Помоги проекту - поделись книгой:
Сольвейг – лучшая подруга Бланш и – какая неожиданность! – внучка Нефертити. Имя “Сольвейг” по-норвежски означает “ссора в доме”. Вот уж неправда: она всех вечно утешает и мирит. Я ее переименовал в Труд. Почему Труд? Потому что это одна из валькирий Одина. Эта идея мне очень понравилась: сохраняется скандинавское звучание, а поскольку Сольвейг помешана на верховой езде, то я ее представляю себе только в образе вагнеровской героини в шлеме, взнуздывающей боевого коня, с молотом в руке.
Нефертити привезли с рентгена. Спасатели оказались правы: шейка бедра сломана. Я позвонил в хирургию. О счастье! Шефа Мегафона не оказалось на месте. Значит, шейкой бедра Нефертити будет заниматься интерн Пуссен.
– Она слабенькая, – забеспокоилась Труд. – Ей очень больно, и она не переносит морфина. А восстановительный период будет долгим?
Пуссен ее успокоил:
– Больные бабушки – мой профиль.
Девчонки – тоже его профиль: взгляды, смущение, слегка охрипший голос… Я почувствовал, что между ними словно искра пробежала. Следом за склонностью давать людям новые имена неизбежно обнаруживается и другая – женить их.
Она встретила его недели три назад: Пуссен об этом забыл, но валькирия Труд его узнала. В тот день ее мнение о хирургах-ортопедах радикально изменилось, она поняла, что они могут быть очень деликатными (уверяю вас, ставить рядом эти слова – “деликатность” и “ортопед” – полная нелепость!).
У Труд был двойной перелом правой лодыжки. В этой семье такие хрупкие кости!
Гипс – это книга почетных посетителей: наши друзья пишут на нем глупые шуточки, оставляют дурацкие рисунки.
Гипс – повод для бурных изъявлений дружбы. Вы сомневаетесь, кто вам друг, а кто нет? Сломайте ногу.
Когда настал день избавления, гипс валькирии Труд напоминал Розеттский камень в юмористической версии. Пуссен рассмотрел рисунки, прочитал шутки. Гипс он снимал втрое дольше обычного, он пилил его зигзагами, стараясь сохранить каждый элемент наскальной живописи. Шампольон со скальпелем, он сохранил артефакт и письменные свидетельства на нем. Произведения наивного искусства иногда ценны для нас и смотрятся неплохо. В данном случае в них выражались любовь и дружба. Валькирии Труд понадобилось совсем немного, чтобы изменить мнение о врачах: ей вполне хватило деликатности ортопеда.
Ортопеды могут быть наиделикатнейшими людьми в мире. Раз в год, но такое все же случается.
19 часов,
наверху
У меня нашлось немного времени, чтобы забежать на шестой этаж: там разносили еду. Утром, днем и вечером все блюда пахли одинаково.
Я прочел Жар-птице одну историю. Она попросила еще, я повиновался и поведал ей историю Брижит. Сегодня, когда Амели кромсала спагетти под испуганным взглядом Фроттис, Брижит подошла ко мне: “Я узнала о том, что ты делаешь. Это хорошо. У меня тоже есть для тебя история. Найди ей полезное применение”. Так я и поступил…
– Хроника номер тридцать четыре: “БУМ!” Врач, интерн, водитель “скорой” и Брижит отправились по вызову: парень сиганул из окна девятого этажа.
– Мы были собраны до предела! Не знаю, может, что-то такое витало в воздухе, но в тот день, честное слово, мы были собраны как никогда! Водитель не рулил, а пилотировал, мы были словно команда супергероя, мчавшаяся спасать вдов и сирот. Подъехав к зданию, я схватила чемодан с рентгеном (десять кило), набор для реанимации (еще десять кило), и мы влетели в вестибюль. Лифт в доме имелся. “Никакого лифта! – заорал доктор. – Если он сломается, пациенту крышка!” Конечно, как мы не сообразили? Пациент… Сейчас мы его… Черт бы его побрал, мы его вытащим, этого летуна, вернем к жизни, вытянем за веревочку, если понадобится, даже за ленточку стрингов!
Через четыре ступеньки мы доскакали до девятого этажа – скользили, летели, порхали, как невесомые частицы.
И наконец добрались, позвонили в дверь, едва дыша, обливаясь потом, но страшно довольные и гордые тем, что бежали так быстро ради спасения несчастного парня, возомнившего себя альбатросом. Дверь распахнулась, и маленькая женщина в фартуке, всплеснув руками, прокричала с негритянским акцентом:
– ЧЕГО ВЫ ТУТ ДЕЛАЕТЕ? Мой сын из окна упал, туда, вниз, ему там нужно помогать.
И Брижит назидательно проговорила:
– Ты понимаешь, котик, в чем мораль этой истории? – Выдержала театральную паузу и продолжала: – Четыре человека в одной машине могут иметь за плечами двадцать пять лет учебы на всех, но оказаться никчемными, как чемодан без ручки.
Щеки Жар-птицы вновь ненадолго порозовели. Чего я добивался? Хотел прогнать бледность с ее лица. Сражение шло непрерывно. Я – художник и стану наносить на ее лицо только розовую краску. Даже если придется надавать ей пощечин.
21 час,
наверху
– …В общем, я не удивлюсь, если между Труд, внучкой Нефертити, и Пуссеном проскочила искра. Когда он недавно увидел ее в нашем отделении, то сделал мне знак, указывая на нее. На нашем секретном коде это означает: посмотри на ее рот, он словно иллюминатор корабля, который называется “Сделай мне хорошо, а потом можешь сделать больно”.
Жар-птица рассмеялась:
– Расскажи мне о нем!
– О Пуссене? Это мужчина в мире амазонок… Нежности в нем столько же, сколько дипломатичности у Ким Чен Ира. Он мечтает обойти пешком весь мир и ставит протезы людям, чтобы они могли ходить. Но он прочно застрял в больнице: приемы, дежурства. “Застрял” – это еще мягко сказано. В последний раз он видел солнечный свет, когда искал в “Гугле” материал о витамине
– Он очарователен.
– Еще бы! Он затащил одну блондинку в постель, произнеся простенькую, но несомненно романтичную фразу: “Привет! Ты не против, если я займусь с тобой любовью
Пуссен, мой верный товарищ, сидел со мной на одной студенческой скамье. За девять лет учебы он доказал мне, что видеть в людях только хорошее – самый достойный способ бороться с жестокостью этих самых людей и жизни вообще.
Его любимое выражение: “Нет холодной погоды, есть слабые люди”. У него гены северянина: он молчун. Однажды во время стажировки во Вьетнаме, в Ханое, мы попали в отделение гинекологии, вокруг рожала целая куча женщин. Много разных жидкостей, ни единого крика: вьетнамские роженицы сохраняют непроницаемое выражение лица. Они стискивают зубы, пишут эсэмэски мужьям, ожидающим снаружи, мучаются, но лица их остаются бесстрастными. Мне стало нехорошо, но Пуссен держался стоически. Одна из женщин тужилась до того сильно, что все смешалось – крики, поддоны с кровью, моча, фекалии, слезы, околоплодные воды… Акушерка схватила ножницы и подошла к ней. Я подумал: “Нет! Она этого не сделает!” Но она сделала. Мгновенно рассекла промежность. Поклон вам, женщины! Я был как в тумане, Пуссен и бровью не повел. На свет появились двое младенцев, один за другим. Они закричали. Это было великолепно. Это было потрясающе. Вьетнамский врач перевел, что мальчика назовут “Густой лес зимой”, а девочку – “Великая гора”. Я повернулся: Пуссен исчез. Он сидел в коридоре и плакал, как кающаяся Магдалина. Не знаю, какой будет жизнь этих малышей, но они совершили невозможное: Пуссен Молчун, мой бесценный друг, плакал. Украдкой, конечно, но все же плакал.
Тем вечером я говорил долго, пока моя пациентка не уснула, потом вернулся в общежитие, расположенное в трехстах метрах от входа в больницу.
Я вернулся к тем же звукам музыки и шагов, которые оставил здесь утром.
Очень хотелось устроить праздник. Сегодня я напьюсь. Лягу поздно, завтра вечером пойду спать пораньше. Похоже, все мы в один прекрасный день умрем: что ж, попробую жить по ночам.
День третий
6 часов утра,
в общежитии
Рядом с больницей был ресторан, где мы роскошно поужинали накануне вечером. Потом я потащил Пуссена и Бланш в соседний бар. Я пил, танцевал, а главное – я спал не один. Утром в моей постели лежала девушка. У меня трещала голова, вид стен в комнате вызывал тошноту.
Пятнадцать лет назад интерны развесили украшения к Рождеству. Они так и остались висеть с тех пор. Чтобы довести декор до совершенства, его дополнили экзотическими деталями: цветочными гирляндами и постерами с изображением заката. В общем, фантазия на тему “Рождество на Гавайях”.
Мы приняли в нашу компанию кита: ростом два метра, черно-белый, надувной, но наполовину сдувшийся. Его звали Вилли Декамерон. В конце вечеринки, когда один из нас чувствовал себя пьяным, грустным и одиноким, он танцевал с Вилли посреди зала.
Мы жили в большой ветхой постройке. Стены покрасили дешевой краской прямо поверх облупившейся старой. Результат оказался предсказуемым. Но все же это был наш дом.
Никто не жаловался на нездоровые условия в общаге. В отличие от пола в больнице, здесь никто ничего не дезинфицировал. Санитарные службы обнаружили в водопроводных трубах легионеллу.
И нам запретили пользоваться душем…
Амели, не желая мыться в больнице, нашла способ защиты: она задерживала дыхание, быстро обливала все тело водой, выключала душ, намыливалась. Глубокий вдох – и снова под душ. Ополоснуться, выдохнуть, закрыть кран. Глубокий вдох. Возращение к жизни. Таким упражнениям несложно обучиться. Но в один прекрасный день кто-нибудь мог упасть в обморок. Рискованно.
Дезинфекция должна была дать результат через две недели. Амели это не устраивало. Она пообещала найти решение значительно быстрее.
7 часов,
по дороге в больницу
Каждое утро я посылаю солнцу египетское приветствие. Моя мать показала, как это делается, когда мне было шесть лет. Она опустилась на колени позади меня, подняла мои руки к небу, развернув ладони навстречу дневному светилу.
– Жизнь – это дар. Мы об этом быстро забываем. Чувствуешь тепло на лбу? Чувствуешь, как лучи скользят между пальцами? Ты чувствуешь – значит живешь. Не забывай об этом.
Войдя в здание, я встретил Анабель. Она работала всю ночь. Несмотря на круги под глазами и изможденный вид, она была очень красива.
– Я опять лажанулась!
– Перестань подвозить случайных попутчиков.
Она рассмеялась и рассказала о своих ночных приключениях.
Обычным людям, конечно, неведомо, что кардиостимуляторы разносят в клочья печи крематория. Когда пациенты умирают, прибор у них извлекают.
Было два часа ночи. Где-то наверху умерла пациентка.
Медсестра предупредила Анабель:
– Она велела ее кремировать, но у нее стоит кардиостимулятор.
– Я его удалю до прихода родственников. Ты им сообщила?
– Минут через двадцать.
Ночью люди и слышат плохо, и изъясняются невнятно. В общем, моя подруга поняла так, что родственникам собираются звонить через двадцать минут. А медсестра имела в виду совсем другое…
В отделении народу было полным-полно: в палату на место выбывшей пациентки уже поместили другую больную. Тело лежало на каталке в коридоре.
Кардиостимулятор извлечь не так-то просто. Со временем он прочно соединяется со своим хозяином: мышечные волокна растут, образуя связки между аппаратом и внутренними стенками грудной клетки.
Анабель старалась и так и сяк, напрягая все силы.
Сидеть верхом на еще не остывшем теле пациентки – такое трудно забыть.
Но когда родственники застают тебя верхом на усопшей… Тут и слов-то подходящих не подобрать!
Начало восьмого,
наверху
Жар-птица живо интересовалась тем, что происходит вокруг нее, постоянно требуя, чтобы ей рассказывали обо всех новостях. Полюбопытствовала, что там за оживление в коридоре:
– Я слышала, как отъехала “скорая”. Что случилось? А твоя подруга Фроттис, она тоже с ними? Что-то серьезное?
Ей хотелось, чтобы в ее палате жизнь била ключом.
У меня была припасена для нее целая куча историй:
– В прошлом семестре я проходил часть практики в больнице, а другую – у доктора Спрута Кихота. Он работал врачом в Ж. на окраине М., который находился на окраине Д., окраины черт знает чего. Короче, Ж. более всего подходило под определение жопы мира. Дон Спрут Кихот – хороший врач, к тому же старый врач, потрепанный жизнью и ужасно придирчивый. Дело даже не в том, что он терпеть не может румын, арабов, чернокожих, гомосексуалистов, младенцев, которые кричат слишком громко, и младенцев, которые кричат недостаточно громко, больных фибромиалгией, “рвачей и их пособников”, президента и прочих… Нет, дело не в этом, а в том, что, “понимаешь, мир катится неведомо куда”. По вечерам, возвращаясь с практики, я ненавидел все человечество. Держитесь подальше от скептиков: это заразно. Внезапно заболеваешь этим, как чумой, и в сердце наливаются бубоны. Однажды он вышел от больного и, встретив чернокожую женщину, которая несла на руках малыша в детский сад, обронил с безнадежным видом:
“И тут они, где их только нет…” Я сразу же вспомнил о своей сестре, которую удочерили мои роди тели. Кожа у нее темнее самых темных полосок на шкуре бенгальского тигра. Позвонил ей вечером и потребовал, чтобы она родила мне как можно больше черненьких племянников и племянниц. Я с ними отправлюсь в Ж., и там под окнами доктора Спрута, нарядившись в юбки из пальмовых листьев, воткнув в нос кости и сделав вид, будто режем курицу, мы станцуем бамбулу.
– Я тоже приду! – вскричала Жар-птица. – Если смогу, обязательно приду!
Я протянул ей руку, и она ее пожала: заметано.
Я люблю сестру и ее кожу цвета тигриных полосок. Моя светлая, почти белая грива прекрасно ее оттеняет, как Жозефину Бейкер[16] ее жемчужное ожерелье. Она словно пантера-сирота, воспитанная в львином семействе.
– У меня есть еще одна старшая сестра, стоматолог.
Жар-птица вытаращила глаза и в ужасе уставилась на меня. Я возмутился:
– Ну почему люди так боятся стоматологов?
– Догадайся, умник! У них в кабинете приходится разевать рот и терпеть боль. По доброй воле туда не ходят.
– Но с моим стоматологом вы не знакомы. Рост метр шестьдесят, голубые глаза, улыбка, способная вызвать ливень над Сахарой. К тому же, если вам четыре года, она научит вас ездить на велосипеде и сочинять стихи. Я мог бы еще добавить, что она очень милая, но до этого никому нет дела. Всем ведь надо, чтобы она была хорошим врачом и не делала больно. Она такая и есть. У нее в кабинете висит большая белая доска. Человек садится в кресло. Она берет черный маркер и, как и всем своим пациентам, объясняет ему: “Смотри, вот твой зуб. Я сейчас сделаю то-то и то-то потому-то и потому-то. Вот здесь тебе не будет больно. А вот здесь тебе будет больно потому-то и потому-то. Но по-другому никак нельзя. Тебе все понятно?” И поворачивается к пациенту. И улыбается. И над Сахарой идет дождь. Мой стоматолог дает урок всем: сначала объясни, потом лечи. А если вдобавок получится при помощи улыбки сделать пустыню зеленым садом, так это здорово.
– Вы часто видитесь?
– Да, каждый уикенд.
Вспомнив о последней семейной трапезе, я едва сдержал улыбку. Мне часто приходится повторять самому себе одну фразу: “В жизни бывает и хуже”. Моих друзей и близких это бесит. Особенно сестер. В жизни и вправду всегда случается что-нибудь более серьезное, более страшное, более горестное. Все зависит от того, как посмотреть. Разрушительный недуг, убийца-смерть, всевластная жизнь заставляют вас держать голову прямо и смотреть на то, что называется “Самым Главным”. Мои сестры целый час пекли пирог, а потом уронили его на пол и переругались.
Я вспомнил о Жар-птице и заявил:
– В жизни бывает и хуже.
Поделиться книгой: