Помоги проекту - поделись книгой:
О Шуре не спрашивает больше. Он послезавтра должен приехать. Интересно, как они встретятся.
Сегодня Галя принесла табель с отметками: переведена во 2-й класс. Мне бы тут же ее поздравить, а я посмотрела: вместо пятерок — четверки и стала ей выговаривать: почему во второй четверти все было отлично, а теперь только хорошо? и прочие скучные и ненужные вещи. Простить себе не могу! Она пришла радостная, оживленная, директор поздравил их с переходом во второй класс, а я-то…
Она сразу поникла. Я, опомнившись, обняла, поцеловала, поздравила ее, но, боюсь, ничего не исправила.
Дедушка, он же папа Аба, — был умнее меня. Он пришел, поздравил с хорошими отметками и переходом во второй класс. Галя ответила металлическим голосом:
— Что ж поздравлять, когда всё четверки.
А потом добавила:
— Я все свое старание приберегла для второго класса.
Саша говорит: «Хочу встречать своего папочку Шурочку!»
Корней Иванович [
Шура отметил свой приезд тем, что велел надеть Саше шерстяные рейтузы.
Запись А. Б.
Да, велел, поскольку ребенок простужен и в доме еще холоднее, чем на улице. Довольно глупо вышучивать правильные поступки. Это я пишу не для себя, не для Фриды и не для третьих лиц, а для самой Саши: когда будет старше, пусть понимает, кто о ней заботился, а кто нет. Папа.
(А. Б.)
Перед отъездом в Удельную у нас с Галей был деликатный разговор: с нами вместе снимают дачу знакомые, очень гостеприимные люди. Я просила Галю не пропадать у них целыми днями, не мешать им. Она обещала. Она всегда очень легко обещает.
И все же, как только наверху обед или завтрак — она там. Снова разговаривала, объясняла, что нехорошо это, пыталась призвать на помощь самолюбие. И вот вчера, после того, как мы позавтракали, приходит Берта Львовна и приглашает Галю завтракать к себе. Галя умоляюще смотрит на меня. Я — с удивлением на нее: ведь ты только что ела?
А она в ответ:
— Ну что же я ела… одно яичко…
Берта Львовна:
— Ну, вот и пойдем: у меня рисовая каша, сгущенное молоко (!), пойдем скорее.
Галя опять смотрит на меня, видит, что я рассержена, краснеет, на глазах появляются слезы. Я пожимаю плечами, она некоторое время мнется, а потом идет. Была она сыта, перед приходом Берты Львовны отказалась доедать простоквашу, а яйцо ела без хлеба.
Можно найти всему этому невинное объяснение: там дети и с ними есть веселее. Но у меня из головы не выходят слова: «Ну, что же я ела… одно яичко…»
Очень противно.
Обе — и Саша, и Галя — выглядят чудесно: Саша смуглая, Галя румяная. Сашу остригли, она подурнела, очень похожа на жука. Галя, напротив, похорошела. Блондинка с карими глазами и очень длинными ресницами. И ямочкой на щеке.
Галя очень гордится мною. Когда я играю с детьми, или читаю им, или бегаю, она на всех смотрит почти победоносно и старается подчеркнуть наши родственные отношения. Ведет себя гораздо лучше, чем в Москве, спокойнее. О лагере и слышать не хочет. Если бы только не эта история с Бертой Львовной…
Саша:
— Мама, мне немцы всю спину покусали.
Речь идет о комарах. Все неприятное привычно связывается ею с немцами.
Ей тут хорошо. Не плачет.
От нечего делать я сообщила Саше, что главную роль в пьесе папы и дяди Мориса будет играть Юнгер (чтоб продолжить диалог «Бом, бом, тили-тили, папе пьесу разрешили»). Саша запомнила и, когда ее спрашивали: «Кто будет играть главную роль?», отвечала: «Юнгер».
Прошло несколько дней. Я снова спросила:
— Кто же будет играть главную роль?
Саша подумала с минуту и ответила:
— Кенгуру…
Я выгоняю из комнаты кошку. Саша горячо заступается за нее: «Ну, мама, ну, не надо, ведь она совсем маленькая, она ничего не понимает…», т. е. говорит все слова, которые произносят обычно в ее защиту: «маленькая, ничего не понимает».
Берта Львовна созывает своих ребят обедать.
— Галя, хочешь есть? — спрашиваю я.
— Вообще — нет, но с ними — хочу, — отвечает Галя со всей откровенностью, на какую только способна.
Мы сидим за столом и едим землянику.
— Съедим еще немного, а остальное я оставлю тете Оле, — говорю я.
— А я оставлю папе Шуре, — говорит Саша.
С минуту мы молчим. Сашина тарелка пустеет медленно, но неуклонно.
— А как же папа Шура? — спрашиваю я.
Саша отвечает вопросом на вопрос:
— Ты кому оставишь землянику?
— Тете Оле.
— Ну, а тетя Оля оставит папе Шуре.
Галя:
— А когда будет затемнение солнца?
— Ты гадкая и жадная девочка, — говорю я Саше.
— Я не буду с тобой водиться, если ты ругаешься, — отвечает она, плача.
Саша ест булку с маслом. Подходит Галя:
— Ты что кушаешь?
Саша делиться не хочет. Поэтому она предусмотрительно отвечает:
— Это гадость. Невкусно.
Берта Львовна воспитывает двоих чужих детей. Они любят ее, слушаются. Галя постоянно у них и принимает участие во всех делах — дежурит (убирает, моет посуду), играет, занимается.
Сказала мне вчера:
— Почему ты не разрешаешь много бывать у тети Берты? Ведь она делает меня хорошей. Даже тетя Оля (няня) говорит, что я стала хорошей.
Читаю Саше книжку. Там стихи:
И нарисован мальчик с яблоком в руках.
— А почему он не дает мне? — спрашивает Саша, улыбкой намекая на то, что понимает всю вздорность такого вопроса. Но с надеждой в голосе — чем чёрт не шутит? — вдруг бумажный мальчик раздобрится!
Галя укладывает Сашу спать, раздевает ее. Сашка пищит, хохочет, бегает от нее по комнате. Самовлюбленно восклицает:
— И что я такая баловница!
Галя при этом проявляет неожиданную для меня начитанность:
— Ты, — говорит она, — как в «Обломове»: дрыгаешь ногами, не даешь ботинок снять.
Припоминаю: она зимой читала в какой-то хрестоматии отрывок «Сон Обломова».
Галя плохо подмела комнату, оставила много сору.
— Будет у тебя жених рябой, — говорю ей то, что говорили мне в таких случаях в детстве.
— А я никогда не женюсь, — отвечает она. — Все мужья злые, мне их не надо.
Галя:
— Мама, в каком классе будут объяснять, как дети родятся?
Поделиться книгой: