Переярок

В понедельник утром меня встретила возле ворот Алсу.

— Доброе утро, Леша. — Женщина была очень серьезной. Обычно улыбается, а тут нет, скорее очень встревожена.

— Доброе, Алсу Расимовна, — очень вежливо поздоровался я.

— Присмотришь за моим домом? Я с дочкой к сестре в Ташкент на пару недель поеду, за свой счет взяла отпуск в школе. — На меня глянули серо–голубые глаза.

— Хорошо, присмотрю, — кивнул я, не понимая, в чем дело.

— Не нравится мне это все, убийства, следствие. Поживу в столице, там поспокойнее, — и, подойдя ко мне, тихо продолжила. — И скажи Сайоре, пусть перестанет пользоваться своими духами. От тебя пахнет «Пятой авеню», в твоем доме наверняка тоже такой запах. Мужик не поймет, а женщина сразу учует. Удачи вам, ребята, постарайтесь выжить, — и, оставив ошалевшего меня, пошла к своему дому.

Постояв минут пять, и покачав головой, я пошел в школу. В принципе, учеба дается не сказать, чтобы тяжело, даже нравится, но вот о продолжении даже мыслей нет. Придется пахать руками, скорее всего, сварным пойду, куда–нибудь на север России, на нефтепромыслы. Хорошо бы в Москву устроиться, но тут вряд ли выйдет. Хотя, поглядим. Не стоит загадывать.

Отучившись, и даже получив две четверки, я неторопливо шел домой, помахивая пакетом с буханкой хлеба и коробкой с сахаром. Сайора, как оказалось, ест пусть не как воробышек, скорее, как два воробья. Мало кушает, в общем. Говорит, ей калорий на день хватает, и вообще цифрами сыплет.

Завернув в свой проулок, я потопал было к дому, но из–за среза дувала вышел здоровый парень. Оглянувшись, я увидел еще одного, подходящего сзади. Салиевские «быки», мать их.

— Вы чего, ребята? — у меня похолодело на сердце. Неужели узнали? Как там Сайора?

— Поговорим? — ласково спросил подходящий спереди, и попытался врезать мне куда–то в район брови, но выдал себя торопливым подшагом, и я успел увернуться, и вполне основательно врезать ему левым крюком в печень, уложив в пыль. Но это было все, что я успел. Короткий удар сзади по почкам заставил меня согнуться, а сильный удар по затылку сбил с ног и увел в «сумерки». Придя в себя, попытался подняться, но на спину мне наступили.

— Какой шустрик, — с усмешкой сказал сверху молодой голос. — Семен, хорош блевать, пива надо меньше пить! Видишь, пацан свалил!

— Ты, паренек, — мне вздернули голову вверх за волосы, и я зажмурился от слепящего солнца в глаза. — Объясни, чего твоя соседка к тебе подходила, а сейчас собирается уезжать? А? И чего ты такой офигевший был после ее слов?

В голове закрутились мысли. Похоже, Алсу взбаламутила своим отъездом тех, кто должен был приглядеть на моим домом. Но долго думать мне не дали.

— Говори, что знаешь, пока оба глазика на месте, — перед глазами щелчком раскрылся складой ножик. Маленький такой, блестящий, все бы ничего. Но вот только его острие мне под левый глаз уткнули.

— Беременная она, в Ташкент к сестре едет, аборт делать! — ляпнул я первое, что пришло мне в голову.

Нож больно кольнул меня, по щеке потекло теплое и липкое. Но его тут же убрали, и даже извинились. После того, как немного ржать перестали.

— Не, ты погляди! Мы–то надумали бог знает что, а он училку дрючит. Ну даешь, парень, — меня вроде как шутливо, но больно ткнули носком туфля в подбородок. — За порез извини, ТАКОГО я не ожидал, от неожиданности рука дернулась. Ладно, ничего личного, бизнес. — Меня отпустили.

— Пошли, Семен Семеныч. — Парень, который меня вырубил и допрашивал, выпрямился, сложил ножик, и сунул его в карман.

— Сейчас, — сильнейший пинок в живот заставил меня согнуться, и хватать ртом воздух, пытаясь вздохнуть. Еще один в ребра опрокинул на спину.

— Семен, хватит! Босс не разрешал увечить парня!

— Пусть помнит! — меня еще раз пнули под ребра, но уже так, без особой злобы. И ушли.

Минут пять я пытался отдышаться, меня рвало так, что зеленая желчь пошла, голова кружилась, едва я пытался встать.

Из ворот выглянул соседский пацан лет лет десяти, и его младший брат. Анвар и Салим, неплохие пацанята, я им змея клеил весной. Вот и сейчас они помогли мне встать, добраться до дувала, за который я хоть мог держаться. Их мать выскочила из ворот, помогла мне добраться до крохотной скамеечки под раскидистой чинарой, принесла тряпку, намоченную в холодной воде, и положила мне ее на голову. Пацанята принесли мне мой пакет с хлебом, и сидели рядом, смотря на меня огромными темно–карими глазенками. Все, завтра весь поселок будет знать, что здесь произошло.

Отсидевшись, я поблагодарил хозяйку и детишек, и потихоньку, придерживаясь рукой дувала, пошел к дому.

Петух осторожно обошел меня по кругу, недоуменно квохча.

— Да я знаю, что если бы ты ходил со мной, мы бы всех заклевали, — криво усмехнулся я, гладя его по гребешку, и отламывая кусочек горбушки. Выпрямляясь, охнул от боли в боку, и зашел в дом.

— Леша! — ахнула Сайора, поднеся ладони ко рту. — Что с тобой?!!

— Салиевы прихвостни постарались, — я поставил пакет на стол, и сел на табурет, пытаясь снять с себя кроссовки. Но девушка гибко опустилась передо мной, и быстро сдернула со смущенного меня обувь. Заставила снять рубашку, оглядела наливающиеся багровым синяки на боку и животе. Покрутила перед моими глазами пальцем.

— У тебя точно сотрясение мозга. Плюс сильнейшие ушибы, я не знаю, что у тебя внутри. Похоже, печень и остальное не повреждены, но это только похоже, надо ко врачу. — Сайора уселась напротив меня, и внимательно поглядела мне в глаза. — Что случилось, Леша?

— Алсу поняла, что ты у меня, — Скрывать мне особо нечего. — Утром мне это сказала, и собралась и уехала. Сказала, чтобы ты духами перестала пользоваться. А салиевские следят за двором. Встретили в проулке, поинтересовались.

— И что ты им сказал? — удивленно поинтересовалась девушка.

— Сказал, что Алсу беременна, и поехала делать аборт. — Я откинулся на стену. Блин, меня опять мутит. Хорошо мне по затылку приложили, те мозги что есть чуть не выбили.

— Погоди, ты серьезно? — Сайора здорово удивилась.

— Да нет, не беременная она. Сказала бы, да и предохранялись мы, — ответил я, и понял, что ляпнул лишнего. — Ты это, ничего не думай, там ничего серьезного у нас не было!

— Я это поняла, — тихонько смеясь, ответила Сайора, тоже усаживаясь на стул. — Леша, слушай, ты не парень, а скрытые таланты. Умница, благородный, дерешься как лев, спасаешь беззащитных девушек, трахаешь учительниц. Что еще я о тебе не знаю? — в глазах Сайоры прыгали веселые чертики.

— То, что я с испугу и с дуру испортил репутацию хорошей женщине, — блин, угораздило же ляпнуть, а? Конечно, испугался чуть ли не до грязных штанов, но такое?

— О репутации Алсу Расимовны пусть ее мясник беспокоится. — Фыркнула девушка, и снова повторила. — Итак, кроме перечисленного, ты еще как ниньдзя по заборам и сараям лазаешь, таскаешь фрукты, что, впрочем, понятно, организм молодой, растущий, всяких училок трахающий. — Ого, как ее зацепило! — А что я еще не знаю о тебе, Леша?

— Кто нас спасать будет из всего этого, — смущенно буркнул я, и веселье с нас мгновенно слетело. Настала звонкая тишина.

— И кто же, Леш? — тихонько спросила девушка.

— Сегодня вечером отец должен позвонить, ему расскажу. Он обязательно что–нибудь придумает. — Я опять охнул, неловко повернувшись. Сволочи, уроды, привыкли, что они здесь хозяева. Ничего, я им это припомню!

— А почему ты не позвонил ему раньше? — Девушка немного оживилась, и стала собирать на стол. Я сидел, смотрел на точные и аккуратные девичьи движения, и думал, что давно не проводил время в такой приятной компании.

— Сайора, если про нас с тобой узнает моя мачеха, то она сама нас Салиеву сдаст. Лучше не рисковать, она за отцом следит, как коршун! — Я достал из серванта небольшую коробочку сухариков из белого хлеба с тертым сыром и солью. Люблю иногда себя таким побаловать. Вот порой и сушу. Когда ставил на стол, снова невольно охнул.

— Леша, ты завтра возьмешь у меня деньги, и съездишь в Дустлык, к травматологу. Пусть проверит, что с тобой! В нашу поликлинику идти не стоит, Салиеву может не понравиться. Я тебе сразу сказала, чтобы ты деньги у меня взял. — Ну да, брать толстую стопку наших узбекских сумов у зареванной девчонки. Я что, последняя сволочь?

— Нет, Сайора. Знают все, что у меня немножко денег есть, и если буду таскать пачками — сразу станет подозрительно. — Я покачал головой, чему был не рад, так как голова закружилась — Но, спасибо тебе большое.

— Тогда обязательно в нашу. Хотя и толку, наверное, не будет. — Девушка налила мне в пиалу чаю.

— Ну почему, травматолог еще с Союза работает. Пройдусь потихоньку, скажу, что с лестницы упал. Не хватало еще с участковым объясняться. — Я взялся за пиалу. Иногда лучше есть, чем говорить. И молчать. Слушать, оно молча лучше, тем более такой красивый голос.

Впрочем, участковый подошел ко мне еще до вечернего звонка отца Внимательно посмотрел на меня, покачал головой.

— Леша, будешь писать заявление? — Капитан участливо поглядел на меня.

— О чем? То, что упал с лестницы? — Я усмехнулся. — Мне уже полегче, отлежусь с недельку, и дальше жить буду. Вряд ли я кому–то нужен, просто попал под раздачу. Ничего, осталось пару годов и уеду отсюда. Отец обещал к совершеннолетию переоформить свою часть дома на меня.

— Только обязательно сходи ко врачу, — в голосе участкового послышалось явное облегчение. Не придется поднимать муть со дна, с местной администрацией милиция старается жить в дружбе. Хотя и власти у нее запредельно много, прямо скажем. Но с родней хакима области связываться никто не захочет.

Вечером, после того, как позвонил отец, я рассказал ему все как есть. Особо не рисковал, хоть и хватает прослушки в Узбекистане, но она в основном на подрыв устоев и исламский радикализм нацелена. Обычно местные чекисты в разборки местных же властей не лезут, чтобы не раскачивать особо обстановку. Это сейчас успокоилось, буквально в прошлом году в Андижане такое было, что ой–ой. Да и не слушают обычно разговоры русских, им это не грозит ничем.

— Так, — отец, выслушав меня, замолчал. Потом, обдумав ситуацию, продолжил. — У тебя как, сотрясение сильное?

— Ну, сейчас более–менее, но Сайора говорит, что обязательно с недельку отлежаться надо. Потроха вроде как уже нормально, только брюхо синее, фингал знатный.

— Тогда слушай сюда. — Отец немного успокоился. — Пока ты наверняка уже вне подозрений, иначе бы уже наведались. Но за проулком точно следят, будь осторожен. Девушка из дома нос пусть не показывает, и в переднюю часть не выходит. Вы сейчас одной веревочкой повязаны, и иначе, чем спасаться вместе, вам никак. Но ход для вас есть только один. Дедов «Урал» на ходу?

— Да, — старый, но надежный, от деда доставшийся мне мотоцикл стоял в сарае. Коляску я с него снял, и иногда гонял по ночным проселкам, чувствуя себя потрясающе свободным. Ночь, звезды, луна, мощный тяжелый мотоцикл подо мной и серебристая пыльная дорога. Только девушки за спиной не хватало. Тут я оглянулся на Сайору, и представил ее в косухе и на мотоцикле.

— Тогда, через неделю, ночью, садись на него, сажай девушку, и выезжай в сторону казахской границы. Знаешь же, дорога через птицеферму, и уходит на север? Там, в ста сорока километрах, есть небольшой поселок, Бурисай называется. Спросите Рахимбека Гилязова, он вас у себя на несколько дней устроит, я ему позвоню. Надежный парень, мы с ним вместе в Афгане были. Потом к тебе приедет человек, скажет тебе, как звали твою черепаху. Помнишь же ее? — давным–давно мне отец привез из пустыни огромную черепаху. Настолько большую и старую, что я на ней катался.

— Помню, конечно, — улыбнулся я.

— Так вот, слушайся его во всем беспрекословно. Как бы тебе странно все не показалось. Понял? — У отца дрогнул голос. — Береги себя, сынок.

— Понял, папа, — я тоже едва не всхлипнул.

— Деньги я перешлю на карточку тому человеку, он тебе отдаст. Отдашь ему документы на дом, он его у тебя купит. Деньги оставишь себе. Сайоре скажи, чтобы собрала все документы на дом, если есть возможность, ей его оформят в продажу. Не бесплатно, конечно, но пусть не переживает, с недвижимости кус возьмут, но божеский. Вещи соберите самые ценные, и самые легкие. Ничего большого, только одежду, деньги, документы, и самые дорогие и памятные вещи. Осторожно там, ребята. Сидите, как мыши под веником. — Отец помолчал. — И еще, Леш. Если все будет нормально, то мы еще встретимся. Запомни это. Обязательно встретимся, сын!

Два дня я отлеживался. Только зарубил пару кур, которых поймал ночью, и связал проволокой, чтобы не бегать за ними утром. Ощипал, опалил, и два дня мы кушали куриные супчики, которые наварила Сайора. Она вообще не сидела на месте, хоть и не выходила из дома. Готовила, прибирала, занималась шейпингом и йогой. Учила арабский и английский, начала меня гонять по английскому и математике. Улыбаться стала чуть почаще, хоть ненамного, но все–таки.

Через два дня я вышел на улицу уже поработать. Вытащил из сарая мотоцикл, навесил на него коляску, погонял на холостых оборотах. Проверил его, слегка поездил по проулку, и загнал мотоцикл на место.

20 сентября 2006 года, четверг, восемь часов утра.

— Неплохой день вроде будет, — я поглядел на падающие с деревьев листья. Пока еще слегка, конец сентября для Узбекистана — это ранняя осень. Еще нескоро дожди пойдут, и ветра начнутся, вот тогда листва полетит.

А пока одел на самодельный фаркоп дышло лодочного роспуска, и сгонял на речку, на лодочную станцию за своей «Обью», старенькой, но очень хорошей люменивой лодочкой. Перевернул ее во дворе, и покрасил заново, проклепав и зачеканив расшатавшиеся и пропускающие понемножку воду заклепки.

— Ну ты, окклок, — от калитки крикнули. Я не понял, обозвать русского «белое ухо» — или издевка, или кто–то ищет неприятностей. — Иди сюда, щенок, учить будем.

Обернувшись, я увидел того самого мясника и пару парней помоложе. Во мне полыхнула ярость, я выдернул один из топоров, которые были в колоде, и изо всех сил метнул его в деревянный столб, облокотившись на который стоял мясник. С глухим чавкающим звуком топор глубоко вошел в дерево, а я, выдернув второй, пошел к калитке. Дойдя до нее, я увидел только пару валяющихся на старом асфальте шлепок, причем оба левых. За поворотом пыль оседала на землю. Вот это я нашугал мясника с орлами!

— Уроды, — меня потряхивало, руки дрожали. Блин, как я сдержался, и метнул топор не в мясника, а в столб? С трудом вывернув из вязкой древесины лезвие топора, я отнес к колоде оба, и всадил их на место. А сам сел на старую лавочку под виноградником, и постарался успокоиться. Мне сейчас делать глупости нельзя, от меня зависит жизнь отличной, в принципе, девчонки.

Только вот неймется этой девице, хочет тетке в Ташкент звонить, рассказать насчет дяди. Я ей объясняю, что нельзя, она в слезы, и просит что–нибудь придумать. Пришлось пообещать, что куплю казахскую симку, и отвезу ее к границе в Казахстаном, где связь получше, и оттуда она позвонит. Ну, вроде как из другой страны. Благо что немолодых телефонов купил аж шесть штук. И да, нужно их все на зарядку поставить, а то у большинства она на нуле.

А один нужно кое во что переделать. И да, надо еще одну штуку. Я зашел в сарайчик, и выволок из угла десятилитровую, тяжеленную алюминиевую флягу, герметично закрытую. И достал большой бумажный пакет с древесным углем с полки. Нашел случайно на берегу около кострища пару пакетов, остались от чьей–то гулянки, и привез домой. Теперь пригодятся.

25 сентября 2006 года, вторник, два часа ночи.

— Так, Сайора, залазь вот сюда. Аккуратно, — я придержал девушку, помогая ей спуститься в носовой отсек лодки. Спустил туда же ей ее сумки. Поглядел, как она калачиком свернулась на толстой кошме, сморщила нос. — Ты чего?

— Рыбой воняет! — девчонка недовольно покрутила головой.

Блин, кому что! У меня поджилки от волнения подрагивают, а ей рыбой воняет.

— Ну, извини, не смог отмыть, — я развел руками. — Ладно, включай фонарик, и сиди как мышка, хорошо? Закрываю, — и я захлопнул лючок. Пришлось сделать несколько незаметных отверстий от кокпита в носовой багажный отсек. Жаль лодочку, но что поделаешь. Дышать девчонке чем–то надо.

Свои сумки закинул в коляску. Вещей у меня немного, одежда, чемоданчик с фотографиями и документами. От деда осталось несколько медалей, несколько книг про охоту. Кроме того, моя любимая книга, энциклопедия оружия Жука. И пара книг Луиса Ламура, случайно купленных мною на блошином рынке, и зачитанных чуть не до дыр.

Закрыв дом, прислонился головой к двери. На глазах навернулись слезы, я ведь отсюда навсегда уезжаю. А отец категорически запретил навещать кладбище, могилы матери, дедушки и бабушки, чтобы ничего никто не заподозрил.

Зашел в курятник, взял ничего не подозревающего петуха, оставшегося в гордом одиночестве. Связал ему ноги, приклеил скотчем записку к одной ил лап, с просьбой примять в дар и не убивать, положил его в коляску, и завел мотор «Урала». Потихоньку выехал со двора, и поехал по проулку. Остановившись напротив дома Анварки и Салима, перебросил им петуха через дувал. Ошалевший Петя, громко хлопая крыльями, приземлился у них во дворе. Недовольно загавкал пес, всполошились куры.

— Ну, будем надеяться, что из тебя шурпу не сварят, — врубил первую, я выехал из проулка, и неторопливо поехал по разбитой дороге. Выехав из поселка, повернул к речке, в сторону лодочной станции. Но, заехав за посадку из тополей, остановился. Слез с мотоцикла, и минут десять смотрел в сторону машины наблюдателей. Я их еще в первый день вычислил, они стояли над каналом метрах в трехстах от нашего проулка. Там пригорок, все просматривается, точнее весь проулок просматривается. А вот здесь ничего оттуда не видать до самой речки, и самое главное, поворот в сторону Казахстана не просматривается.

— Нет, тихо. — Подойдя к лодке, я открыл крышку багажного отсека. — Вылезай, Сайорка. Только сначала вещи давай.

Приняв от нее вещи, забросил их в коляску, а лодку отцепил, и вместе с прицепом затолкал в кусты. Сразу не заметят, а если углядят пацаны, то, скорее всего порубят на цветмет. А прицеп разберут на куски, в сельском дворе каждая железяка в тему.

Сел на свое место, подождал, пока сзади на седло усядется девушка. Сайора крепко вцепилась в рукоять, глаза огромные, губы крепко сжаты, сама решительность.

— Ну как, поехали? — я потихоньку выжал сцепление, и щелкнул скоростями. Мотоцикл без прицепа это не мотоцикл с прицепом, по проселку я на нем и джипу смогу мозги основательно покрутить, а на бездорожье тем более.

— Поехали, Леша. Ок йюль! — Сайора подвинулась на сидении, обняла меня со спины руками, и крепко прижалась. — Поехали, пусть беды останутся позади.

25 сентября 2006 года, вторник, шесть часов пятнадцать минут утра.

— Надо же, как проголодались. Хорошо, что я додумалась нам поесть собрать, — Сайорка взяла из чашки на расстеленном полотенце еще одну рыбную котлету. Отпила из крышки термоса горячего кофе, проглотила, и продолжила. — Мы уже четыре часа едем, проехали давно все. Заблудились?

Вокруг была чистая осенняя степь. Только заграждения из колючей проволоки на границе с Казахстаном показывала, что рядом уже другое государство.

— Ну да, похоже, — я прожевал свою котлетину, и взял помидорку, разрезал ее ножом, посолил. — Тут проселков не один десяток, похоже, не на той дороге свернул. Ничего, сейчас вернемся на полсотни километров, до той развилки. Похоже, я не туда завернул. — Повторил я.

И, вытерев руки об кусок ветоши, достал из передка коляски запасную канистру. Бак здорово опустел, нужно долить. И вообще, нужно поосторожнее плутать, тут уже заправки далековато, можно застрять капитально, чего нам только и не хватает.

— Леша, я до кустиков пробегусь, — Сайорка смущенно на меня глянула, и на самом деле побежала к зарослям тамариска, или, по–местному, джингила.

К тому времени, как она подошла, я уже залил бак под пробку, и спрятал канистру, опустевшую примерно наполовину, в багажник под запаской.

Вернувшись назад, к развилке, я повернул на западную. И уже через тридцать километров увидел небольшой поселок, стоящий на оросительном канале. Подъехав к нему, я спросил у пацаненка, пасущего небольшую отарку баранов, не Бурисай ли это. Получив положительный ответ, я спросил где живет Рахимбек Гилязов, на что мне ткнули грязнющим пальцем в дальний конец поселка, и пацаненок, косясь на Сайорку, растолковал про третий с краю дом.

— Рахмат! — поблагодарил я мальчишку, и по пыльной грунтовке поехал вкруг Бурисая. Отъехав от мальчишки, усмехнувшись, сказал Сайоре: