Романовы. Запретная любовь в мемуарах фрейлин

Вскоре после отъезда отца моя молочная мать отправилась вместе со мной в Ростов, где мы обнаружили и моего второго брата, прибывшего туда вместе со своими молочными братьями.

Мне кажется, я до сих пор слышу звук, который тогда приняла за смех, но который оказался горьким рыданием, доносящимся из комнаты брата. Ему предстояло попрощаться со своими молочными братьями.

Через несколько дней через это же пришлось пройти и мне и тоже расстаться со своей молочной матерью. Только я свое горе, в отличие от большинства детей, переносила молча.

В Ростове мы узнали, что моему отцу приказано следовать в Воронеж. Эту часть поездки мы проделали в экипажах.

Однажды, пока меняли лошадей, наш священник решил воспользоваться возможностью и отслужить молебен. Который, с сожалением должна признаться, младшими членами семьи и двумя кузенами, которые присоединились к нам в Ростове, был воспринят как увеселение, а не серьезная церемония.

В Воронеже нас привезли к большому дому, который был нанят правительством для нашей семьи. В этом доме нам и надлежало устраивать свою жизнь. То, что нам никогда больше не позволят вернуться в Абхазию, стало уже очевидно.

Отец был занят нашим образованием. В этом ему помогала тетка, которая со своими двумя детьми присоединилась к нам в Ростове. Эту женщину, ее звали Данлуа, отец в свое время отказывался даже видеть. Она была дочерью французской воспитательницы моего старшего брата. Мой дядя Константин влюбился в нее и женился, не спросив разрешения у моего отца. В Воронеж тетку сопровождали ее родители, а муж приехать не осмелился.

(Сын Константина и француженки, князь Александр Шарвашидзе – соответственно кузен Бабо – стал известным художником, главным декоратором Петроградских театров.

После большевистского переворота эмигрировал за границу, где работал вместе с Сергеем Дягилевым. Одна из самых известных работ Шарвашидзе – роспись занавеса к балету «Голубой поезд», которой восхищались Пабло Пикассо и Коко Шанель. Прожил 101 год и умер в 1968 году в Монако.

О судьбе Александра Шарвашидзе – в приложении № 1. – Прим. перевод.)

Я и брат Михаил находились под ее опекой. Первое, что она сделала, – это переодела меня в европейское платье с короткими рукавами и глубоким вырезом на груди. В таком наряде я была представлена отцу, который до этого видел меня только в традиционном абхазском одеянии – длинном до земли платье, с высоким горлом и затянутым в талии, со скрывавшим волосы платком на голове.

Негодованию отца не было предела. Он немедленно потребовал, чтобы я снова надела одежду, в которой ходят маленькие девочки и взрослые женщины его страны.

Моя тетка была способной пианисткой. Я всегда с восхищением слушала, как она играет Schulhoff's walts и однажды, когда она вышла из комнаты, сама села за рояль и начала копировать движения тетки, ударяя по клавишам.

Удивленные раздавшимся грохотом, со всего дома сбежались слуги и стали подглядывать в дверь. Когда они увидели, что этот шум производит их маленькая «черная» княжна, то притворились, будто моя игра прекрасна и они в восхищении.

У меня был хороший слух не только к музыке, но и ко всем звукам, которые слышала. Когда маркиз де Траверсе, бывший офицер Нижегородского полка, ставший учителем моего младшего брата, давал ему уроки французской грамматики, я обычно подслушивала. Когда они спрягали глаголы и произносили новые слова, я, как попугай, повторяла за ними.

Я на всю жизнь запомнила уроки моего брата. Позже, когда стала учиться в «институте» (государственной школе для девочек) в Тифлисе и пришла на урок Закона Божьего, то поразила всех окружающих, в том числе и саму себя, когда обнаружилось, что я прекрасно знакома с предметом. Все это, конечно же, я услышала во время уроков брата и подсознательно запомнила.

Через два года после нашего переезда в Воронеж, в 1866 году, мой отец заболел и вскоре умер. Когда он осознал всю серьезность болезни, то написал великому князю Михаилу Николаевичу, Наместнику на Кавказе, находившемуся тогда в Петербурге.

Отец просил позволить моему старшему брату, бывшему адъютантом великого князя, прибыть в Воронеж. Разрешение было дано, и Георгий выехал из Петербурга. Но на полпути остановился и вернулся обратно. Надо ли говорить, что причиной такого поведения стала дама.

Когда великий князь узнал, что Георгий вернулся в Петербург, он приказал ему снова выехать в Воронеж. И на сей раз приставил к нему адъютанта, который должен был проследить, чтобы Георгий доехал-таки до Воронежа.

Мой отец всегда был очень строг со своим старшим сыном, а потому Георгий очень боялся отца. Что произошло во время их встречи, неизвестно. Но мы, дети, видели, каким грустным брат вышел из комнаты больного.

Заупокойная служба состоялась в монастыре Святого Митрофана. Стоял прекрасный день, и я навсегда запомнила белую церковь с голубыми куполами и золотыми звездами на них, блестевшими и переливавшимися на солнце. Это была знаменитая церковь, в которой покоились останки святого Митрофана.

32 года спустя я проезжала через Воронеж по дороге к принцам Ольденбургским. Монастырь и церковь были такими же, какими я их запомнила в детстве. Вот только дом, в котором мы жили, был переделан и в нем теперь располагался Красный крест. А на верхнем этаже была устроена церковь.

Мы получили разрешение похоронить отца в Абхазии. Абхазы так не доверяли русским, что потребовали, чтобы гроб был открыт, дабы они могли убедиться, что их не обманывают и в нем действительно покоится тело правителя их страны.

К сожалению, несколько дней спустя в Лихнах абхазами был убит русский уполномоченный Коньяр. Народ требовал его присутствия в Лихнах. Мой старший брат советовал ему не ездить, но тот все-таки поехал.

Местные жители ворвались в дом, где он остановился, и, обнаружив уполномоченного, пытавшегося спрятаться в камине, убили. Затем они взяли в заложники моего брата, который был офицером русской армии.

Обо всем этом Георгий написал князю Мирскому, советнику военного начальника при Наместнике, и объяснил, как все происходило на самом деле. Письмо он передал со своим молочным братом. Нет сомнения, что князь Мирский получил письмо, но он не обратил на него никакого внимания.

(Князь Дмитрий Святополк-Мирский – генерал, участник Крымской и Кавказской кампаний, принимал участие в боях против Шамиля и Хаджи-Мурата, с 1875 года назначен помощником великого князя Михаила Николаевича, был женат на княжне Орбелиани. Умер 18 января 1899 года в Ницце. – Прим. перевод.)

Так как помощь от русских из Тифлиса все не приходила, молочный брат Георгия сам пошел ему на выручку и помог бежать. Брат прямиком отправился в Тифлис к Наместнику.

Но великий князь принял его довольно холодно, заметив, что предпочел бы увидеть Георгия мертвым, а не живым. Стало ясно, что великого князя Михаила Николаевича убедили, что мой брат был причастен к убийству Коньяра.

Наместник первым делом лишил моего брата должности адъютанта, а в конце и вовсе распорядился выслать в Оренбург простым офицером.

Там брат прожил шесть лет, которые провел в компании молодых людей из знатных семей, тоже высланных за пустяковые преступления.

(Сам Георгий Шарвашидзе описал обстоятельства ссылки в Оренбург, которая была связана с восстанием абхазов 1866 года, провозгласивших сына бывшего владетеля страны своим предводителем, в статье «Так пишется история», опубликованной в газете «Закавказье» в 1910 году.

Недовольство абхазов было вызвано проведением реформы Александра Второго по отмене крепостного права. Которого Абхазия никогда на самом деле не знала.

«В абхазах совершенно отсутствует чувство подобострастности, и они ненавидят всякого, кто к ним относится надменно свысока, – писал Светлейший князь. – Участковый начальник, некто Измайло (убитый во время бунта), требовал на сходе, чтобы ему отвечали, снимая шапку. Один из присутствовавших, по фамилии Микамба, ответил, что „мы шапки снимаем только в церкви, а святого Измайло мы еще не знаем“.

За дерзкий ответ он был арестован и сидел в сухумской крепости несколько месяцев. Подобные столкновения вызывали в народе глухой ропот и недовольство… В такую пору был объявлен манифест об освобождении крестьян от крепостной зависимости…

Тут совершилось нечто окончательно невообразимое. Чиновники и ближайшее начальство, которым было поручено введение реформы, не потрудились даже изучить условий сословных отношений страны. Дело в том, что в Абхазии не существовало de facto крепостной зависимости. Безземельные крестьяне арендовали землю у помещиков на податных условиях. Условия заключались словесные, при двух свидетелях, бессрочно. Срок не мог быть определен потому, что это зависело от арендатора, который в любое время мог покинуть эту местность и перейти к другому помещику…

Народ не мог понять, от кого и от чего его освобождают. Почему помещикам платят по 25 руб. за них. Явились выборные к начальнику, к тому самому Измайло, о котором выше сказано, и спрашивают, как и что.

– Освобождают вас, бараны, от тех, кому вы принадлежите, которые могли завтра вас связать и продать, – говорит начальник.

– Вам сказали неправду, г-н начальник, нас продать никто не может, и мы никому не принадлежим, кроме Бога и Царя; но зачем Царь нас покупает, когда и без того мы его народ. Прежде у нас был хозяином наш владетель, а теперь хозяин наш Царь, больше мы никого не знаем, и никто продавать нас не смеет. Спросите сами у наших князей, они сами вам скажут, что мы не рабы ихние, а друзья, и мы не хотим от них отлучаться; так у нас испокон ведется…

Такая речь была высказана в очень приподнятом тоне, и, пока переводчик переводил начальнику, не дождавшись конца, толпа разбрелась в раздраженном настроении…»

В итоге и вспыхнул бунт, в результате которого был убит полковник Коньяр. Газета «Закавказье» (№ 125 за 1910 год) подробно писала об этом. – Прим. перевод.)

Все шесть лет, что Георгий находился в Оренбурге, я училась в «институте» для девочек из знатных семей Тифлиса. И не получала вестей ни о нем, ни от него.

Потом стали известны обстоятельства убийства Коньяра. Оказалось, что народ хотел убить не его, а некоего Чернова. Этот Чернов вызвал ненависть абхазов из-за своей привычки подшучивать над местными женщинами.

Абхазам характерна излишняя ревность, с которой они оберегают репутацию своих женщин. Одной из их традиций является запрет для женщины находиться в одной комнате с мужем, если там присутствует незнакомец. А на людях у супругов считается недопустимым даже просто смотреть друг на друга.

Глава 3

После смерти моего отца начались долгие споры с русским правительством о том, как распорядиться его собственностью и имениями.

Чиновникам оказалось сложно разобрать, что именно принадлежало самому отцу, а что являлось собственностью государства. В итоге пришли к соглашению, что мой старший брат Георгий станет получать 8 тысяч рублей в год, Михаил, мой второй брат, 7 тысяч рублей.

Я получала 3 тысячи рублей, а наш двоюродный брат Георгий Дмитриевич – 6 тысяч рублей.

Георгий Дмитриевич был внуком Хасан Бея, второго сына Келиш Бея, которого обошли вниманием в пользу его младшего брата, Сафар Бея.

Одно время Хасан Бей был причиной беспорядков в Абхазии. Оставаясь мусульманином, он симпатизировал Турции.

(Из-за его непримиримого отношения к России, как феодальному государству, его даже выслали на время в Сибирь.)

(Князь Георгий Дмитриевич Шарвашидзе был генерал-губернатором Тифлиса. После смерти императора Александра Третьего стал главой канцелярии вдовствующей императрицы Марии Федоровны и, по некоторым сведениям, ее морганатическим супругом. О судьбе князя – в приложении № 2. – Прим. перевод.)

После смерти моего отца и ссылки брата Георгия в Оренбург никому из нашей семьи не позволялось вернуться в Абхазию. Когда одна из моих сестер заболела туберкулезом, врачи сказали, что единственный способ спасти ее жизнь – вернуться в привычный климат. Но такого разрешения дано не было. Даже несмотря на ходатайство жены адмирала Глазенапа перед Великим князем Михаилом.

Адмирал Глазенап был в то время командующим Черноморским флотом.

(Адмирал фон Глазенап Богдан Александрович родился в 1811 году. Флигель-адъютант императора, в 1860–1869 годах – главный командир Черноморского флота. С 1871 – член Адмиралтейств-совета. Умер 22 ноября 1892 года в Висбадене. – Прим. перевод.)

Обычно он жил в Николаеве, но на лето вместе с семьей перебирался в Крым, где останавливался в Ореанде.

Великий князь Михаил тоже проводил время в Ореанде. Между двумя мужчинами была большая дружба. Великий князь даже попросил адмирала, никогда не знавшего моего отца, чтобы он позаботился о моем младшем брате Михаиле. В тот момент мой брат Михаил находился в Ореанде вместе с Глазенапами.

И несмотря на все это, великий князь остался непреклонным в ситуации с моей сестрой и не дал разрешение на ее выезд в Абхазию. Через несколько месяцев она умерла в Пятигорске.

В то время я еще училась в «институте» в Тифлисе (речь идет о Закавказском институте благородных девиц. – Прим. перевод.). И так как никто со мной не говорил о моей родине (очевидно, желая, чтобы я совсем забыла о ней), то я решила, что моя страна находится так далеко, что туда почти невозможно добраться.

Моя сестра Тамара вышла замуж за князя Дадиани, когда я была еще совсем маленькой. Супруги жили в городе Сенаки в Мегрелии. Свою сестру первый раз я увидела, только когда мне исполнился 21 год. А ее муж приходил ко мне в школу.

(Их сын сейчас живет как беженец в Париже. Его дети останавливались у нас в Англии.)

В школе чрезмерная забота со стороны классной дамы приводила к тому, что я еще больше чувствовала свое одиночество. Так, эта женщина считала своим долгом постоянно указывать ученицам на мое превосходство перед ними. Она говорила, что в будущем я, возможно, даже не соблаговолю поздороваться с ними при встрече.

Как-то вместе с одноклассницей мы несли глобус, который упал и разбился. Когда я призналась, что это произошло по моей вине, классная дама не поверила. Она сказала, что этого не может быть, и я просто взяла вину на себя, а на самом деле во всем виновата другая девочка. Ведь я родилась в такой «знатной семье»!

У меня хватило смелости ответить, что добро, которого классная дама желает мне, на самом деле приносит мне лишь несчастье и приводит к тому, что одноклассники дразнят меня. Каждый вечер девочки строем подходили ко мне и насмешливо приседали в реверансе со словами: «Спокойной ночи!»

Проведя шесть лет в «институте», я достигла возраста четырнадцати лет. По приказу великого князя Михаила меня отправили к княгине Гагариной, урожденной Орбелиани, в Ялту в Крым (имение называлось Кучук Ламбат).

Княгиня была вдовой человека, убитого сванским князем Дадешкелиани на дуэли из-за политических разногласий.

До этого я никогда не встречалась с княгиней. В Ялту меня доставили под присмотром директрисы института мадам Жульчинской.

Забавное совпадение имело место, когда я прибыла в Крым. Мой брат Георгий направлялся в Тифлис, и наши корабли пришли в Ялту одновременно.

Кузен княгини Гагариной князь Орбелиани прибыл из Одессы на корабле вместе с Георгием. Увидев меня, он сказал: «Ваш брат находится на другом корабле. Он помолвлен и едет в Тифлис, чтобы все устроить и подыскать дом, где будет жить с женой».

Княгиня Гагарина тут же посадила меня в маленькую лодку, и мы поплыли к пароходу, на котором находился Георгий. Вместе с нами в лодку сел и князь Орбелиани. Когда мы причалили, мой брат узнал князя Орбелиани и закричал ему: «Видел ли ты княгиню Гагарину?» Тот ответил: «Видел, вот она сидит в лодке. Она привезла к тебе твою сестру».

Через несколько месяцев, на протяжении которых я находилась у княгини Гагариной, мой только что женившийся брат написал мне письмо. В нем он предложил приехать в Петербург, где у него был дом, и поселиться с ним и его женой.

Мне, к сожалению, пришлось ответить, что я не могу принять его приглашение, не спросив разрешения у великого князя. Это, конечно же, было невежливо. Но я не могла поступить иначе.

Вскоре вместе с княгиней Гагариной мы поехали в Тифлис, где провели зиму 1874 года. В 1875 году мы вернулись в Ялту и тогда – наконец – мне было позволено поехать к моему брату и его жене в Петербург.

Мой второй брат Михаил приехал проводить меня. Я не видела его семь лет. Все это время он находился в Николаеве, и мы не имели права встретиться друг с другом.

На Николаевском вокзале Петербурга нас встречали мадам Глазенап и Георгий с женой. Моя невестка была очень милой, с зелеными-зелеными глазами. Я запомнила ее шляпку «Бертран», которая потрясла меня своей необычностью.

(Примечание: Бертран была самой популярной модисткой Петербурга.)

Мой брат был в гражданской одежде, так как после женитьбы он вышел в отставку.

Кажется, во время пребывания брата в ссылке в Оренбурге командующим там был генерал Коцебу. Генерал до этого служил на Кавказе и знал нашего отца. Поэтому он очень сердечно принял Георгия и зачислил его в свой штаб, где брат и оставался до самой женитьбы.

Брат познакомился со своей женой в Одессе в доме ее родителей, Андреевских.

(Глава семейства Эраст Андреевский являлся лечащим врачом высших сановников Российской империи, среди его пациентов был светлейший князь Воронцов. Андреевский был довольно состоятельным человеком, владел поместьями на Урале, в Грузии и в Бессарабии.