Помоги проекту - поделись книгой:
Я работаю в Городском госпитале, в отделении неврологии детей первых трех лет жизни. Массажистом. Занятие – как раз для меня, ведь я сразу вижу патологию и могу следить за тем, насколько успешно мои маленькие пациенты с нею борются. Конечно, я им помогаю. Да что там – всё отделение работает на них и даже весь госпиталь. Но главную работу они делают сами, и я не устаю этим восхищаться. Дети – специалисты по выживанию. Какой взрослый будет часами тренироваться для того, чтобы подчинить себе собственные руки и ноги? Падать, хныкать и снова подниматься – раз за разом, час за часом. Какой взрослый будет день за днем сам добровольно нагружать свое тело, чтобы восстановить разрушенные связи в мозгу? В общем, с годами мы все сильно сдаем, хотя еще на кое-что способны.
За ночь на отделении ничего не случилось. Поэтому пока доктора обсуждают свои врачебные дела (расписание дежурств на следующий месяц, темы для выступлений на госпитальных конференциях, распределение интернов), я потихоньку разогреваю руки – засовываю их в меховую муфточку и растираю пальцы. И настолько сосредотачиваюсь на этом занятии, что слышу только концовку речи Ник Саныча – нашего и.о. зав. отделением.
– Печеночная кома, – говорит он. – Четвертый день без сознания. Билирубин превышает норму в десять раз, печеночные ферменты – в пять раз. Мне очень жаль, но гепатологи не дают ей шансов.
Все молчат.
– Ладно, извините, если кого огорчил, – вздыхает Ник Саныч. – Будем надеяться, что это все плохие новости на сегодня. Приступайте к работе.
Медсестры начинают раздавать истории болезни.
– А они нужны ей… эти шансы? – спрашиваю я тихо свою муфточку.
Но слышит меня, разумеется, не она, а Витя – молодой аспирант Ник Саныча, пришедший вместе с ним на наше отделение из Универа.
– Простите, это вы мне?
– Да нет, самой себе. Вот, ознакомьтесь.
И я показываю на плакат, с незапамятных времен висящий у нас на стене:
Острый психоз – вы говорите с кошкой.
Острый галлюцинаторный психоз – вы говорите с несуществующей кошкой.
Паранойя – вы боитесь сболтнуть лишнего при кошке.
Шизофрения – кошка говорит внутри вас.
Неврастения – вы жалуетесь кошке, кошка молчит, вас игнорирует, и вам это кажется совершенно невыносимым.
Биполярное расстройство – вы то плачете, утираясь кошкой, то хохочете, подбрасывая кошку к потолку.
Синдром навязчивых состояний – вы не можете пройти мимо кошки, не погладив ее.
Истерия – когда кошка выгибает спинку, вы делаете «мост».
Аутизм – ваша кошка кажется вам невыносимо болтливой.
Ипохондрия – вы уже про четвертую кошку говорите, что она вас переживет.
Амнезия – вы не помните, есть у вас кошка или нет.
Ретроградная амнезия – вы не помните, была у вас раньше кошка или нет».
Ниже подписано ручкой:
«Похмелье: Все коты, как коты, а этот – топ-топ, топ-топ, топ-топ.
Алкогольный делирий: по вам ползают маленькие кошки.
Полный п-ц: ваша несуществующая кошка не помнит, есть ли у нее вы».
– У меня сегодня острый галлюцинаторный психоз, – говорю я. – Он у меня частенько. Привыкайте.
Витя читает, хихикает.
– И всё-таки, о чем вы говорили с вашей воображаемой кошкой? – интересуется он. – О Юлии Сергеевне?
– О ком же еще? Она наша большая общая психотравма. Кстати, этот плакат сюда повесила она. В Интернете нашла и распечатала.
Я не говорю, что приписку ручкой сделала тоже Юлия Сергеевна. Прежде чем пошла сдаваться гепатологам. Витя – хороший мальчик, умненький, и просто пришел сюда работать: диссертацию писать и нам помогать. Зачем окунать его в наше дерьмо?
– Вам сильно ее не хватает? – спрашивает Виктор.
– Разумеется. А еще меня вот уже три минуты сильно не хватает в массажном кабинете. Так что, извините.
– О конечно, конечно.
Я действительно опаздываю на три минуты. Сонечку уже раздели, и мама укрыла ее для тепла одеяльцем. И сейчас Сонечка изо всех сил пытается ухватиться за нарисованный на одеяльце цветок. Смотрит на цветочек, потом на свою правую руку, тянет, тянет ручку, наводит ее, как крановщик наводит стрелу с закрепленной на ней панелью, чтобы поставить ее точно на стену дома, но опустить не может. Для этого ей нужно плавно снизить напряжение большой грудной мышцы, удерживая при этом в тонусе разгибатели верхней конечности. Но для Сонечки это пока сродни решению уравнений квантовой механики. Поэтому она просто расслабляет ручку и колотит ею по одеялу, разражаясь плачем. При этом не замечает, что левая ручка, оставленная ею без присмотра, уже схватила вожделенный цветок.
– Сонечка, а что тут у нас? А ну-ка посмотри сюда!
Это мое самое крутое колдунство, какое только может быть: полуторалитровая бутылка из-под газировки, в которую я налила глицерин и набросала кусочки фольги. Когда бутылку переворачиваешь, блестящее конфетти начинает медленно падать на дно, закручиваясь в волшебном танце, и оторвать взгляд от этой серебристой метели трудно даже взрослому, а не только малышу.
– Здорово, да, Сонечка? Вот сейчас мама у нас бутылочку подержит, а мы с тобой поработаем. Давай я тебя на животик переверну. Вот так.
– Угу, – говорит Сонечка. – Угу… агу.
– Солнышко мое запело, – улыбается Сонечке мама. – Раз – и слезки высохли. Вот бы нам так.
И, поднимая голову, говорит мне:
– Так и не лепечет. И игрушку взять не может.
– Ничего, – обещаю я щедро. – Вы еще мечтать будете, чтобы она замолчала.
Мама только грустно улыбается. Наши мамы – настоящие специалисты по развитию детей. И Сонечкина мама прекрасно знает, что гулить и не справляться с собственными ручками для младенцев нормально. Когда им три-четыре месяца. А Сонечке уже семь. И еще мама знает, что пока Сонечка не залепечет, никто не будет уверен, что она когда-нибудь заговорит.
– Ничего, – повторяю я. – Вон зато как мы уже голову держим. Гордо и долго. А два месяца назад что было? Вот то-то.
– Вот бы Юлия Сергеевна порадовалась, – говорит Сонечкина мама. – Она скоро вернется?
– Думаю, не скоро. Ей нужно отдохнуть.
– А помните, как она нас в первый раз осматривала? – улыбается мама. – Сонечка еще как полешко была. Я тогда испугалась даже.
Я тоже тогда испугалась. Юлия была уже, что называется, на исходе. В тот день от нее несло перегаром так, что только перепуганная мать могла этого не почувствовать. И когда она вошла в палату, ее так шатнуло, что я едва не бросилась, чтобы ее подхватить. Но Юлия только мотнула головой, восстановила равновесие, подошла к лежащей на пеленальнике Сонечке и, сказав матери: «Только ничего не бойтесь», – взяла девочку за ноги и «уронила» ее на кафельный пол вниз головой. Вовремя остановила и некоторое время удерживала ее в пяти сантиметрах от пола – так, чтобы мы все видели: Сонечка выставила ручки. А это значило, что, несмотря на всю тяжесть ее нынешнего состояния, прогноз хороший. Мозг сопротивляется повреждениям, полученным во время беременности и родов. Значит, Сонечка будет бороться.
Юлия ловко вернула Сонечку на пеленальник, провела полный осмотр, продиктовала диагноз: перинатальная энцефалопатия, пирамидная недостаточность, гипоксическое поражение коры головного мозга (позже при осмотре я подтвердила: именно пирамидная недостаточность, то есть поражение пирамидных нейронов в пятом слое прецентральной извилины), синдром двигательных нарушений, задержка психомоторного развития. Назначения: доплерография, консультация чтеца (то есть меня), массаж, электрофорез, медикаментозное лечение. Пообещала маме: «Всё будет нормально, но со временем», – и вышла из палаты, слегка пошатываясь, но стараясь держаться прямо. Ей самой оставалось работать на отделении всего пару недель.
И вот сегодня, два месяца спустя, я своим «особым зрением» вижу то, что Юлия увидела, еще когда это было только в зародыше – прогресс. Я вижу, что пирамидные нейроны светятся ярче, горят, как рубины в колье, а их аксоны, напротив, стали бледнее, жемчужно-розовыми – это идет миелинизация: аксоны окутываются защитной электроизолирующей оболочкой – миелином, – которую производят глиальные клетки. В результате электрические импульсы теперь не прыгают беспорядочно с аксона на аксон, как в электросхеме с ободранной изоляцией, а идут каждый строго по своей веточке. Значит, Сонечка учится управлять своими мышцами.
Я кладу ее на спинку, щекочу ей ладошки большими пальцами, и она крепко хватается за них. Я осторожно, поддерживая ее ручки четырьмя пальцами за запястья, подтягиваю ее тельце вверх до угла в сорок пять градусов, приговаривая:
– Сели, сели, сели!
Потом так же осторожно укладываю ее на массажный стол, похлопываю пальцами по ладошкам, чтобы она их разжала. И вижу, как бегут по пирамидным путям импульсы к мышцам. Сокращение – расслабление.
В конце массажа я беру яркую погремушку и держу перед Сониным личиком, чуть покачивая, чтобы привлечь внимание. Она улыбается. Смотрит на погремушку, потом на свою ручку, потом опять на погремушку и начинает медленно поднимать ручку. Все время проверяя глазами, правильно ли она нацелилась.
Мы с мамой затаили дыхание.
Наконец Сонечка легко касается погремушки тыльной стороной пальчиков, потом перемещает ручку на пару миллиметров правее, скользя пальцами по игрушке, и наконец хватает ее. Массажную комнату оглашает победный треск погремушки.
Мама ахает.
– Вот видите, а вы в пессимизм ударились, – говорю я. – Скоро залепечет так, что не остановите. А потом и поползет, и пойдет.
– Жаль Юлия Сергеевна не видит, – улыбается Сонечкина мама. – Вы ей расскажете, да?
Я киваю.
– Она и так уже знает, – шепчу я, снова «разговаривая с несуществующей кошкой». – Она еще тогда знала.
Вот почему я не стала врачом. Потому что я, со всеми своими сверхспособностями, вижу только настоящее. А врач должен уметь видеть будущее.
После Сонечки идут Сашенька, Коленька, Русланчик и Галочка. Потом у меня обеденный перерыв и обязательный бретонский пирог с яблоками. Потом я звоню в «Гармо-маму», говорю с секретарем и записываюсь на субботу, на первичную консультацию. «Легенду» я пока не придумала, но на это есть еще два дня. Надо сочинить что-нибудь невыносимо трогательное и трудно проверяемое. Вроде того, как злая и бесчувственная официальная медицина разлучила меня с моим собственным «я», и теперь я изо всех сил пытаюсь нащупать ускользающую связь… Да, «ускользающая связь» – это очень хорошо. Надо запомнить.
После обеда у меня амбулаторный прием дошкольников и младших школьников.
Первый – закоренелый двоечник Тимофей девяти лет от роду. Выдумщик, болтун, автор многочисленных комиксов из жизни супер-, гиперроботов. И абсолютный ноль в математике. Полнейший. Выяснилось это не сразу. В первом классе Тима старательно выучил те немногочисленные случаи сложения и вычитания, которые мог ему предложить первый десяток чисел. Механическая память у него оказалась хорошая, поэтому он держался довольно долго. На «4» и даже на «5». И таблицу умножения знал назубок, практически ее не понимая. Как стихи на иностранном языке:
Но вычислить, сколько будет, например, двадцать два плюс восемнадцать, для него оказалось непосильной задачей, не говоря уже об умножении или делении. Он легко мог представить себе двадцать два цыпленка, гуляющих во дворе, и еще восемнадцать, вылупляющихся из яиц. Мог вообразить себе все стадо, но сосчитать, сколько всего цыплят, не мог. Сбивался. Еще бы. Я таким образом сбилась бы гораздо раньше и предоставила бы цыплятам разбегаться в разные стороны.
Учительница, не мудрствуя лукаво, заявила маме Тимы, что «мальчик способный, но не старается», и задала ему на каникулы решить сто примеров на сложение и вычитание. К счастью, мама попалась ответственная и попыталась учить Тиму сама. Когда через три часа, ушедшие на совместное решение первого примера, она поняла, что сходит с ума и сейчас прибьет своего любимого сына, то обратилась к нам.
Оба приехали мрачные и со следами недавних слез. Мама сказала, что она верит своему ребенку, и тот не придуривается, но она просто не понимает, что тут можно не понимать. Тима заявил, что он к математике не способный и вообще заниматься ею не будет. Я сказала: «И отлично! Я тоже не люблю математику! Будем играть!»
У Тимы – позднее созревание коры больших полушарий. Конкретно – теменных долей. Они в норме начинают дозревать к девяти годам, а вот у Тимофея припозднились. При этом базальные ганглии, отвечающие за мелкую моторику, развиты прекрасно, оттого он так хорошо рисует. Мама говорит, что во время беременности был поздний токсикоз, потом на первом году выявляли признаки энцефалопатии, но незначительные, она не захотела пичкать ребенка лекарствами. Оно вроде и прошло. А теперь вот как вылезло. Я пожимаю плечами и советую ей не казнить себя. Тут ничего заранее сказать нельзя. Могло быть так, могло и по-другому. В любом случае очень хорошо, что она пришла. И именно сейчас. Потому что параллельно с теменными долями дозревает и зона речи, а там уже началось «прореживание», то есть мозг уничтожает лишние нейральные связи. Если мы успеем закрепить основные математические понятия – такие, как «число», «больше», «меньше», «больше во столько-то раз», «меньше во столько-то раз» и тому подобное, они войдут в словарный запас и в «область понимания». Если же нет, то Тима останется «не способным к математике». Разумеется, и тогда с этим можно будет что-то сделать, было бы желание, но придется прикладывать гораздо больше усилий.
Мы начинаем тоже с массажа, снимая усталостные зажимы, которые накопились за день, и восстанавливая кровоснабжение головного мозга. Затем прыгаем на большом мяче и лениво перекатываемся на ковре. «Потяни правую ногу и левую руку. А теперь – левую руку и правую ногу, теперь вытянись в струнку, теперь расслабься». Пару минут вдохновенно корчим друг другу рожи. Потом играем в «неправильное зеркало»: «То, что я буду делать левой рукой, ты делаешь своей левой рукой, а то, что я буду делать правой рукой, ты – правой». Потом – в «правильное зеркало»: «То, что я буду делать левой рукой, ты делаешь своей правой рукой, а то, что я буду делать правой рукой, ты – будешь делать своей левой рукой».
Потом садимся за стол и рисуем графический диктант: две клеточки влево, три вниз, одна вправо и так далее. В результате получается робот, чему Тима очень рад. Потом раскладываем в ряд карточки с изображениями машин: Lexus IS 25, Mercedes ML 320, BMW M3 CS, Lamborghini Gallardo, Ford Focus. Говорим, какая лежит правее, какая левее, сколько машин отделяют Lexus IS 25 от Lamborghini Gallardo, перекладываем еще раз, по годам выпуска, и обсуждаем, сколько лет прошло от выпуска одной до выпуска другой. Таким образом, Тима незаметно для самого себя начинает считать даже не двузначные, а сразу четырехзначные числа. Я говорю ему об этом. Он пугается и возмущается:
– Вы меня обманули! Это математика.
– Да. Но ты обманывал сам себя, что она тебе не дается. Вот мне и пришлось тебя обхитрить, чтобы вывести на чистую воду. А теперь давай проверим, как ты умеешь считать.
– Я не умею.
– Спорим, что умеешь! Это учительница думает, что ты неспособный. Но мы ей докажем, что это не так. Вот смотри. – Я достаю толстую веревку, размеченную как портновский сантиметр, каждый десяток на ней отмечен узлом. – Можешь найти здесь двадцать два?
Тима показывает.
– Правильно. Второй узел и еще две зарубки. А теперь от этого места отсчитай восемнадцать зарубок вправо.
Тима считает.
– Это сорок.
– Вот ты и сложил двадцать два и восемнадцать. А теперь вычти из сорока три.
Молчание.
– Если вычесть, число станет больше или меньше?
– Меньше.
– А где у нас числа, которые меньше?
– ?
– Справа или слева?
– Слева.
– Тогда пойдем влево. На сколько отступаем?
– На три деления.
– И что получается?
– Тридцать семь.
Конечно, теменные области у Тимы светятся еще слабо – им не подхватить сразу новую информацию, не образовать синапсы. Для этого нужна как минимум ночь, а лучше – несколько. Но зато поля, отвечающие за зрительное и пространственное восприятие, весело мерцают – они хорошо развиты и справляются с поставленной задачей легко и с удовольствием. Они помогут теменным областям превратиться в счетную машину. Какое-то время Тима будет обращаться за помощью к зрительным и кинестетическим представлениям, потом он отбросит их за ненадобностью, как младенец отпускает диван или стенку, чтобы сделать первый шаг самостоятельно.
– А теперь реши задачу. На складе пять яблок. Их привезли на склад две машины. Одна привезла три яблока. Сколько привезла вторая?
– Всего три яблока?
– Это очень большие яблоки. И очень маленькие машины.
– Два.
– Правильно. Почему?
– Потому что два плюс три – пять.
В этот момент светится только поле, отвечающее за математическую память. Но меня такой расклад не устраивает.
– Давай сделаем наши машины вместительнее. На этот раз они привезли сто двадцать шесть яблок. Причем пятьдесят шесть привезла одна машина. Сколько привезла вторая?
– Пе-ме-эн…
– Что значит «пе-ме-эн»?
– Пни меня – не знаю.
– Вот и директор склада тоже не знает. Первая машина приезжала, когда он ходил обедать. Сейчас все яблоки свалены в одну кучу, водитель второй машины знает только, что он привез пятьдесят шесть яблок. Что делать?
– Позвонить водителю первой машины.
– Он не отвечает. Наверное, слушает музыку в наушниках. А директору надо сдавать отчет…
Тима замолкает.
Потом произносит тихо:
Поделиться книгой: