Чисто конкретное убийство

Невзирая на то, что у каждого в отделении своя работа и свои расследования, люди не рыбы, им случается и побеседовать. Сотрудники комиссара тоже высказывались по теме.

— Ну, отрезал голову, хорошо, а что он с ней дальше сделал?

— Улетела куда-то?

— Куда? В космос, что ли?

— А за каким чертом ей вообще куда-то лететь? Хватило и того, что голова свалилась под ноги, убийца ее поднял и забрал с собой, чтобы затруднить идентификацию личности.

— Или из большой любви. Была в истории какая-то тетка, я подробностей не помню, но она у палача выпросила голову хахаля на память и везла ее в карете на коленях…

Исторические примеры всех впечатлили, голову решили считать добычей злодея.

Идентификация личности жертвы радикально застопорилась: отпечатков пальцев нет, зубов нет, коль скоро и головы нет. Скелет в идеальном состоянии не отличался никакими особыми приметами: никаких искривлений, никаких тебе переломов. Что за кошмарный тип, чтобы даже в детстве никакой косточки себе не надломить, а?!

Поиски по «висякам» об исчезнувших людях за последние пять лет дали нулевой результат. Ни одного мужчины среднего возраста — или старички, или молодежь, или вообще женщины. Если бы не то, что всякий мог пойти и поглядеть, даже пощупать идеальный скелет без головы, никто бы в его существование не поверил.

Дело зашло, в тупик и на время отправилось в архив, к окончательному отчаянию комиссара Анджея Возняка.

После чего минуло еще пять лет.

* * *

— Слушай, у меня жуткая проблема, — сказала мне расстроенная Баська, моя подруга, выпутывая из-под ног многоопорную трость с колесиками для инвалидов, которая, на мой взгляд, была ей нужна как собаке пятая нога. — И вообще я не знаю, что с этим подарком судьбы делать. На свете нет ничего хуже наследств. Я надеюсь, что ты мне поможешь.

— В жизни не получала никаких наследств, поэтому не уверена, — задумчиво ответила я. — У меня опыта нет. А в чем проблема?

— Но я знаю, что у тебя был дачный участок. Обыкновенный такой, их на работе давали. Ну, был или нет?

Я задумалась.

— Ну, вообще-то да. Только у моей родни, а не у меня. У дальней родни, но иногда и я там копалась. Они мне портили все, что я там сажала, поэтому мне быстро надоело, зато я все мстительно помню.

— А что тебе портили? — полюбопытствовала Баська и наконец отцепилась от трости, устраиваясь поудобнее на стуле у меня на террасе. Трость она осторожно поставила у раскладного столика.

— Например, лимониум, — ответила я, скептически глядя на ее усилия. — На кой черт ты ее носишь с собой? Нога у тебя давно срослась.

— Ну, не так уж давно, но все же. Факт. И в машине мне ее приходится прятать, чтобы дорожная полиция не приняла меня за инвалида, потому что сразу же начнут докапываться. Зато в каждой толчее мне уступают место, речи не идет, чтобы я в очередях стояла… разве что в поликлиниках.

— В поликлинике, да еще платной, даже инвалида на коляске не пропустят…

— Ну, в таких притонах разврата я бываю редко, она мне помогает в совсем других областях. И что этот лимониум?

— Ну, ты это растеньице знаешь. После высаживания ему нужно прорастать в темноте, под прикрытием, и пересаживают его только после того, как он немножко подрастет. Я его плотно так посадила в обувной коробке, крышкой накрыла и даже камни сверху положила. И первым делом кто-то примчался и старательно открыл коробку, только ростки проклюнулись. Конечно, все пошло псу под хвост, потому что у меня не было времени туда наведываться. Когда я приехала, всю мою рассаду уже черти побрали.

— Какого рожна они открывали коробку?

— А по доброте сердечной. Чтобы цветочек грелся на солнышке.

— И что?

— Ну, я этого доброхота не убила хотя бы потому, что ведать не ведаю, кто это был. Была, вернее. Наверняка какая-то из баб. А потом они проредили мне кущи бессмертников, а я хотела именно заросли. Как я могу такое забыть!

— Вот именно что заросли, — вздохнула Баська. — Нет, забыть не получится… Я вот как раз получила в наследство заросли и не знаю, что с ними делать.

Мы с ней пили чай на терраске, только ни на какой не на даче, а просто в моем собственном доме, на обычном маленьком жилом участке. Маленьком, потому что на больший у меня не хватило денег.

Баська была моложе меня на десять лет; она являла собой весьма оригинальную и красочную личность. Фамилия у нее была аристократическая, семья, некогда огромная, ныне резко уменьшилась, а сама Баська много раз убегала из дому довольно нетипичным образом: не тайком, а совершенно явно, заявляя, что убегает из дому и вернется когда захочет. Возвращалась она, конечно, в разном состоянии: то голодная и грязная, то с наградой за спасение утопающих или ребенка на пожаре, то с целым состоянием, выигранным в покер у профессиональных «катал», но никогда не больная, зато всегда страшно довольная. Каким чудом при таком образе жизни она умудрилась сдать экзамены на аттестат зрелости, никто не понимал, тем более — закончить автомобильный техникум.

Разве что в техникуме она никуда не убегала, потому что убегать было неоткуда: никто ее не стерег — она уже была совершеннолетняя.

Ногу она недавно сломала на катке. На коньках она каталась отлично, но никогда не лезла ни на какие конкурсы-соревнования, тем более на тренировки. Она просто ненавидела спорт, принуждение и систематичность. Иногда она работала шофером, иногда — автомехаником, временами — даже моделью, представляя вечернюю и бальную обувь, поскольку ноги у нее были потрясающие. А иногда вообще ничего не делала.

Баська твердо решила, что замуж она никогда не выйдет, и свято придерживалась этого решения, невзирая на то, что каждый ее обожатель осатанело рвался в брак, словно внезапно ослеп. Невозможно понять, зачем им нужна была жена, которая не умела готовить, не терпела никаких уборок в доме, не хотела иметь детей, за всю жизнь в руках не держала ни утюга, ни иглы и вообще была безумно расточительна, а приданого за ней не давали.

К тому же водила машину лучше, чем все они, вместе взятые.

Я знала ее много лет, и мне все больше казалось, что ее беззаботность — одна лишь видимость, и Баська словно ходит по тонкому льду. Что-то ее снедало изнутри, но она старательно скрывала, что именно, а я не пыталась лезть ей в душу. Иногда мы с ней виделись ежедневно, иногда — раз в год, обычно без всякого повода, исключительно для удовольствия. На сей раз повод был: Баська примчалась за советом.

— Мне совершенно ясно, что эти заросли отравляют тебе жизнь, — констатировала я. — Собственно говоря, почему? Чащоба как чащоба, дело житейское. Где он вообще находится, этот твой участок?

— Возле Секерек. Примерно в направлении на Завады.

— Шутишь! А где именно? Погоди, принесу карту города.

Мы с ней уточнили место, и оказалось, что унаследованный участок и мой фамильный сад располагались практически друг напротив друга, по обе стороны узкой аллейки. Я напрягла память.

— Погоди, да я же с этими твоими зарослями лично знакома! Вообще-то я там была всего-то раз десять, но наслушалась я про эту чащобу по горлышко, потому что там разные поборники порядка беспрерывно скандалили. Мне-то эта чаща нравилась, и я была на стороне владелицы, как понимаю, твоей бабушки…

— Двоюродной бабушки.

— Все равно. Последний раз этот вопрос поднимали как минимум двенадцать лет назад, так что чащоба могла и еще разрастись. И что? Ты хочешь ее оставить или изничтожить?

Баська тяжело вздохнула.

— Я ничего не хочу. К чащобе я никак не отношусь, вообще-то я ничего против нее не имею. Но вместе с наследством бабушка оставила мне письмо, и я его вскрыла только сейчас. И бабуля трогательно меня просит все-таки ликвидировать оставшуюся после нее помойку, но не жестоко, а с чувством, с толком, с расстановкой, и только мне она может в этом вопросе доверять. Сама понимаешь…

— Вот же холера с чумой…

— Эта ее чащоба совсем от рук отбилась, и тетка даже примеривалась, чтобы ее извести, но сил не было — и все тут. А я молодая, здоровая, как ломовая лошадь… нет, она, конечно, такого не писала… она как-то поизящней выразилась. Опять же, какого-нибудь мужика приглашу под это дело, стало быть, справлюсь. Если я скажу нет — значит, нет, она из могилы за мной не придет. Но если я с душой подойду к этому вопросу, то доставлю ей на том свете двойную радость. Аминь. Не знаю, почему двойную.

Я покачала головой, хлебнула чаю и задумалась.

— Проблема. Я так понимаю, ты готова выполнить бабулин завет?

— А ты бы выполнила?

— Обязательно. Хочу только тебе заметить, что я постарше тебя. Но твой Патрик — парень крепкий, справится?

— Без проблем. И характер у него замечательный. По-твоему, как все это лучше сделать? Потому что в садоводстве мы ничего не смыслим, ни он, ни я. Я только в готовых цветочках разбираюсь.

Мысль о Патрике мгновенно добавила мне оптимизма, потому что, по сути, для такой работы требуется только побольше сил и терпения. Я успокаивающе махнула рукой.

— Сейчас сентябрь, чудесное время, чтобы привести цветочки-кустики в порядок. Инструмент какой-никакой от бабушки остался?

— Остался. Я сама видела. Много всяческих штук. А сверху были испорченный самовар и казан в изумительном состоянии. И чайник.

Я похвалила инвентарь и дала соответствующие инструкции. Одно — просто вырезать, другое — выкопать и сжечь, сорняки тоже, такая зола потом пойдет на компост, наверняка они там выделят кусочек земли под костер…

— И пустим красного петуха на полгорода… — скорбно сказала Баська и закурила сигарету.

— Выбери безветренный день. И не спеша, по кусочку, потому что что-нибудь тебе там наверняка пригодится, присмотришься поближе — сама поймешь. А большая часть вырезанного и выкопанного, так пить дать, весной снова вырастет, но тогда легче будет проредить и доистребить. Погоди, тут у меня есть разные справочники и тому подобное, мы сейчас все это посмотрим. Пошли в дом, не буду же я бегать с ворохом книг туда-сюда.

Уже через час Баська испытала огромное облегчение, и наследство от двоюродной бабушки уже не казалось таким страшным грузом. В ней зародилась какая-то таинственная надежда, словно она вдруг сама заинтересовалась садоводством. Я же пообещала, что в свободную минутку загляну к ним на участок.

* * *

Свободных минуток мне так отчаянно не хватало, что Баська первая связалась со мной.

Сначала она позвонила, запыхавшись и сопя, и сообщила, что садовые работы ей начинают нравиться, что такое толстое и одеревеневшее отлично режется у самой земли секатором на длинных рукоятках, а разные сорняки — даже серпом. Оказалось, что серпом она орудовать умеет, не отсекла себе пока что ни ноги, ни даже пальца, зато нашла золотые часики, неизвестно чьи: может, бабушки, может, кого другого, но хозяина искать не будет, потому что в качестве часов этот предмет давно забыл свою роль. А значит, срок давности такой потери наверняка прошел. Золото, однако, свою исходную суть сохранило и может пригодиться.

На следующий же день она приехала ко мне без предупреждения, даже не проверив, дома ли я, слегка смущенная и задумчивая. Никаких сенсаций я не предвидела, потому что ни страха, ни волнения в ней не наблюдалось.

— Я у тебя отниму немножко этого… как его зовут… времени, ладно? Ты обрадуешься.

— Насчет радости — всегда согласна. Тебе кофе или чаю?

Баська задумалась.

— Того, что легче приготовить, — решила она и села у стола. Трости с колесиками у нее с собой на сей раз не было. — Только никакой еды! — вдруг вскинулась Баська.

Чай я заварила на автомате, продуктов питания вокруг что-то не наблюдалось, поэтому я тоже села. Дул ветер, по небу носились тучи, и терраска как-то не привлекала. Я почувствовала неладное.

— Что это ты нынче без палочки?

— Не принесла она мне счастья, пусть себе скучает дома в углу. А я так на нее рассчитывала! Представляешь, когда я туда приехала в первый раз и на меня напустились насчет этих зарослей, я как раз оставила трость в машине. Мне так хотелось от всего отвертеться: мол, я ничего не могу, я хромая, и что? Фига с маком. А сразу потом — это письмо от бабушки, ну и завязалось продолжение.

— Тебе вроде как все это начинало нравиться? — осторожно напомнила я.

— Так ведь и нравится, все больше и больше. Подожди, я хотела все рассказать последовательно. У бабушки эта делянка была уже до моего рождения, то есть, как минимум, тридцать четыре года, может, даже больше. Заросли там еще не размножились, потому что там какая-то родня все-таки трудилась, да и бабушка помоложе была. Но уже завелись. А времечко у них было…

Баська вздохнула, протянула руку за сигаретой, ощупью нашла на столе зажигалку и закурила. Я последовала ее примеру.

— Ладно, выкладывай продолжение.

— Я нашла очень старый кошелек с современной мелочью, одиннадцать злотых и сорок два гроша, потом маленькие ножнички, портновские, наверное, такие с зубчиками…

— Это не портновские, а для соломы. И для декоративных сорняков.

— Что? А, возможно. Но вчера… такое нашлось, что и произнести не могу.

— Съедобное? — подозрительно спросила я.

Баська поперхнулась чаем.

— Ну… знаешь… это кому как…

Мы обе помолчали пару минут. У меня, естественно, родилось тысяча двести вопросов, но я четко понимала, что только полный идиот может ждать на них ответа.

— Мне кажется, сейчас тебе надо поехать туда со мной, — сказала Баська, все еще откашливаясь. — Потому что мы не знаем, что делать.

Я была того же мнения. Рассчитывая на меня и мою машину, Баська приехала на такси и поступила очень разумно. Подумав, я захватила с собой фотоаппарат.

На лавочке у беседки уже ждал Патрик с вилами в руке. Меня сразу заинтересовало, почему он выбрал именно вилы, чтобы извлечь это несъедобное и таинственное нечто, но спрашивать я не стала, уверенная, что еще минута — и я все узнаю. При виде нас Патрик невероятно обрадовался. Он мне очень нравился, и я от души надеялась, что Баська останется с ним, не внося больше в свою жизнь никакие перемены.

— Я вас жду и ко всему готов, — заявил Патрик, поднял вилы и стукнул ими в утрамбованную тропинку. — Что теперь? Что мне делать?

Отлично — Патрик рвется в бой, только вопрос, с кем. Я огляделась кругом, ничего особенного не увидела и посмотрела на Баську. Баська с Патриком глазели на меня с робкой надеждой.

— Заросли, — тяжело вздохнула Баська.

Наконец-то заросли соизволили ответить на мой вопрос. Их уже изрядно истребили, можно было продраться почти в самую чащобу. Дальше никак — там росла какая-то выродившаяся, скрюченная густая акация с совершенно убийственными шипами, поэтому я сделала только пару шагов. Сердцевину чащобы наполовину вырезали, как бы полукругом, и в этом-то полукруге лежала находка, вне всякого сомнения, не из приятных. Ее трудно было не заметить.

Череп.

Самый что ни на есть настоящий, по виду — человеческий, с глазницами, с оскаленными зубами, в любом случае прям-таки идеальный, чтобы перепугать до смерти. Он лежал себе в еще не тронутой зелени, и создавалось впечатление, будто он лежит там со времен царя Гороха. Одинокий череп, без дополнительных комплектующих. Ему было там вполне уютно. Я оглянулась на Баську.

— Двоюродная бабушка была вдовой? — тактично спросила я.

— Вдовой. Но двоюродного дедушку похоронили в целости и сохранности, потому что я поняла, к чему ты клонишь. В сопровождении многочисленной родни, я тогда уже в школу ходила и все помню. Вообще-то дедушку можно увидеть в семейном склепе, это часовня на кладбище в Воле Шидловецкой, я как-то перекантовалась пару дней в той часовенке, когда в очередной раз удрала из дому. Дедушка там застекленный… то есть гроб с окошком, голову видно.

Я оглянулась на Патрика.

— А ты себе примерно представляешь, сколько этому чуду лет?

— Меньше тысячи и больше пяти, — не колеблясь, ответил Патрик.

— Ну да. Неплохой себе диапазончик…

Я аккуратно выбралась из расчищенного полукруга — близкое знакомство с останками мне не улыбалось. Я словно отупела, и никаких разумных мыслей в голову не приходило.

— Как я понимаю, вы не знаете, откуда это здесь взялось…

— Мы надеялись, что ты что-нибудь знаешь, ты с этими участками знакома дольше нашего. Но проблема не в этом.

— А в чем?

Баська вздохнула, тоже оглянулась на Патрика, тоже попятилась, и мы втроем уселись на лавочку у беседки.