Помоги проекту - поделись книгой:
– Ого-го! – вскричала шеф Покахонтас.
Это можно было перевести как: “Ситуация сложная, но не безвыходная…”
Норвежская чесотка. Тяжелейшая форма чесотки. Страшно заразная! От одной мысли о ней тянет чесаться. Если посмотреть в микроскоп, это настоящий фильм ужасов. Самки клеща откладывают под кожу по триста яиц ежедневно. Яйца созревают и лопаются, личинки проделывают ходы, вызывая страшный зуд.
Бригаде “скорой” предстояло:
1. Как можно скорее принять душ, причем всем вместе, чтобы не инфицировать сразу несколько душевых.
2. Выбросить все предметы одежды в пакет для мусора.
3. Сейчас же отправиться в отпуск – до тех пор, пока не подействуют таблетки.
4. Ближайшие несколько недель страдать акарофобией.
– Акарофобией? – удивилась Жар-птица.
– Иррациональная навязчивая идея, которую мы сформулируем примерно так: “Я принимал лекарства, я мылся сто раз, выбросил всю одежду, но я знаю / чувствую: эти мелкие твари никуда не делись, они здесь…”
И моя подруга расхохоталась, делая вид (или не делая? каждый раз, слыша эту историю, сам я начинал осторожно почесываться), что у нее начался страшный зуд.
Жар-птица отметила, что Бланш неважно выглядит. Когда умирающий замечает, что ты бледен, и тревожится о твоем здоровье, становится не по себе: уж он-то в теме.
Честно говоря, Бланш и вправду чувствовала себя неважно. Она находилась в процессе “нарциссической реапроприации”. После того как жених порвал с ней накануне свадьбы, она уже полгода не могла вновь обрести веру в себя.
Накануне вечером она нам поведала такую историю:
– Я ходила поднимать самооценку в шестую палату, к мадам Мельпомене. Из нее так и сыплются комплименты. Ей семьдесят семь, она карикатура на Жерара Депардье, только в женском обличье. Низенькая, кругленькая, любительница выпить, немного грубоватая, довольно непривлекательная.
Мне всегда нравилась аккуратность Бланш во всех обстоятельствах. На самом деле “немного грубоватая, довольно непривлекательная” означало “безобразная”. Очень просто.
– Мадам Мельпомена каждое утро осыпала меня лестью: “О боже! Какая грудь! Летом на пляже вы всем вскружите голову…” Настроение у меня поднималось выше некуда, процесс нарциссической реапроприации шел полным ходом. “Господи, какие же у вас блестящие волосы! Прямо как шелк!” Процесс развивался бурно. “А талия какая тонкая и стройная! Надо же, вы такая женственная! Вам никогда не говорили, что вы похожи на Одри Хепберн?” Мне начали ужасно нравиться и она, и ее неоценимый вклад в мой процесс нарциссической реапроприации, но наступил роковой день, когда она произнесла: “Боже мой, какая же вы красавица! Как прекрасная принцесса…” – “Спасибо!” – “Вы похожи на меня в ваши годы!” – Бланш рассмеялась: – Дженнифер Лопес сказала: “Только поверив в себя, можно стать сексуальной”.
Я ответил:
– Будучи Дженнифер Лопес, можно вообще не заморачиваться на эту тему.
Пациентка из седьмой палаты взяла Бланш за руку:
– Что-то не так?
– У меня все отлично.
– Ну, тогда и я ничем не больна! – возразила Жар-птица. – Когда отец Тома ушел, у меня были такие же грустные глаза и на лице такая же маска. Вы позаимствовали у меня камуфляж, который я носила гораздо дольше, чем вы!
– Допустим, вы правы. Я говорю: допустим. И как же излечиться?
Хороший актер сумеет сыграть доверительный шепот так, чтобы его было слышно в задних рядах. Бланш – никудышная актриса…
Мы учимся у пациентов. Наши сегодняшние страдания мы часто находим в их прошлом опыте.
Наши отношения строятся на ошибке, изначальной систематической ошибке, порождающей их ложное толкование. Вы думаете, что мы здесь ради вас. В некоторых случаях это правда. В других – и их куда больше – нет. Мы вас лечим, вы нас исцеляете.
Когда больной лежит в палате и ты ухаживаешь за ним, его жар для тебя как кузнечный горн: он размягчает металл, из которого ты сделан, чтобы затем вернуть ему первоначальную прямизну. Здесь, в больнице, все от чего-нибудь лечатся.
Жар-птица задумчиво почесала затылок:
– Что меня спасло от страданий любви? Прежде всего другая любовь, еще сильнее первой, весом три четыреста, непрерывно сосавшая грудь. А что мне реально помогло? Вы действительно хотите знать?
Бланш жадно посмотрела на нее и кивнула. Пациентка сладко зажмурилась и объявила:
– Камерунец, самый здоровенный, каких я только видела!
Они расхохотались, а я кашлянул, чтобы обозначить свое присутствие. Лицо Жар-птицы осветилось. Она протянула ко мне руки. Пальцы ее горели. В комнате было адски жарко! Я взглянул на подносы с едой. Она не притронулась ни к завтраку, ни к обеду.
Парадокс: я так и не научился обращаться к ней на “ты”, зато стал позволять себе некоторые вольности. И теперь грубо на нее наехал:
– Ну-ка, ешьте! Вы что придумали? Воображаете, что сумеете выжить с пустым животом? Вам есть не хочется? Ничего, заставьте себя… Или я вас заставлю, и это будет очень неприятно. Вам нужно набираться сил. Берите пример с Галактус.
Галактус, пожирательница миров, – пациентка Анабель.
На втором этаже у нас отделения гастроэнтерологии и диабетологии. Анабель тогда лечила одну женщину, которая при росте 1 м 59 см весила 296 кг. Мадам Блэкхоул. Я дал ей прозвище Галактус, пожирательница миров, потому что она буквально растекалась по поверхности земли. Ее вес представлял собой ОГРОМНУЮ проблему. У нее было затруднено дыхание. В автомобиль для транспортировки больных и раненых (такая красно-желтая веселенькая машинка) она не поместилась, пришлось везти ее в фургоне для скота. Мадам Блэкхоул не разговаривала, она только ела и смотрела телевизор. Ее муж, маленький хилый человечек, приносил ей тайком зефир и пачки сливочного масла, которые она сосала как эскимо. Психиатр был категоричен: по его части все в порядке. Ничего, даже депрессии нет. Мадам Блэкхоул была совершенно счастлива: она смотрела на экран и лакомилась сливочным маслом вприкуску с зефиром. На завтрак она поглощала две миски мюсли, потом два багета, в полдень – две курицы целиком, включая мозг из косточек. Вечером приканчивала три кастрюли – равиоли, жареные утиные сердечки, шоколадный мусс.
По утрам приходили четыре санитара, чтобы ее помыть. На это уходило два часа. Ее тело было столь внушительным, что свисало по обе стороны кровати.
Анабель ей целыми днями говорила о здоровье, режиме питания, диабете. В то утро мадам Галактус поблагодарила ее и попросила отодвинуться немного, потому что ей “не видно телевизора, вы его загораживаете”.
Когда Анабель рассказывала о ней первый раз, она была растеряна и ничего не понимала.
А разве тут есть что понимать?
Это жизненный выбор. Мы все его делаем: становимся онкологами, специалистами по налогам, бухгалтерами, танцорами в Римском оперном театре…
Мадам Блэкхоул тоже сделала выбор: она решила стать мифологической фигурой, одной из тех доисторических богинь, тучных, невероятных, чьи изображения украшают стены пещер и музейные витрины. Она решила превратиться из органического существа в минерал.
Выбор судьбы – великая тайна…
Я-то лично хотел бы, чтобы пациентка из седьмой палаты сделала выбор в пользу еды. Без пищи не работает живот, не работает тело. Мы дотрагиваемся до какого-то продукта, чувствует его запах, кладем на язык – это тактильное ощущение, нечто вещественное, жизнь, которая продолжается, пока мы сжимаем и разжимаем челюсти.
– Не капризничайте, вы меня уже достали. Если вам не нравится пищевая добавка с лимонным вкусом, я принесу клубничную. Или шоколадную. Или, может быть, ореховую? Вы любите орехи! Даже у королевы нет такого выбора. Может, хотите новую, с манго? Мы предлагаем товар на любой вкус. Отговорки не принимаются.
Пациентка упорствовала. Не желала есть. Мне пришлось искать другое средство вернуть ее в мир людей. Я был уверен, что записанные мною истории – неплохое начало.
Бланш встала, и я вышел следом за ней в коридор. Мы разговаривали, стоя под дверью. На ней виднелась цифра 7 из черной самоклеющейся пленки. Верхняя черточка отклеилась и свисала.
– Это ты здорово придумал с записной книжкой! Мы будем тебя подменять по очереди, когда ты не сможешь приходить. Я поговорю с Анабель, Амели и Пуссеном. Мы будем ее поддерживать, у них тоже куча интересных историй.
По-моему, она красивая. У нее бледная, почти молочная кожа, темные глаза, пристальный взгляд, упрямое выражение лица. Одежда у нее под халатом все время черная.
Этот цвет ей потрясающе идет, но она его носит только потому, что он нравится ей самой.
– Я занят по горло у себя в отделении. У меня и так свободного времени почти нет, а когда нужно то и дело носиться из подвала наверх и обратно…
– Не парься, я что-нибудь придумаю.
Она чмокнула меня в щеку и удалилась. Я вернулся в палату.
У Жар-птицы не осталось сил ни протянуть мне руку, ни даже говорить. Я открыл свои записки и стал искать что-нибудь красивое и простое. Чтобы заставить ее бороться. Начал я с мягкого средства, чтобы потом перейти к более сильному:
– Хроника двадцать четвертая: “Скромные герои”. Супруги Ромео и Джульетта пятидесяти шести и пятидесяти пяти лет были госпитализированы по поводу хронического алкоголизма. Они страдали от пьянства уже много лет. Когда их доставили в соответствующее отделение, то положили в одну палату, рядом. Они пытались вместе завязать и снова начинали пить тоже вместе. Можно было бы над этим посмеяться, но у этого Монтекки и этой Капулетти имелся сын. У него не осталось желания смеяться, как и сил на нежную заботу о родителях. С пяти лет он вызывал им “скорую” и поворачивал их на бок, чтобы мама и папа не захлебнулись собственными рвотными массами. С пяти лет… Как ни странно, парень нормально устроился: маленькая дочка, постоянная работа, постоянная подруга, постоянное место жительства. И жизнь у него “постоянная”, стабильная. Спиртного в рот не берет – у него с детства иммунитет. Он хорошо знал, чем больны родители, и боролся как мог. Хотя именно ему пришлось разгребать дерьмо, в котором его семья оказалась из-за пьянства, он счел своим долгом защищать мать и отца. Вот только его, нынешнего взрослого и прежнего пятилетнего, – его кто защитит? И кто защищал тогда?
Я замолк. Мягкого средства, пожалуй, довольно. Второе, более сильное, я припас на потом. Пациентка поняла: здесь все борются, все тащат свою ношу. Не важно, спиртное это или раствор глюкозы. Груз одинаково велик. Жизнь – приключение и тяжелый багаж. Все мы, на свой манер, – скромные герои. Я так думаю.
Например, Фроттис. У нас в общежитии никто не знает, что она недавно потеряла лучшую подругу…
Знаете, в чем состоит одно из самых неприятных последствий учебы в мединституте? Твои знакомые между делом – например, между сыром и десертом – норовят узнать твое профессиональное мнение.
– У меня десны болят.
– Почисть зубы!
У всех у нас есть друзья, которые требуют проконсультировать их по-быстрому, когда у них вдруг появилась свободная минута: “Потрогай нарыв у меня на ягодице. Посмотри на эту родинку: она какая-то странная. А вот тут у меня чешется, нет, повыше, левее, теперь чуть ниже” – и так далее.
Мне кажется, это нормально. Если бы я был флористом, то приезжал бы к друзьям и составлял букеты прямо у них в саду.
В прошлом году у лучшей подруги Фроттис начались боли в брюшине, и она сделала томограмму.
Потом позвонила:
– Тут написано: “Опухолевидное образование на головке поджелудочной железы, множественные опухолевидные образования в печени”. Что это значит?
Фроттис окаменела у телефона, она поняла: это значит, что им уже не кататься вместе на лыжах будущей зимой.
С пациентом можно поговорить. С другом все гораздо сложнее. Фроттис ничего ей не сказала, решив, что лечащие врачи подруги рассердятся. Ведь иногда им не хочется спешить.
Они вдвоем отправились на распродажу.
– Они, конечно, слишком теплые, – сообщила подруга, хватая с вешалки брюки, – но ничего, я их возьму, они пригодятся мне зимой.
Фроттис промолчала.
А что сделали бы вы, если бы узнали, какая судьба ждет вашу подругу?
Фроттис молчала. Думаю, ей это далось нелегко.
Около 15 часов,
у меня в голове
Если бы мне пришлось применить сильное средство, я рассказал бы историю мадам Иокасты, женщины, крошившей ладонью кирпичи. Великая воительница и великолепная мать (хотя эти характеристики избыточны: невозможно быть великолепной матерью, не умея держать в руках оружие и не выбив парочку зубов) …
Когда мы познакомились, ей было шестьдесят два года. Очень приятная пациентка с ужасной историей, напоминающей о том, что, да, порой жизнь – злобная сука, и, да, люди умеют лаять почти как собаки.
В ординаторской я, чтобы снять напряжение, рассказал о ней моему тогдашнему коллеге-экстерну:
– Представь себе: она выросла под опекой государства, переходила из семьи в семью, потом муж сделал ей шестерых детей и смылся, старший из ее отпрысков попал в тюрьму: он бил мать. Собственную мать! Она поведала об этом так, словно малыш стащил яблоко. У нее нашли опухоль и полностью удалили матку. Хирург оказался дерьмовый, рассек гипогастрический нерв. Результат – потеря функций сфинктера. Теперь ей до конца придется жестко контролировать себя и ставить клизмы. Вишенка на торте: она долго копила на операцию по коррекции близорукости, заживление проходило плохо, попала инфекция, в результате – нагноение и расплавление тканей глазного яблока. Ее жизнь – это “Без семьи” и “Отверженные” в кратком пересказе.
Потом я выдал глупейшую фразу:
– На ее месте я бы точно знал, что делать!
Из коридора, куда выходила дверь ординаторской, послышался голос:
– Вы бы заботились о своих детях.
Я обернулся. Мадам Иокаста все слышала. Я чуть не умер со стыда. Один ее глаз словно говорил: “Ничего страшного, малыш, моя жизнь на всех производит такое впечатление”, зато в другом глазу ясно читалось: “Черт бы тебя побрал!”
Я попытался вспомнить, который из двух стеклянный, а какой живой, оставшийся ей, чтобы плакать.
Простите, мадам Иокаста.
Простите за все.
15 часов,
Поделиться книгой: