и чаще всего оставался только слушателем. Обычно он сидел, навалясь грудью на стол, и, не мигая, смотрел куда-нибудь в угол или на окна. Зато, когда оживлялся, говорил долго и мечтательно. Простоватое лицо председателя – бледное и малокровное, ничем не привлекательное – в эти минуты слегка розовело, а обычно спокойные глаза лихорадочно сияли. Он мечтал. Мечтал вслух до тех пор, пока чей-нибудь голос, тоже задумчивый, не перебивал:

– Мало людей…

И Петр замолкал, а в глаза опять заползала серая тоска.

В тот вечер беседа затянулась. Мужики несколько раз поднимались, потом опять садились, прокурили до петухов, но так и не договорились. Все дружно согласились, что завод – хорошее дело, но как только Петр ставил, как говорят, вопрос ребром, актив замолкал и усиленно курил. А Кожин высказался прямо и резко:

– Затею с заводом не одобряю. Слишком у нас кишка тонка.

Но Петр не сдался и весной стал действовать на свой риск и страх. После сева наступила передышка. Он решил ею воспользоваться: создать бригаду и начать ремонт завода. Бригадиром думал поставить Овсова.

– Самое подходящее место ему… – рассуждал Петр.

Вместе с Матвеем они пошли к Овсову на переговоры…

– Спор интересный, – подмигнул Овсову Петр, – хочу выиграть пари. Спорим, Матвей Савельич.

– Кто спорит, тот гроша не стоит, – веско заметил Матвей. – Не под силу нам завод… Маловато людишек у нас.

– Ничего, хватит.

– «Хватит»! Каков хват, – покачал головой Кожин и плюнул на рыжий носок своего кирзового сапога.

– Все равно надо попробовать. А ты как думаешь, Василий Ильич, можно восстановить завод?

– Какой завод? – недоумевая, переспросил Овсов.

– Да кирпичный, тот, что на Лому, – и, не получив ответа, Петр решительно заявил: – Вот что, пойдемте посмотрим, пошевелим мозгами на месте.

Прогулка на завод, который находился в двух километрах от Лукашей, была не ко времени: Василий Ильич собирался сразу же после обеда заняться починкой крыши над хлевом. Отказаться он тоже не решался и, промолчав, переминаясь с ноги на ногу, поглядывал на Кожина.

– Ладно, пойдем посмотрим, – согласился Матвей. – Идем, Василий, чего там.

Идя Зарекой, мимо нового, с затекшими смолой бревнами дома Сашка, они увидели торчащую из окна розовую лысину хозяина.

– Эй, куда? – окликнул их Сашок.

– На Лом, завод смотреть. Давай с нами, Масленкин, – пригласил его Петр.

Они вышли за деревню, спустились в низину и зашагали напрямик по густой траве заливного луга. Перепрыгивая с камня на камень, перебрались на противоположный, обрывистый берег реки. Раздвигая частый ольшаник, они вышли к скотному двору. Это был длинный, с темными горбатыми стенами сарай. Петр остановился и ткнул в сторону сарая пальцем.

– Новый строить надо. А где взять кирпич на столбы? Без кирпича нам нельзя, Матвей Савельич.

– Разве я против завода, – обиделся Кожин, – я говорю: не под силу нам.

– Попытка не убыток, Савельич, – поддержал председателя Сашок и, приложив к козырьку руку, проговорил: – Глянь, на водогрейке Конь сидит.

Водогрейка – бревенчатый домишко, до трубы которого можно было дотянуться рукой, – стояла, приткнувшись к березе. Поперек крыши лежал человек, держась за конек; ноги у него болтались над землей.

– Эй, чего ты там? – окликнул Сашок.

Конь оглянулся и, спрыгнув с крыши, догнал мужиков.

– Куда?

– На Лом, завод смотреть. Фаддеич хочет пустить его, – сообщил Сашок.

– Чем ты там на крыше занимался? – спросил Петр.

Конь вынул из кармана кисет и, держа в зубах клок газеты, ухмыльнулся:

– Солнце вручную подтягивал.