Заклятые подруги

Кудряшов был в форме. Не в смысле милицейского кителя, а в смысле физического и морального состояния. С одной стороны, это был, несомненно, плюс. С другой стороны, когда Кудряшов чувствовал себя в форме, он тут же возносился в патетически высокие облака самоуверенности и самодовольства, пребывания в которых всегда и опасался его друг Воротов. Причем не без основания. Поскольку все Славины неприятности, аферы и авантюры выпадали именно на эту пору. Потом, когда проходило время и Кудряшов снова твердо обосновывался на надежной почве реальности, он сам не без удивления осматривал только что прошедшие ситуации, охал и ахал, хлопал, потрясенный, себя по коленкам, и тогда уже отношение Славы к себе полностью зависело от того, пронесла ли его нелегкая или ткнула носом в лужу. А бывало по-всякому, по-разному. Хотя Кудряшов был несомненным везунчиком, и то, что другому не обошлось бы ни в жисть, Славке обходилось. Но ведь это не могло длиться вечно.

Однако сейчас Кудряшов ни о чем таком не думал. Он уверенной поступью двигался к намеченной цели. А именно на одну из квартир, где он встречался со своими дорогими осведомителями. С осведомителями, которых он, впрочем, так же, как многие его товарищи-коллеги, никогда никому не выдал бы и в страшных муках, с осведомителями, которых он не раз прикрывал грудью, ради которых готов был пожертвовать и жизнью. И не потому, что больно-то уж любил их и уважал. А потому, что без них какой он опер, какой розыскник? Источник информации дорогого стоит. А хороший источник вообще бесценен.

Кудряшов, разумеется, первым прибыл на свидание с интересующим его человеком. И не только потому, что так положено: не топтаться же сексоту у дверей явочной квартиры в нетерпеливом ожидании, когда же можно будет настучать на друзей-товарищей. А потому, что Кудряшов вообще всегда приходил загодя на все встречи-свиданки. Вечно он слонялся за полчаса до назначенного срока и под часами с букетом, и перед официальными дверьми — везде. Свойство такое было у Вячеслава Степановича, уж очень он всегда боялся опоздать. Обдумывая однажды эту свою времяраспылительную особенность, Кудряшов понял, что проистекает она из излишней его тревожности, из какой-то глубинной неуверенности, неизвестно откуда взявшейся. Если подсчитать, сколько минут провел Слава в таких вот ранних приходах, набрались бы годы бесплодного, пустого томления. Но бороться с этим было абсолютно бесполезно, можно даже сказать, вредно. Поскольку, как только Слава принимался точно рассчитывать время, он начинал безнадежно опаздывать. Вот такие чудные отношения были у Кудряшова со временем и пространством. Но Слава со странностями этими уже смирился. Не дергался, не рыпался. Приобвык. Спокойно принимал все как есть.

Достигнув пыльной нежилой квартирешки, Кудряшов, рухнув в кресло, не без удовольствия вытянул ноги. Минут пять внимательнейшим образом подвергал анализу свои кроссовки, нуждавшиеся не только в новых шнурках. Потом, незаметно отключившись, заснул. Разбудил его противно дребезжащий дверной звонок. Глянув на часы, Кудряшов понял, что ожидаемый им человек не страдает гиперпунктуальностью. Уже минут двадцать, как должны были они сидеть-беседовать. Ну да ладно. Кудряшов чтил чужие слабости.

Шаркая, Кудряшов добрел до прихожей, глянул в глазок, спросил через дверь на всякий пожарный, шамкая:

— Кто?

— Василь Иваныч здесь живет? — услышал.

Ворча, отпер замки.

— Какой еще Василь Иваныч? — Радостно улыбнулся пришедшему, пропустил в квартиру. — Нет тут таких. — И дверью погромче хлопнул, чтобы совсем уж негодование свое засвидетельствовать.

Итак…

— Итак, Вовчик, — сладко жмурясь, проговорил ласково Кудряшов, — присаживайся, располагайся. Может, чай-кофе? А хочешь, водочки плесну?

Пришедший был далеко не так благостно настроен. Он обвел колючим взглядом комнату, решительно направился к дивану и, с вызовом глядя на Кудряшова, развалился на мягких цветастых подушках. Коротко стриженный. Широкоплечий. Приземистый. Исподлобья зыркает. Такая типично бандитская рожа. Только в данном случае кураж-то ненатуральный. Слава понимающе хмыкнул.

— Да не журись ты так-то уж, — миролюбиво сказал.

Сходил на кухню, вынул из холодильника дежурную бутылку, поискал рюмашки. «Зараза, Авдей, ну, баб сюда водить — понятно, святое. Но хотя бы посуду их мыть надоумил», — мысленно укорил коллегу, с которым на паях квартиркой пользовался. Сполоснул неглубокую тару. Притащился обратно к поджидающему его человеку. Человеку было явно не по себе. Человек просто-таки дымился от недоумения. Слава запустил в него нежный взгляд, получил в ответ злобную колючку, искренне огорчился и разлил водку в две рюмки. Раз такое дело, придется, как говорится, искажать свой моральный облик при исполнении служебных обязанностей.

Чокнулись молча и выпили, не проронив ни слова.

— Между первой и второй — перерыв чик небольшой, — ворковал Слава, наливая снова. — Ну вот, а теперь, Вовчик, не тушуйся, не робей. Не съем я тебя. И в обиду не дам никому. Потому что не такой уж ты пакостный парень на самом деле, как может показаться на первый, поверхностный, взгляд. У каждого, конечно, недостатки есть. Но ведь о них знать никому не обязательно, правда ведь? И я очень надеюсь, что ты вскорости встанешь, Вовчик, на путь исправления и изживешь все свои несовершенства. А также пороки. А я тебе помогу сделать это не в трудовой колонии строгого скорее всего режима, а на воле. Может быть, помогу. Сам понимаешь, не все в моей власти. Но — постараюсь. Так что ты тоже постарайся. И не смотри на меня волком. Не надо. Я тоже так умею. И этим ты меня не удивишь. К стенке я тебя прижимать не собираюсь. Встретились, выпили, разошлись — тебя такой вариант устраивает?

Вовчик нервно засопел, передергиваясь.

— Не устраивает, — удовлетворенно заметил Слава, — тогда колись, мил-друг. Другого выхода нет.

— А гарантии какие у меня? — еще больше нервничая оттого, что голос срывался, спросил Вовчик.

— А вот гарантий у тебя нету вовсе, — опечалился Кудряшов, — нету их совсем, гарантий-то. Как в одном хорошем фильме в аналогичной ситуации было сказано: «Гарантий нет — есть шанс». А это, дорогой, уже кое-что. А в твоем-то положении и вовсе много даже будет. Поскольку ты пока и этого не заслужил. Ну, еще по одной? — спросил беззаботно.

— Не надо, — тяжело соображая, выдохнул Вова.

— Ладно, — кивнул Кудряшов, — как сказала бы моя бабушка, вольному воля, спасенному — рай. Ой, извини, я не хотел. То есть про волю, прости, нечаянно вырвалось. Не серчай.

Вова поднял на Кудряшова больные красные глаза затравленного зайца. «Черт их разберет, — не без сочувствия подумал Слава, — как пакостить — так они лиходеи-кровопийцы-душегубы, а как расплачиваться — хуже детей, ей-бо. Ну что за времена пошли, самая что ни на есть шелупонь мелкотравчатая — и та в бандиты подалась. А ты тут тютюшкайся с ними потом».

— Ну чего, чего ты на меня смотришь так? Я же обещал тебе — все между нами останется. Не первый год замужем — не подставлю, отмажу, если что. За особые заслуги даже в картотеку не внесу. Не боись. Сам ведь раскумекал уже, наверное, — за все надо отвечать в этой жизни. «Преступление и наказание» в школе проходил? Классная вещь!

— Какие у вас есть доказательства? — Вовчик предпринял еще одну попытку увернуться от неизбежного.

— Доказательства, презумпция там невиновности — это только в прокуратуре понадобится. А у вас, у лысых, и без того обойдется. Сам знаешь, как это мастырится. Шепнуть кому следует, идейку подбросить. Да что я тебе объясняю, ты сам по этому делу искусник большой. А, Вовчик?

— А вы правда меня в картотеку не внесете? — В Вовчике наливалась робкая надежда.

— Легко.

— И никто знать не будет? — решил он закрепить достигнутое.

— Никто.

— А если я вас тогда… — совсем уж осмелел Вова.

— Ну-ка не фантазируй давай, — Слава нетерпеливо посмотрел на часы, — не придумывай. К делу. Я тебя не закладываю — ни твоим, ни своим. А ты мне, по бартеру, сейчас расскажешь, как дела Цикория с банком, со Стрелецким связаны. Поехали. — И Кудряшов расслабленно откинулся в кресле, даже глаза прикрыл, слушать участливо приготовился.

Вовчик с некоторым недоумением смерил мента взглядом: он-то еще надеялся некоторое время поторговаться, потолковать о своей судьбе…

— Не слышу, — не открывая глаз, сказал Слава.

— Вас именно дела банка интересуют? Или Стрелецкий?

— И то и другое. Начни просто с банка.

— Про банк-то вы, наверное, все уже знаете, — хитро прищурился Вовчик.

— Мне твое мнение интересно, — нагло парировал Кудряшов.

Вовчик вздохнул.

— Благодарствуйте. Нечасто моим мнением интересуются.

— У тебя все еще может быть впереди, — не удержался от ехидства Слава. — Слушаю тебя. Внимательно.

— Как я понимаю, хапнул Юра банк еще давно. Через Ткаченку и хапнул. Прищучил его на чем-то, потом еще и пряником поманил, так Ткаченко Юре в рот после этого смотрит.

— На чем прищучил? Подробно, подробно излагай.

— Подставу смастырил, — поморщился Вовчик. — Через чиновника одного прикормленного кредит пообещали Ткачу, тот под этот кредит уже и деньги взял у другого банка, чтобы клиентуру расширить — начал субсидировать там одну новостройку нефтяную, а кредит государственный и ухнулся. Ткач забегал. А тут Юра со своим предложением все уладить. Ну и какой выход? Никакого. Под Юру только идти и оставалось.

— Я всегда говорю: пока не получишь зарплату и не растворишься с нею в толпе — никогда нельзя на эти деньги рассчитывать.

Вовчик с чувством собственного превосходства хмыкнул:

— Ну да, те, которые на зарплату живут, наверное, так и поступают.

— Ты меня моей зарплатой не тыкай, — беззлобно сказал Кудряшов. — Я хоть и за зарплату работаю, но дело свое делаю. Вы же миллионы хапаете — хотите еще больше, а все у вас через пень-колоду. Мы-то все же ловим вас, я лично, предположим, за свою, как ты говоришь, зарплату. Так что не надо. Не выпендривайся. Нечем тебе так-то особенно передо мной выставляться. Я уж молчу, умалчиваю даже, можно сказать, про то, что мочите вы, лысые, друг дружку почем зря. А я же вас и разнимай. Прости. Воспитательный момент. Давай дальше. Стало быть, взял Юра банк. Тогда Стрелецкий здесь при чем?

— Стрелецкий — хитрый лис. И нашим и вашим работает… — Вовчик осекся. — В смысле и Юре помогает, и Ткачу советует.

— Да что он может Ткачу-то присоветовать в такой ситуации? Что-то не то здесь. И на Агольцова непохоже попустительство такое.

— Вы за Цикория не беспокойтесь, Вячеслав Степанович, — солидно, со знанием дела молвил Вовчик, — у него все в порядке будет.

— Ну, это тебе так кажется, Володя. Значит, так. Я верю: не знаешь ты, зачем Агольцову Стрелецкого возле Ткаченко держать. Но ты мне это узнай, дорогуша. Как узнаешь, здесь же встретимся, потолкуем. А теперь припомни, у Юры зазноба была, Алевтина Коляда. Слыхал?

— А то, — кивнул Вовчик.

— Чем занималась, знаешь?

— В банке у Ткача работала. Массаж лечебный делала или что-то в этом роде. Экстрасенша. У меня мать болела, камни в желчном, на операцию клали, так она ей без операции выгнала. У матери сердце больное, боялся я, что не перенесет наркоза. Юра спросил, как дела, я рассказал, он мать и порекомендовал к Алевтине свозить. Знойная женщина! — И Вовчик непристойно хихикнул.

— Ты в квартире у Алевтины был?

— Был. Ночевал даже. Алевтина матери какую-то травку дала, сказала, должна у нее под наблюдением находиться. Мне говорит: «Ты тоже побудь, поддержи мать энергетически». Отвела нам комнату вторую. Ну, мать помучилась ночь, а наутро камни и вышли. Правда, неделю потом отходила, пластом лежала. Но зато без операции обошлось.

— А что слышно, кто пришил-то Алевтину эту самую?

— Да вроде как Ткаченко ее застукал. Дескать, Юрин человек в банке…

— Так не бывает, Вовчик, — назидательным тоном произнес Кудряшов. — Если Ткаченко уже давно в кармане у Юры жужжал, зачем он будет его человека отлавливать? Да бабу еще к тому же. Не смеши меня.

Вовчик озадачился, но стоял на своем:

— Главное ведь, как известно, в нужное время в нужном месте оказаться. Ткаченко-то жужжал, конечно. Но глупо было бы думать, что ему это нравится. Вывернуться хотел. А баба ему весь кислород перекрыла. Последний.

— Ну что, что такого она сделать-то могла?

Кудряшов спорил с Вовчиком скорее из вредности. Поскольку в данный момент Вовчик излагал именно его, кудряшовскую, версию. Но слушая доводы в ее защиту со стороны, Слава вдруг отчетливо понял, что имеется нестыковочка. Воротов, как всегда, был прав, имеется.

— Значит, могла, если ее Ткач из окошка выбросил. Говорят, уголовка, то есть… следствие, — вежливо поправился Вовчик, — еще сомневались — может, самоубийство? А я эту дамочку собственными глазами видел. Там нервы — канаты. Нам бы с вами такие.

Кудряшов хотел было автоматически ответить на эти вот психологические изыскания Вовчика, что самоубийство, дескать, и нервы не имеют между собой четкой, неразрывной взаимозависимости, но не стал цепляться к словам парня. А просто перевел разговор на другую тему, более для Славы интересную, поскольку он в ней ориентировался не на все сто процентов.

— А скажи мне, приятель, — начал задушевно, — знаешь ли ты некую Ларису Верещагину, знакомую Юры Агольцова? Она еще с Алевтиной дружила. Верещагина, астролог… Знаешь?

Вовчик честно подумал, повспоминал.

— He-а, понятия не имею.

— Да быть не может, небольшого росточка такая, беленькая. Она и с Юрой в хороших отношениях была. Вспомни, наверняка знаешь, о ком я говорю.

— Симпатичная? — облизнувшись, спросил Вовчик.

— Вполне.

— Тогда точно не знаю. Я всех симпатичных баб всегда на карандаш беру.

— Может, слышал?

Вовчик добросовестно помолчал.

— Не. Врать не буду.

— Может, ты вообще про личную жизнь Юры ничего не знаешь? Скажем, кто у него был до Алевтины в полюбовницах?

— Ой, да девок нынче — завались. Они на все готовы, лишь бы с деловыми на машине прокатиться. Сами, что ли, не знаете.

— Я тебя не про теорию спрашиваю. Имена, фамилии, адреса.

Вовчик пошевелил мозгами и назвал пару-тройку координат.

— Только ничего особенного, — счел нужным добавить. — Напрасно время потеряете. Одну, правда, уже в Москве-реке нашли. Утопленную. Но это к Юре отношения не имеет. Она, дура, с азерами связалась. Цветы их в метро продавать. А они, азеры-то, с виду ласковые, до баб охочие, а как что не по ним — сразу удавку на шею и поминай как звали.

— А вот секретарша Юрина… Красивая телка! Не ревновала она Юру к Алевтине?

Вова насмешливо посмотрел на опера.

— А че ревновать-то? Пистоны Юра ей регулярно ставил. Деньгами не обижал. Она смышленая. Что выступать-то, когда все отлично? Она свое место знает.

— А Алевтина? — задумчиво произнес Кудряшов.

— Что Алевтина?

— Место свое знала?

— Алевтина совсем другое дело, — раздражаясь непонятливостью мента, объяснял Вова. — Там любовь, отношения, то да се…

— Ссоры, спрашиваю, были у Юры с Алевтиной?

Вовчик пожал плечами.

— Я не видел. Да нет, вряд ли. Она баба опытная, без скандалов знала, как мужика в руках держать.

— А про Верещагину, стало быть, не слыхал?

— Не, врать не буду.

— Тогда узнай мне про нее, — заходясь от нетерпения, попросил Кудряшов. — Всю подноготную. В вашей команде обязательно про нее рассказать могут. Так что ищи. Чем раньше найдешь, тем лучше. Для тебя, разумеется. А то я уже жалеть начинаю, что пригрел тебя. Ничего-то ты не знаешь, ничего не можешь. Зачем ты мне такой сдался, а? А про вашу лысую братию я и без тебя весь в курсе. Будь спок. Не один ты у меня. Ищи. И прошу тебя, Вовчик, отнесись к моей просьбе чутко. Я днями с Юрой-то повидаюсь обязательно. Сам понимаешь, торговаться будем. Так что ты уж покажи мне, что от тебя хоть какой толк может быть, что ты ценный человек для меня, продемонстрируй, очень тебя прошу.

Нельзя сказать, что похоронная процессия была малочисленной, но наряд милиции для сдерживания толпы желающих навсегда попрощаться со знаменитой гадалкой все же вызывать не пришлось.

Церковь, где отпевали Алевтину Григорьевну Коляду, была невелика, но вместила тем не менее всех пришедших проводить ее. Здесь не было экзальтированных, с безумно горящими глазами дамочек, которые когда-то составляли огромную очередь на черной лестнице дома гадалки. Ничего удивительного. Кем, собственно, была для них Коляда? Всего лишь очередным этапом в бесконечной гонке за всесильным волшебством, за призрачно-надежной опорой в страданиях жизни. Теперь этого этапа не стало.

Кудряшов держался в стороне, но Лариса Верещагина все же заметила его. Взглядом позвала подойти ближе. Слава не собирался здесь изображать инкогнито. Но считал целесообразным лично посмотреть на собравшуюся компанию пусть не в будничной, можно даже сказать, экстремальной, но все же житейской обстановке. И в этом смысле ему; конечно, не хотелось обнаруживать свою принадлежность к заинтересованным органам.

Он собирался предупредить Ларису об этом, но Верещагина предложила сама:

— Я вас представлю как своего знакомого. Поминки будут в ресторане «Серебряный туман». Поедем вместе.