Помоги проекту - поделись книгой:
Зима была долгой и голодной, у всех испортился характер, и потому приходилось много записывать. Особенно часто ругалась со всеми в деревне Хуана, дочь Гунтира, втягивая всех в свои ссоры. Она притащила свою раненую дочь Леатрис и пастушку Нидорис к старейшим. Жаловалась на то, что пастушка не досмотрела за ее дочерью. И вообще — какой ужас посылать девочек пасти стадо!
Леатрис, прикусив губу и опустив глаза, старалась как можно дальше отодвинуться от матери. Когда старейшие попросили говорить Нидорис, девушка положила руку на плечо Леатрис.
— Она хорошо справилась со своими обязанностями. Она смелая и убила волка, который подбирался к нашим ягнятам. Если кто-то и проявил небрежность, то это ее мать и ее деревня, потому что она стала девушкой, но не прошла посвящение. Она даже не знала, что во времена месячной крови нельзя сторожить стада.
Старейшая подозвала к себе Леатрис.
— Правда ли то, что говорит Нидорис?
Леатрис поежилась, словно замерзла.
— Правда, что я не знала… о волках и крови, — запинаясь, бормотала она. — Я дома никогда не стерегла овец, и никто из моих подруг этого не делал. Нидорис даже не догадывалась, что мне это неизвестно, и присматривала за мной, как старшая сестра. Я не знаю, что такое это ваше посвящение, но думаю, что у меня ничего подобного не было.
Решение было неизбежно. После длительных допросов других девушек, которые также охраняли овец, и их матерей с Нидорис сняли обвинение в невнимании. Хуане было приказано позаботиться о том, чтобы ее дочь немедленно прошла посвящение. Несколько недель спустя Хуана с гневом хлопнула дверью госпожи Бирки, хотя никто не понял почему. Потом Хуана устроила страшный скандал, когда Леатрис заявила, что хочет жить у госпожи Офелис, сочинительницы, как ее ученица.
Перед снегом пришла еще одна группа чужаков-торговцев, и лицо Асты, дочери Леннис, все в синяках, говорило о том, что ее мать была серьезно недовольна тем, как вела себя с ними ее дочь. Женщины деревни продавали все, что могли, за еду, инструменты и соль. Многие вынуждены были ютиться в хижинах посещения, которые восстановили первые чужаки, и там работали на огородах. Потом снова возник спор из-за котла Элизабет, дочери Сигера. Арона до сих пор ежилась, вспоминая свое участие в переселении матери Эгила в дом госпожи Лойз!
Эгил теперь был похож на кота в сыроварне. Осенью он начал учиться читать и писать, и все время, которое мог урвать от строительства домов, работы с мулами и возделывания нового участка матери, он посвящал урокам. И не только посещал все занятия, но и задавал множество вопросов.
— Почему у вас так много слов для таких простых вещей? — удивлялся он, — о любви, о беременности, о родстве и о времени месячной крови.
— А почему у вас так много слов об орудиях защиты? — парировала Арона.
Эгил мог часами говорить о мелких технических различиях, как будто они действительно имели смысл! Его легендарное высокомерие частично объяснялось чуждым акцентом и плохим знанием языка; однажды — только один раз — он приказал Ароне в присутствии Марис принести ему новую табличку, и хранительница записей надрала ему уши. Потом, словно он недоразвитый ребенок, она произнесла то же слово в повелительном наклонении и просительном наклонении. И видно было, как лицо его осветилось пониманием.
Оказывается, высокомерие Эгила объяснялось простым незнанием грамматики.
— А что это за маленькие слова в конце каждого предложения? — поинтересовался он во время седьмого урока.
— Они говорят, откуда ты знаешь то, что знаешь, — начала Арона и замолчала. Она вспомнила, что он каждое свое слово заканчивает частицей, означающей «это очевидно само по себе». Остальную часть дня она обучала его различиям, и хотя он по-прежнему предпочитал «высказывательное наклонение», как тут же назвала его Арона, постепенно он научился употреблять и другие. Одно наклонение даже заставило его рассмеяться.
— Арона! Неужели это окончание означает, что говорящий — отъявленный лжец? — И он несколько дней только его и использовал, смеясь про себя.
У него были все недостатки избалованной девушки.
Он оказался ленив, как кот, когда дело доходило до работ по дому, и все портил, пока госпожа Марис не пригрозила, что прекратит занятия. Но учился он очень быстро и скоро стал писать не хуже Ароны. И всегда был полон идеями, как курица яйцами.
— Когда я стану хранителем… — обычно говорил он.
— Я позабочусь, чтобы эти старые легенды излагались справедливо и из них делались правильные выводы. Когда я стану хранителем, я отделю выдумки старух от фактов. Когда я стану хранителем…
Когда Соколиная Богиня отложит яйцо на деревенской площади!
Они часами спорили о деревенских легендах и преданиях. Хорошо, что Эгил никогда не станет хранителем записей! Он был поражен, например, тем, что Мирра-Лиса, о которой рассказывала Арона в пещере, считается героиней ее народа. Он в ее истории видел только предательство и нарушение каких-то клятв, суть которых Арона так и не смогла понять. Ведь нигде в легенде не говорилось, что Мирра давала какую-то клятву завоевателям. Эгил — когда примет у госпожи Марис и ее помощницы их хозяйство — намерен был неузнаваемо изменить эту легенду и сохранить старую версию только для старейших. Неужели он считает себя старейшей? Арона содрогалась при одной мысли об изменении записей. «Если бы только госпожа Марис услышала, чем он хвастает», — ужасалась Арона. Но госпожу Марис вечно отсутствовала, совещалась со старейшими об одной богине известных делах, и Арона чувствовала себя очень одинокой.
Однажды, в месяц таяния снегов, голод, холод и болезни вынудили старейших снова созвать всех на собрание. Небо ранней весны было затянуто облаками, и даже поздним утром воздух оставался сырым и холодным. Неподходящая погода для деревенского собрания. Арона, в промокшей юбке, в грязной обуви, шлепала по растаявшему снегу к новой конюшне. Людей слишком много даже для деревенского зала, а собрание может затянуться на целый день. Неслыханное дело для такого времени года!
Арона несла в кармане юбки несколько яблок и стопку глиняных табличек, чтобы записать очередной спор пришелиц с жительницами деревни.
Эгил догнал Арону, предложив:
— Позволь помочь тебе, красавица.
Волоски на руках Ароны снова встали дыбом, причину этого она не могла понять. Но было бы большой грубостью не принять его предложение!
— Спасибо, Эгил, — неохотно ответила она.
Ветер с гор дул Ароне в лицо, когда она вслед за другими заходила во двор конюшни — единственное место в деревне, где все население могло собраться под крышей. Несколько девушек укладывали наверху камни на одеяла, чтобы защитить двор от возможного дождя. Везде были расставлены горшки с угольями, их тщательно охраняли, чтобы случайно не обронить огонь. Правда, они давали больше дыма, чем тепла.
Пять старейших вместе с волшебницей, которую звали Несогласной и которая теперь всегда вынужденно служила переводчицей, сидели на скамье под крышей, нависающей над частью двора. Они кутались в одеяла. Волшебница выглядела осунувшейся и состарившейся. Госпожа Марис тоже. Арона вытащила связку сена из груды и накрыла ее одеялом, чтобы сесть. Марис сидит по другую сторону собрания и тоже записывает, чтобы ничего не пропустить. Эгил сел рядом с Ароной и положил свои таблички слева от себя. «Для него удобно, — сердито подумала Арона, но для меня нет. Какой невнимательный!»
Вошла Хуана, дочь Гунтира, со своей семьей, но без Нориэль. Хуана выглядела торжествующей и рассерженной, Осеберг казался жалким. Он шел за матерью, но смотрел на толпу. Поймал взгляд Бритис и отвернулся. Бритис, у которой уже был заметен живот, ответила ему холодным взглядом и нарочно обняла Нидорис, дочь Эстен. Хуана посмотрела на Бритис и поджала губы, словно заметила таракана в супе.
Старейшая, Раула, дочь Милены, подождала, пока все оказались под крышей. Потом подняла веретено — древний символ власти председателя — и приказала начинать перекличку. Присутствовали почти все, за каждую отсутствующую женщину отвечала ее родственница. Затем старейшая заговорила.
— Я тревожилась, когда мы принимали пришелиц, — начала она, — из-за он-девушек. Я была неправа. С чем мы столкнулись? Детские ссоры. Наши дочери жалуются на грубость пришелиц, пришелицы жалуются на нашу грубость. Девушки выбирают сестер-подруг, потом расходятся и выбирают новых. И тому подобное. Все это неважно. — Ее тон свидетельствовал о незначительности этих дел.
Арона посмотрела на Бритис и Осеберга. Неважно? Может, став старейшей, она тоже будет так считать. Что могло разлучить таких подруг? Она посмотрела на госпожу Хуану и нахмурилась.
— Но! — строго продолжала старейшая. — За зиму мы семь раз собирались из-за пришлых женщин. И теперь должны решить, останутся ли они с нами, и если останутся, то кто именно.
Арона раскрыла рот. Изгнать этих женщин, когда зима еще не кончилась? О! Некоторые, как Осеберг, сначала были очень шумными и грубыми. Зато другие оказались робкими, стеснялись беспорядка в одежде, боялись приходить в потной одежде, даже плавать в реке. Они становились добычей таких хулиганок, как Ролдин, дочь Леннис, которая теперь стоит перед старейшими вместе с Элен, дочерью Андера, и ее тремя дочерьми.
Ролдин жаловалась, что дочь госпожи Элен Кармонт побила ее. Кармонт, дочь Элен, смело ответила на обвинение.
— Эта девчонка, — презрительно сообщила она, — рослая и злобная, как он-женщины, приставала к моей сестре Бетзе. Спросите ее!
Бетза, дочь Элен, принадлежала к числу самых робких и обычно не принимала участия в деревенских забавах. Когда Ролдин в первый раз пристала к ней, госпожа Элен сказала:
— Посмотрим, — и отправилась на мельницу к Леннис. Вернулась она в слезах и говорила, плача:
— В этом богом проклятом месте нет ни справедливости, ни приличий!
Леннис и ее нахальные дочери тоже жаловались.
— К старейшим! — нетерпеливо советовали их соседи. — Пусть решают старейшие! — Так и получилось.
Старейшие недолго совещались.
— Ролдин, дочь Леннис, должна держаться подальше от дочерей Элен, дочери Андер, и они от них, пока не научатся жить мирно. Нидорис, дочь Эстен, ты должна научить Бстзу, дочь Элен, приемам самозащиты. Так как собственные сестры ее не научили.
Встала главная пастушка.
— Я сделаю это, но мне кажется, что две старшие дочери Элен, дочери Андер, сами ведут себя грубо. У меня есть вопрос к старейшим, касающийся Раннульф, дочери Элен.
И она рассказала нечто совершенно неслыханное. Одна из пастушек, он-девочка, еще не прошедшая посвящение, пожаловалась, что ей не нравится тайная игра, в которую ее заставляет играть Раннульф, дочь Элен.
— Они играли в посещение фальконеров, — поставила всех в известность Нидорис. — Где могла он-девочка этому научиться? Должны ли мы обращаться с ней как с молодым фальконером?
Старейшие, волшебница и старшая пастушка принялись совещаться. Послали за Раннульф. Арона расслышала, как он-девочка говорила:
— Она это начала!
Помощница хранительницы записей отложила исписанную дощечку и потянулась за новой. Но ее стопки табличек не было.
— Эгил? — рассердилась она. Он ответил ей взглядом. — Дай мне одну из моих дощечек, — вежливо попросила она.
— Тебе они для этого не нужны, — отрезал он.
— Нет, нужны, — возразила Арона, и когда он даже не пошевелился, протянула руку, чтобы взять самой. И, потеряв равновесие, упала ему на колени. Он схватил ее и сжал, ткнувшись носом ей в ухо.
— Эгил! — строго потребовала она. — Отпусти меня и дай табличку!
— Хранительница! — Голос старейшей прозвучал в гомоне толпы, как ледяной ветер с Соколиного утеса. — Ты что-то хочешь сказать на этом собрании?
Бесконечно униженная, Арона объяснила:
— Эгил, дочь Элизабет, не отдает мои таблички и играет со мной. Скажи ему, что сейчас не время для детских игр.
Эгил выпустил ее и вежливо протянул три таблички, сказав негромко, но внятно:
— Нужно только попросить, моя дорогая.
— Я не твоя дорогая! — сердито прошептала она, возвращаясь на свое место, едва не в слезах от стыда и гнева. И едва успела услышать решение старейших о том, что Раннульф, дочь Элен, должна прекратить свои болезненные игры с Шаннингом — как с молодым фальконером, — а госпожа Бирка должна поговорить с госпожой Элен о том, что мальчика нужно научить тому, чего он еще не знает.
Следующий вопрос — нужно ли позволять пришелицам встречаться с торговцами извне? Он вызвал целую бурю замечаний, и старейшей пришлось встать и утихомирить спорящих.
— Нет, никогда! У нас достаточно с ними хлопот!
— Что если об этом узнают фальконеры?
— Что если чужаков станет еще больше?
Аста, дочь Леннис, впервые, насколько все помнили, подняла руку на деревенском собрании.
— Я думаю, — промолвила она дрожащим голосом, — мы многому можем научиться у торговцев и чужаков. Посмотрите, как они помогли нам после Поворота! Они знают то, чего мы не знаем.
— Это не имеет никакого отношения к этому делу, — возразила Ната, дочь Лорин.
— Только попробуй приди домой, молодая женщина! — проворчала Леннис, которая всегда была на стороне изоляционистов.
Тогда поднял руку Эгил.
— А если у нас есть семьи, которые нас разыскивают? — задал он вопрос. — Разве не нужно сообщить им, что мы живы и благополучно живем здесь?
— Хорошая мысль! =— выкрикнул кто-то, и снова разразился спор. Он бушевал около часа, Арона тем временем ела яблоки и делала записи. Эгил наклонился к ней и прошептал:
— Похоже на стаю кур, когда в курятник забралась лиса.
— У тебя есть что сказать на этом собрании, хранительница? — ледяным тоном спросила Арона.
— Ты говоришь, как ограниченные мстительные девицы, которые вечно таскают друг друга за волосы, — разочарованно ответил он. — Я думал, ты лучше других.
— Он замолчал, потому что к старейшим подошла Хуана, дочь Гунтира. По другую сторону от нее стояла Нориэль, дочь Аурики, она опустила голову и мяла в больших руках головной шарф. Старейшая взяла веретено.
Госпожа Нориэль подняла голову. Она выглядела так, словно готова была заплакать. Неужели госпожа Хуана и с ней поссорилась? С чего бы это?
Старейшие заняли свои места, молодые девочки занялись горшками, добавили в них угольев, пошевелили их.
Хуана свирепо посмотрела на Нориэль.
— Я обвиняю женщин этой деревни в грязных, неестественных и порочных занятиях. Вы не выходите замуж, как приличные женщины, вы не знаете, кто отцы ваших детей, вы спариваетесь, как дикие звери во время течки. А теперь я знаю, чем еще вы занимаетесь! — мстительно воскликнула она. Так как обвинения она произносила на своем языке, только у нескольких вопросительно поднялись брови. — И вот эта она самец, которая выглядит как мужчина и действует как мужчина, сделала мне неприличное предложение, которое я не могу описать словами!
Рослая кузнечиха вытерла глаза и запинаясь заговорила:
— Мне казалось, я тебе нравлюсь. Мы так хорошо ладили. — Она повернулась к старейшим. — Я спросила ее, хочет ли она быть моёй сестрой-подругой. Я и не думала, что она воспримет это как оскорбление.
Несогласная на языке Хуаны осторожно спросила у нее:
— Как по-твоему, что означает это предложение?
Хуана ощетинилась.
— Чтобы я стала ее женой! Да: же эта девчонка хранительница говорила моему сыну, что она известная любительница женщин!
Лицо Нориэль прояснилось, словно она услышала похвалу, и несколько голосов немедленно подтвердили.
— Она накормила меня и моих дочерей, когда мы болели! — воскликнула одна женщина. — И только попросила поступить так же, если кто-то другой окажется в беде.
— Она защитила моего маленького Джомми от хулиганки Леннис, — добавила госпожа Лорин, — и всегда была добра ко всем.
— Она первой предложила еду и убежище этим пришелицам, когда они, бездомные, пришли к нам, — добавила третья. «И смотрите, как ей отплатили», — висело в воздухе.
Оттуда, где сидело семейство Лизы, поднялась молодая, но большая и волосатая рука, и гладкий, хорошо знакомый голос произнес почти с оскорбительной снисходительностью:
— По-видимому, мы опять столкнулись с неверным пониманием, мои дорогие женщины, потому что слово, которым вы воспользовались, в нашем языке обозначает филантропа, любителя людей, а не только женщин.
Старейшая кивнула в знак благодарности.
— Спасибо, госпожа Эгил. Как-нибудь я приглашу тебя переводить. — Теперь настала очередь Ароны гневно сжать зубы. Старейшая указала веретеном на Хуану и спросила: — Если ты оскорблена, почему остаешься с Нориэль, дочерью Аурики?
Хуана опустила голову и призналась:
— Она сделала Осеберга своим подмастерьем. Я все бы отдала за это, кроме своей чести.
Нориэль удивленно покачала головой.
Поделиться книгой: