Председатель КГБ Юрий Андропов

В течение всего 1982-го сплетни о Гале не умолкали по всей стране, по ее делам вызывались свидетели, но главное — вся страна от Риги до Камчатки теперь знала — семейство брежневское ворует сверх меры, а сам Генсек не только рамолический старец, но и тоже вор. Казалось, Андропов уверенно шел к властолюбивой цели, им поставленной.

Интриги, которые он вел вокруг Брежнева в ту пору, были поразительно разнообразны. Одна из них связана со спектаклем драматурга Михаила Шатрова (Маршака). Эпизод этот не только характерный, но и забавный. О нем тем более стоит напомнить, что бывший драматург-коммунист теперь забросил свой театральные шалости ради строительных гешефтов. Бывает и не такое в наше время!

Плодовитый сочинитель ленинианы в театре (спектакли эти шли по всей стране и в "соцстранах", так что он позволял себе кататься в "мерседесе"), Шатров был далеко не человек с улицы в партийных верхах. Отец его был крупным хозяйственным деятелем, а тетка вышла замуж за известного Алексея Рыкова. Личная судьба всех троих оказалась, конечно, несчастной, но потом начинающий драматург получил немалую фору как "жертва культа личности". При Хрущеве, когда он начал писать, это особенно ценилось. Да и связи остались кое-какие от родни.

Теперь совершенно точно известно, что Андропов покровительствовал Шатрову, принимал его и даже защищал. 27 апреля 1988 года мне довелось участвовать в совещании историков, проводившемся на высшем уровне. Вел А. Яковлев, блистала Раиса Максимовна — "перестройка" была в расцвете. Выступает Шатров и зачитывает письмо тогдашнего директора ИМЛ А. Егорова по поводу пьесы "Так победим!…". Отзыв резко отрицательный (искажается, мол, образ Ленина), но адресатом-то был. Андропов, шеф КГБ, ибо письмо то секретное направлено ему еще в январе 1982-го. А затем драматург воздал хвалу шефу политической полиции за тайную помощь.

Действительно, 4 марта 1982 года "Правда" торжественно объявила, что накануне МХАТ посетили Брежнев, Андропов, Громыко, Черненко и другие (не прибыли иногородние начальники). Последняя фраза небольшой заметки определяла все: "Спектакль прошел с большим успехом".

Пьеса — обычная поделка соцреалистического агитпропа, но все же с некой "начинкой". Там прослеживаются две сквозные мелодии: в стране надо наводить твердый порядок, порядок, порядок. Русский народ ленив, расхлябан, он нуждается в жесткой узде, узде, узде. А третья слабо звучащая тема все-таки прошла "пунктиром" по всему спектаклю: Ленин любил евреев, любил, любил.

Наплевать на мнение Егорова, главного дегустатора историко-партийного хозяйства, добиться выпуска спектакля, привести туда Генсека — все это мог сделать только Андропов. И сделал, что говорит еще раз о его настойчивости и целеустремленности. И о том еще, что подспудные идеи шатровского сочинения были ему по душе.

А тут еще неприятные для Брежнева обстоятельства. В начале года скончался его ровесник и друг Константин Грушевой — с 1965 года он стал членом военного совета (то есть комиссаром) Московского военного округа. Командующие менялись, а он пятнадцать лет оставался на месте. Имея некоторые дела с Московским военным округом, я отлично знал (как и все, "кому надо"), что без участия Грушевого там никакие серьезные вопросы не решались. Ясно, какое значение имело это для Генсека: столичный округ-то…

Вскоре случилась неприятность с самим Леонидом Ильичом. В 20- х числах марта Брежнев посетил Ташкент. На митинге на авиационном заводе леса, на которые опиралась трибуна Генсека, рухнули, его спас охранник, прикрыв своим телом. 23 марта Брежнева привезли в Москву в неважном состоянии, хотя серьезных угроз здоровью не было. Меж тем уже был объявлен на май месяц очередной Пленум ЦК КПСС. Что приходилось ожидать от него партии и народу? Это выяснилось очень скоро, и, мы убеждены, совсем неожиданно для многих, считавших себя знатоками.

Однако ошибались те, кто даже видел Брежнева вблизи, будто он полный рамолик. Да, он перенес несколько инфарктов, правда, не очень тяжелых. Да, неважно было с речевым аппаратом. Однако, обладая несомненно сильной волей, он умел брать себя в руки в ответственные часы и события.

Брежнев был истинно советско-русский большевик, то есть в какой-то мере строгий последователь древнейших традиций византийского церемониала (то, что он о той державе не слыхивал, не имеет никакого значения, как все простые люди, он жил чувством, а византинизм заложен у всех русских в генетической памяти). Так вот, Леонид Ильич свято чтил все партийно-государственные обряды. Не пойти на демонстрацию 1 мая? на парад 7 ноября? Это было бы для него каким-то святотатством, умирай, но приди.

На заранее объявленный майский Пленум он пришел. И хотя в ходе заседания он сказал лишь пару фраз об открытии и закрытии его, хотя он физически чувствовал себя ужасно, хотя последние месяцы его сотрясали дурные новости, но он пришел. И устоял.

Газета "Правда". Сообщение ТАСС: "24 мая 1982 года состоялся очередной Пленум Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза. Пленум заслушал доклад Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР тов. Л.И. Брежнева "О продовольственной программе СССР на период до 1990 года и мерах по ее реализации". В прениях выступили. (всего двенадцать человек). Пленум ЦК КПСС рассмотрел организационные вопросы. Пленум ЦК избрал секретарем ЦК КПСС члена Политбюро ЦК КПСС тов. Андропова Ю.В., перевел из кандидатов в члены ЦК КПСС т.т. Шалаева С.А., Чазова Е.И., Костина B.C., директора шахты "Знаменка" Кемеровской обл. На этом Пленум ЦК КПСС закончил свою работу".

Майский пленум прошел очень сжато. Главное событие: Андропов становится секретарем ЦК и освобождается от поста шефа КГБ (оставаясь, естественно, в Политбюро). Никаких мало-мальски достоверных подробностей не поступило. Стал ли он на место Суслова? Выходило вроде бы так, ибо ему подчинились отделы пропаганды, культуры, науки, международный, соцстран и придворное учреждение Замятина. Так, но Адмотдел, но КГБ — за кем они? Объявили, что во главе Лубянки поставлен генерал-полковник В. Федорчук, кадровый чекист, бывший шеф КГБ в Киеве.

Этот единственно достоверный факт давал некоторую возможность для объективной оценки. Во-первых, грубейшее нарушение привычной номенклатуры: даже Дзержинский в конце 1917-го стал создавать "органы", уже будучи избран в ЦК (причем и весьма малочисленный тогда). А Федорчук на недавнем съезде не вошел даже в Ревизионную комиссию (ничего это не значило практически, но так, для почета). Значит, его прямые заместители Цинев и Чебриков, являясь членами ЦК, были как бы выше своего начальника в партийном смысле? Это была некоторая странность, ибо кооптация в ЦК уставом не предусматривалась. Возможно, Федорчук был тайным ставленником Андропова, но вряд ли. Зато Брежнев знал его хорошо, ибо отдыхал обыкновенно в Крыму, поэтому Федорчук обязан был по службе ему представляться; а Леонид Ильич всегда внимательно присматривался к кадрам, следил за их перемещением.

Косвенное, но довольно авторитетное свидетельство именно такого положения дел при новом назначении Андропова появилось недавно. В воспоминаниях столичного Первого В. Гришина "От Хрущева до Горбачева" говорится; "С приходом в Комитет государственной безопасности, Ю.В. Андропов отменил все меры по демократизации и некоторой гласности в работе госбезопасности, осуществленные Н.С. Хрущевым. По существу, восстановил все, что было во время Сталина (кроме, конечно, массовых репрессий и беззаконий, творившихся тогда в органах госбезопасности).

Он добился восстановления управлений госбезопасности во всех городах и районах, назначения работников госбезопасности в НИИ, на предприятия и в учреждения, имеющие оборонное или какое-либо другое важное значение.

Органы госбезопасности были восстановлены на железнодорожном, морском и воздушном транспорте, а также в армии и военно-морском флоте. Вновь стали просматриваться письма людей, почта различных организаций. Восстановлена система "активистов", "информаторов", а проще, доносчиков в коллективах предприятий, учреждений, по месту жительства. Опять началось прослушивание телефонных разговоров, как местных, так и междугородных. Прослушивались не только телефоны. С помощью техники КГБ знал все, что говорилось на квартирах и дачах членов руководства партии и правительства. Как-то в личном разговоре Ю.В. Андропов сказал: "У меня на прослушивании телефонных и просто разговоров сидят молодые девчата. Им очень трудно иногда слушать то, о чем говорят, и что делается в домах людей. Ведь прослушивание ведется круглосуточно…"

Органы госбезопасности фактически стали бесконтрольными. Конечно, ни о какой гласности или критике их и речи быть не могло. Ю.В. Андропов через Л.И. Брежнева добился того, что КГБ из комитета при Совете Министров СССР стал Комитетом госбезопасности СССР, то есть никому не подчиненной организацией, полностью самостоятельной, фактически подведомственной только Генеральному секретарю ЦК КПСС. Органы госбезопасности практически стали над правительством и даже, в известной мере, над партией. Руководители комитетов и управлений стали непременными членами руководящих партийных органов в центре и на местах. Повысилась роль, место КГБ в системе государства. Они стали активнее проявлять себя в делах охраны страны, в выработке ее внутренней и внешней политики. Однако в партии и народе повышение их роли и влияния в значительной мере воспринималось со страхом, боязнью попасть в поле зрения органов госбезопасности и, следовательно, с возможными осложнениями по службе, ущемлением некоторых прав (поездки за границу, продвижение по работе и др.) и даже привлечением к уголовной ответственности, ссылкой и высылкой из страны с лишением советского гражданства".

В свете вышесказанного перемещение Андропова убедительнее выглядит как устранение его с ключевого поста в государстве. И назначение председателем КГБ Федорчука это подтверждает. Оно было чрезвычайно многозначительным. Вернемся к книге В.В. Гришина.

"В. Федорчук был переведен с должности председателя КГБ Украинской СССР. Наверняка по рекомендации В.В. Щербицкого, наиболее, пожалуй, близкого человека к Л.И. Брежневу, который, по слухам, хотел на ближайшем Пленуме ЦК рекомендовать Щербицкого Генеральным секретарем ЦК КПСС, а самому перейти на должность Председателя ЦК партии".

В.В. Гришин пишет: "по слухам". Но вот свидетельство более определенное. Иван Васильевич Капитонов — при Брежневе он был секретарем ЦК КПСС и занимался партийными кадрами: "В середине октября 1982 года Брежнев позвал меня к себе. — Видишь это кресло? — спросил он, указывая на свое рабочее место. — Через месяц в нем будет сидеть Щербицкий. Все кадровые вопросы решай с учетом этого.

Вскоре на заседании Политбюро было принято решение о созыве пленума ЦК КПСС. Первым был поставлен вопрос об ускорении научно-технического прогресса. Вторым, закрытым — организационный вопрос". Но Брежнев внезапно умер, и "организационный вопрос" поставлен не был…

Также неясно было, изменилось ли положение Черненко. Вся Москва говорила, что после кончины Суслова он самовольно занял его кабинет. Он стал вмешиваться в идеологию, хоть и по второстепенным вопросам. Словом, густой туман опустился над Москвой, а реальных обстоятельств мы не ведаем и по сию пору. Тогда, как и сейчас, я полагаю (как многие мои товарищи), что Брежнев переиграл Андропова, дав ему огромное аппаратное поле в ЦК, но. оставив ли ему КГБ?…

Наконец, еще два весьма достоверных предположения. Явно какую-то роль тут сыграли Щелоков и его службы, всегда верные Брежневу. Во-вторых, вряд ли Федорчук был человеком Андропова, ибо его не выгнали бы так скоро с Лубянки после кончины Брежнева. Щелоков же после той кончины был просто раздавлен (и это при выдержке Андропова и его умении выжидать; значит, накипело). И напротив, стремительное возвышение В. Чеб-рикова после изгнания киевского выдвиженца наводит на мысль: сей днепропетровец так ли уж был верен своему великому земляку?

О совсем закрытом Чебрикове известна одна примечательная идеологическая подробность. В 1981 году, когда он был уже замом Андропова и членом ЦК, на экраны вышел фильм известных тогда кинорежиссеров вполне партийного направления А. Алова и В. Наумова "Тегеран-43" (о Тегеранской конференции и действиях там доблестных чекистов). Картину готовили на большой экран, даже пригласили баснословно дорогую кинозвезду Алена Делона на эпизодическую роль. Никакого успеха слащавый детективчик не имел, но в титрах фильма промелькнуло нечто интересное: "Консультант В. Чебриков".

И все. Но это дорогого стоит. Режиссеры по своим идейным позициям были не "русисты", а совсем наоборот, но именно им оказал свое содействие всемогущий зам Андропова. Все, что известно о нем, говорит о полном равнодушии к изящным искусствам. Или он делал это по подсказке шефа? Словом, "темна вода во облацех"…

Отметим попутно одно интересное обстоятельство: единственный из ныне живущих крупных деятелей той эпохи, кто не оставил никаких воспоминаний и не дал ни одного интервью в печати, это только Виктор Михайлович Чебриков. А ведь именно он стал шефом КГБ при Андропове, и вплоть до 1988 года. Он-то знает очень много. Но молчит почему-то.

Период с июня по октябрь 1982 года — исключительно темное место в советской политической истории: все вроде бы на своих местах в Политбюро, все тихо-спокойно, обычная словесная рутина в идеологии, потихоньку воюют в Афгане, ведутся с Западом многоречивые переговоры о разоружении, но что-то, что-то напряженное чувствовалось.

Сколько-нибудь реальные обстоятельства скрыты по сей день, поэтому пока нечего и гадать. Вот почему так смешно читать самоуверенное пустобрехство Соловьева и Клепиковой. Это так смешно, так напоминает плохой голливудский фильм, что нельзя не потешить читателя. Цитируем: "Рано утром 10 сентября министр внутренних дел, генерал армии Щелоков получил от Брежнева официальное разрешение на арест Андропова — "в интересах безопасности государства" — и отдал приказ генерал-лейтенанту Чурбанову немедленно выполнить распоряжение Генерального секретаря ЦК КПСС и председателя Президиума Верховного Совета СССР. Чурбанов отправил одновременно два наряда милиции — один на квартиру Андропова, другой — к его кабинету в ЦК. Оба милицейских наряда, естественно, натолкнулись на внутренние войска безопасности. Один, который направлялся на Старую площадь к зданию ЦК, был разоружен верными Андропову войсками еще по дороге. Второй оказался более проворным. По слухам, которые у нас нет возможности проверить, в доме № 26 по Кутузовскому проспекту, где поэтажно занимали квартиры Щелоков, Брежнев и Андропов, в тот день слышалась перестрелка. По Москве поползли зловещие слухи об убитых и раненых".

На супругах-соавторах не только креста, но и стыда нет. Откуда им такой бред привиделся? Прошло десять лет "перестройки", но в нашей печати о тех "перестрелках" не упомянуто ни слова. Забудем же о беспардонных лгунах, но еще раз отметим — примерно на таком же уровне описывается деятельность Андропова и за рубежом, и, к сожалению, иногда у нас.

Как же обстояло на самом деле? Имелись ли трения между главами крупнейших правоохранительных ведомств? Да, имелись, и со времени дряхления Брежнева постепенно и неуклонно обострялись. Брежнев при всей осторожности и внешне полном повиновении Андропова, однако, в глубине души не доверял ему. Как известно, тот не ездил с ним на охоты, не участвовал в банных, винных и тем паче иных делах. Для Генсека глава Лубянки оставался "чужим". А позже к подозрениям прибавились, видимо, и доносы. Тогда же в противовес Андропову Брежнев начинает усиливать ведомство Щелокова.

… Немногие лица, проходившие через подъезды № 1 и № 1а ЦК КПСС на Старой площади (там на пятом этаже располагались кабинеты всех секретарей и стояла дополнительная охрана), молчаливо изумлялись, почему наряду с рослым, заматеревшим уже офицером КГБ напротив него стоял юноша в красных погонах рядового МВД? Теперь-то ясно: свидетель. Безоружный, узкоплечий, глупый, но свидетель. В случае чего его пришлось бы "мочить", а это. о, это очень опасно! Об этом мы, там бывавшие, осторожно перешептывались.

Кто только не написал мемуаров о последних годах правления Леонида Ильича! Но об отношениях темной пары Андропов — Щелоков дружно все помалкивают, как сговорились. Понятно, тайны спецслужб — дело для гласного обсуждения небезопасное. И только наивный кремлевский лекарь Чазов позволил себе кратко проговориться. После известия о самоубийстве Цвигуна, пишет он, "я позвонил Андропову и рассказал о случившемся. По его вопросам я понял, что это было для него такой же неожиданностью, как и для меня. Единственное, о чем он попросил, чтобы мы никого не информировали, особенно органы МВД (зная отношения в то время МВД и КГБ, мы не собирались этого делать), сказал, что срочно будет направлена следственная группа, с которой и надо нашим товарищам решать все формальные вопросы.

Как мне показалось, Брежнев, или в силу сниженной самокритики, или по каким-то другим причинам, более спокойно, чем Андропов, отнесся к этой трагедии. К этому времени это был уже глубокий старик, отметивший свое 75-летие, сентиментальный, мягкий в обращении с окружающими, в какой-то степени "добрый дедушка". Как и у многих стариков с выраженным атеросклерозом мозговых сосудов, у него обострилась страсть к наградам и подаркам".

Как бы то ни было, но после майского пленума ЦК КПСС на Лубянке появился ставленник Брежнева Фе-Дорчук, а нелюбимый Андроповым Щелоков устоял. Нет, рано хоронили Леонида Ильича! Каковы бы ни были "перетягивания каната" в Кремле в 1982-м году, но идеологией Андропов продолжал внимательно заниматься, вникая в Детали. И тут волей-неволей опять придется вернуться к не очень значительному на общем фоне "делу Се-манова".

В августе 1981 года органами КГБ был арестован историк-публицист А. Иванов, выпустивший в "самиздате" ряд сочинений, которые идеологическое начальство сочло вредными. В течение лета и зимы по делу Иванова таскали на допросы немало людей, большинство их я знал, это были обыкновенные русские интеллигенты, ни в коей мере не злодеи и не заговорщики. Меня упредили накануне, причем довольно необычно: по телефону в конце июля меня вызвал сам начальник "пятки" генерал Ф. Бобков и, уже при встрече, профессионально-благожелательно улыбаясь, просил меня вести себя "сдержаннее" и просмотреть "круг своих знакомых". Беседа была очень краткая и состояла из общих слов.

Я не придал ей особого значения, просто предупреждают: сиди-ка ты, парень, тихо… Я ошибся.

Это был обычный для той поры, "протокольный", так сказать, шаг органов политического сыска, которые "шили дело" любому гражданину. Полагалось вести "профилактику", то есть пытаться предупреждать возможные нарушения. Вот и меня Бобков "предупредил", хотя отлично знал, что ни с подозрительными иностранцами, ни с агентами влияния я не общаюсь. Но соответствующая "галочка" в моем деле была поставлена: его мы предупреждали.

За мной было устойчивое наружное наблюдение ("наружка", выражаются в "органах"), это так мало скрывалось, что даже я, человек слабо наблюдательный, не мог не заметить. Звонил я уже только из автомата, благо у Киевского вокзала, близ моего дома, их было множество, и по ним говорили беспрерывно, так что подслушивание там крайне затруднено.

Главное для меня — это спрятать документы, в особенности мои летописные записи. Здесь, в этом без шуток опасном деле, мне с готовностью помогли мой старый друг, известный литератор Марк Любомудров и мой ученик молодой историк Владимир Колобаев. Первый спрятал чемодан на даче под Ленинградом, второй — на даче под Москвой. Сделали мы это довольно ловко, ибо Лубянка очень интересовалась моими бумагами, но концов не нашла. Дом был "очищен", что очень важно для возможного подследственного.

Теперь, много лет спустя, с удовольствием выражаю признательность Любомудрову и Колобаеву за их мужество и добавлю — спасли они не мое личное добро, а материалы отечественной истории.

26 марта 1982 года рано утром за мной приехали два приятных молодых человека и предъявили ордер на допрос. Я разбудил жену, шепнул ей на ухо, кому звонить, если я "задержусь", и мы сели в машину. Судя по маршруту, догадался — везут в Лефортово. Неплохо. Однако, после стольких лет, могу с полной откровенностью признать, что я был совершенно спокоен: все было давно продумано и оценено, все возможные решения приняты.

Меня проводили через несколько коридоров со стальными дверями, которые гулко захлопывались позади, один из сопровождавших шел спереди, другой сзади, в кабинете усадили на стульчик против света и т. п. — словом, все шло по учебным приемам, мне уже хорошо известным. Так устроил Господь, что, прослужив пять с половиной лет в главном юридическом журнале, побывав и в лагерях, и в тюрьмах, и наговорившись с людьми по обе стороны колючей проволоки, все (нехитрые, в общем-то) следственные приемы и ловушки я знал и их не боялся. Это несведущие люди не знают и боятся, поэтому девять десятых их "раскалываются" чуть ли не на первом допросе. Нельзя за такое осуждать людей, силы тут слишком неравны. Потом научатся.

Допрашивали меня в Лефортове два дня, устроили очную ставку с Ивановым. Я все вежливо отвергал, угроз обыска и записи на видеомагнитофон не боялся (во всяком случае, так утверждал). Признался в пустяках, что когда-то покупал (не брал, покупал!) у Иванова журнал "Вече", оговорив особо, что никому его не показывал, а уничтожил. (Это чтобы мне "распространение" не пришили; соврал, конечно, все десять номеров лежат у меня, как новенькие.) Главнейшего, чего они хотели, не добились: то есть хранившихся у меня ценнейших бумаг; обыск они не устроили, сообразили, что моя квартира "очищена", а зачем им лишние скандальные хлопоты? На том, подписав осторожный протокол, и расстались.

Несомненно, что "лубянские мудрецы" во главе с генералом от сыска Бобковым накопили изрядное количество бумаг о моей скромной персоне. Увы, в архивах их уже не сыскать, уничтожены. Есть тому достоверное свидетельство. 20 декабря 1991 года в архив КГБ в подмосковном городе Чехове прибыл тогдашний депутат Верховного совета В. Шейнис и другие "демократы". Они потребовали показать им дела на ряд лиц самого разного политического направления, в том числе и на меня (мы с Шейнисом учились вместе на историческом факультете ЛГУ и находились в приятельских отношениях). В своих воспоминаниях Шейнис приводит имена поднадзорных КГБ лиц и количество томов, уничтоженных на каждого. Владимир Войнович (10 т.), Юлий Даниэль (7 т.), Юрий Левада (10 т.), Александр Зиновьев (35 т.), Борис Можаев (1 т.), Яков Этингер (1 т.), Сергей Семанов (11 т.). (В. Шейнис. Взлет и падение парламента. Т. I, M., 2005, стр. 624).

Впрочем, задача этой книги — воссоздание образа Юрия Андропова и его истинной роли, а вовсе не подробности жизни скромного русского литератора Сергея Семанова. Вот почему предоставим слово документу, совсем недавно извлеченному из тайных хранилищ Лубянки. Это уж во всяком случае "объективный" свидетель.

"Записка КГБ СССР в ЦК КПСС об антисоветской деятельности СН. Семанова 4 августа 1982 г. Секретно

Комитетом государственной безопасности СССР в 1981 году по признакам ч. 1 ст. 70 УК РСФСР (антисоветская агитация и пропаганда) было возбуждено уголовное дело в отношении Иванова A.M. (ЦК КПСС информирован). На предварительном следствии и в судебном заседании Иванов, признав себя виновным в систематическом изготовлении и распространении сочинений, содержащих клеветнические измышления, порочащие советский государственный л общественный строй, показал, что отдельные враждебные действия им совершены в результате подстрекательства со стороны члена КПСС Семанова С.Н. (-)

В ходе расследования уголовного дела на Иванова Семанов допрашивался в качестве свидетеля, однако вел себя неискренне, изворачивался, пытался уклониться от дачи правдивых показаний, но под давлением неопровержимых улик вынужден был признать, что действительно приобретал у Иванова за деньги указанный антисоветский сборник. Другие компрометирующие его факты… Семанов отрицал. В суд он не явился, заручившись справкой о болезни.

В связи с изложенным судебная коллегия по уголовным делам Мосгорсуда 24 июня 1982 года вынесла частное определение в отношении недостойного поведения Семанова и постановила направить это частное определение в Московское отделение Союза писателей РСФСР для принятия мер. О недопустимости антиобщественного поведения Семанов в июле 1981 года предупреждался также Комитетом государственной безопасности СССР. Ему было предложено прекратить провокационную обработку отдельных представителей творческой интеллигенции, которым он внушал идею якобы назревшей необходимости создания всякого рода "самочинных комитетов общественности" по борьбе с коррупцией и воровством. Сообщается в порядке информации.

Председатель Комитета В. Федорчук".

Действительно, частное определение по моему поводу было составлено скоро и направлено в Союз писателей Москвы. В основном там повторялся текст Федорчука (только подпись была, разумеется, судьи Л. Миронова), но в конце следовала приписка из нескольких энергичных фраз. Вот они: "Все выше приведенные обстоятельства свидетельствуют о недостойном поведении Семанова, кандидата исторических наук, члена СП и состоявшего в рядах КПСС, который не только некритически относился к антисоветской деятельности Иванова, с которым длительное время поддерживал тесные отношения, но и по существу своими разговорами и советами поощрял противоправную деятельность Иванова. Судебная коллегия находит, что факты недостойного поведения Семанова должны стать предметом обсуждения Московского отделения СП и его партийной организации".

"Дело" мое, естественно, тут же началось. Создалась комиссия, требовали объяснений, составляли анкеты. "Сверху" был дан указ: из партии и из Союза писателей исключить, и немедленно. Опять-таки опустим подробности этой весьма примечательной истории, расскажем о ней как-нибудь в другой раз, но есть прямые данные, что Андропов за моим делом следил непосредственно. По-видимому, в его мрачной душе зрела идея создания процесса против "русистов" как врагов развития страны, реакционеров. А процесс должен быть серьезный, как в дни его молодости, и участвовать в нем должны люди более или менее известные.

Даже заняв новый для него пост секретаря ЦК по идеологии, Андропов не забывал скромного "русиста" Семанова, уже снятого со всех своих должностей. Тогдашний председатель комитета по печати Б.И. Стукалин вспоминал, как летом 1982 года его вызвал в ЦК Андропов. Выслушав доклад министра печати, Андропов вдруг заговорил про мою книгу о генерале Брусилове, вышедшую два года назад в серии "ЖЗЛ": книга антиисторична, опирается на ложные концепции. Автор с большой симпатией пишет о царе-ба-тюшке.

Далее Стукалин рассказывает: "Юрий Владимирович назвал поведение Семанова провокаторским, возбуждающим антисемитские настроения. Вот в чем, оказывается, была истинная причина столь негативной оценки книги!…

Он очень остро, даже болезненно реагировал на проявления антисемитизма (хотя для этого серьезных оснований, на мой взгляд, не было), но не слышал, чтобы даже в мягкой форме осуждал просионистские, деструктивные по своей сути настроения известных деятелей литературы, науки, искусства".

Примечательная сцена! Как видно, очень глубоко и сильно ненавидел Андропов молодых русских патриотов. И очень кстати вспомнил тут про пресловутый "антисемитизм", чем удивил даже многоопытного в наших идеологических делах Стукалина.

… Как- то в августе того же 82-го мне позвонила бывшая ученица, жена художника, рассказала, что была в компании с дочерью А. Яковлева, муж ее (второй) тоже был художником "прогрессивных" направлений. Так вот, молодая дама рассказывала со слов отца, что летом во время отпуска Андропов говорил с Яковлевым по поводу русофобской его статьи десятилетней давности: мол, недавно перечел и полностью согласен (в статье той изрядное место было отведено моей зловредной персоне).

Но вот что любопытно: через пару недель ученица осторожно встретилась со мной и добавила, что Яковлева с супругом им тут же вежливо, но твердо от дома отказали. Ну, что телефон мой был "на кнопке", это дважды два, дело в ином: ни один опер, даже в большом чине, не посмел бы сообщить дочери Яковлева о контактах ее отца с Андроповым и предостеречь от продолжения знакомства. Ясно, что об этом докладывали "самому". Как видно, даже в покойные минуты отдыха Андропова не покидали мрачные размышления о "русистах"…

И вот еще эпизод той поры, очень интересно характеризующий личность Андропова. Тут надо представить пожилую уже в ту пору даму — поэтессу Екатерину Шевелеву, пропагандистские ее стишки и очерки не стоят внимания, но в Союзе писателей эта подвижная дама почти открыто была человеком от КГБ, поддерживала личные отношения с Андроповым, с которым вроде бы зналась с молодых лет (они примерно ровесники). Она тут же проявила нежное внимание ко мне, сочувствовала (ну ясно, для лучшего сбора информации).

В моих заметках отмечено, что 9 сентября она по "вертушке", которая имелась в СП, позвонила Андропову, в кабинете присутствовали Стаднюк, Ионов (секретарь Союза по оргделам) и еще кто-то, все чуть не потеряли сознание от страха. Но поскольку разговор был прилюдный и никаких клятв ни с кого не брали, то он стал достоянием сравнительно широкого круга лиц.

Цитирую по моей записи: "У меня важное дело. — Провожу совещание. — Это о Семано-ве. — Да, мне об этом говорил Игорь. — Я беседовала с Чебриковым. — Да, десять дней назад. — Документ очень путаный и неясный. — Ваш партком имеет право попросить дело. — Можно сослаться на вас? — Можно. — Или лучше все-таки не надо? — Да, я человек эмоциональный, смотрите сами".

Яснее ясного, что это был разговор "для публики": Андропов, мол, ничего не знает (от сына, видите ли, узнал), показной либерализм ("попросите дело" — ясно, что его и не подумали попросить) и, наконец, уход от собственного мнения ("смотрите сами"). Не исключено, что и сам разговорчик с сексоткой был отрепетирован. (Характерно, что потом Шевелева, несмотря на дряхлость, печатала антикоммунистические стишки.)

И еще: Альберт Роганов, тогдашний Секретарь МК по идеологии, рассказывал своим близким (а те потом мне), что в эти осенние дни Андропов дважды говорил по спецсвязи с Гришиным. Нетрудно сообразить, что речь шла и о моей судьбе. Уставной порядок был такой: меня исключают из рядов партком, затем райком, а утверждает Московский горком. Значит, мой партийный труп окажется на участке т. Гришина, а зачем ему это надо? Была тут одна тонкость, передать мое дело (ввиду тяжести партийного преступления) прямо на Комиссию партконтроля, тогда Москва была бы в стороне. Между Андроповым и Гришиным были тогда уже очень плохие отношения (первый начал копать под второго, о чем далее). Зачем же Гришину оказывать хоть и мелкие, но услуги своему противнику?

Кое- что зависело и от решения первичной партийной организации по моему поводу. Вначале октября заседание парткома состоялось. Это было многокрасочное зрелище. Я держался твердо и спокойно, осторожно и умело побил себя кулаком в грудь, то есть дал сочувствующим меня как-то защищать. В итоге при голосовании в парткоме я получил строгача со счетом 9:5. Это была победа! В ЦДЛ русские писатели ликовали, как будто это был счет матча на Кубок мира.

Добавим попутно один штрих, как по-разному относились Андропов и его люди к "русистам" и лицам из той же среды, но совершенно противоположного умонастроения.

Мое дело придирчиво разбирается Московским парткомом писателей… Примерно в те же поры Б. Окуджава пребывал в Париже, где жил у А. Гладилина, тот же работал на радио "Свобода", то есть прямо от ЦРУ В паре они выступали по французскому телевидению, и выступали довольно-таки согласно. Другого советского гражданина, тем паче члена КПСС, за такое дело четвертовали бы, но Окуджаве это даже не поставили в вину. Почему с ним обошлись так "гуманно", не захотел при жизни объяснить он сам. Объясняться его друзья теперь не спешат, но любому современнику ясно, что без самых высших дозволений на Лубянке такое не выпадало никому.

Возвращаясь в Москву после парижских бесед, Окуджава дал небольшую промашку. Рассказывали тогда, что вез он с собой нечто печатное (ну, мы все тогда возили). Подъезжая к границе, он не придумал ничего лучшего, как прилепить провозимую литературу клейкой лентой под днище спальной полки. Видимо, не знал, бедолага, что пограничников уже на первых занятиях учат, где и как прячут "враждебную литературу". Нашли, составили протокол и запустили шифровку, как тогда водилось, в несколько адресов.

И тут- то обнаружились некоторые расхождения в дозах партийно-государственной ответственности для "русистов" и иных прочих. Окуджаве тут же пришел срочный вызов, насколько я помню, из Италии на какой-то прогрессивный фестиваль. И что же? Окуджаве партком потихоньку "ставит на вид" (пустяковое наказание, оно даже не заносилось в учетную карточку), и он отбывает на прогрессивное мероприятие.

Мне же оставался еще Краснопресненский райком и его приговор. Первый секретарь райкома Козырев-Даль прямо сказал, что будет "советоваться" (ясно, что с Гришиным). Дело все еще оставалось неясным: Андропов жаждал моего исключения, ибо тогда послушное правление СП лишало писательского звания меня, то есть хоть какой-то призрачной гражданской защиты и. со мной уже можно было поступать, как будет нужно. И тут, как в классической трагедии, ударил гром небесный.

.. Как сейчас помню, вечером в среду 10 ноября сидели мы семьей на кухне и ужинали. Приемник был настроен на "Голос Америки". И вот слышим: по сведениям из диссидентских кругов, на днях был арестован писатель Сергей Семанов.

Далее шла моя краткая биография. Мистика. Тут же последовало немало звонков, частью анонимных (дело нешуточное, понятно). На другой день утром сообщили: скончался Леонид Ильич Брежнев… Мир праху его, но назавтра, то есть в четверг вечером я обязан был явиться в райком по своему персональному делу. Впрочем, меня недолго оставили в сомнениях: позвонили из райкома и сказали, что бюро отменяется.

В четыре часа дня передали состав похоронной комиссии, во главе — Андропов. Все ясно, он взял власть. И подумал я тогда, что это хорошо, не начнет же он свое царствование с казни, да еще такого скандального преступника.

Так и произошло. 18 ноября состоялось бюро райкома, никто не произносил резкостей. Я отвечал покаянными банальностями. Это был не только лучший, но и единственный способ спасти не только себя, но и товарищей. А ну, порви я на себе рубаху? Ах, так вот они все какие?! А заплачь? Тогда потребуют голов, кто, мол, совратил?! Нет, ускользнул. Конечно, вытрясли со всех служб и службишек. Зампред РСФСР по культуре В. Кочема-сов, мой добрый покровитель, даже циркуляр разослал по всей Руси Великой, чтобы меня изгнали изо всех подразделений Общества охраны памятников (одним из создателей которого я был). Но, снявши голову, по волосам не плачут. Главное же — воронку вокруг меня и моих друзей-"русистов" раскрутить не удалось. Итак, к новому, 1983 году "дело Семано-ва" прикрылось (пока!), а полновластное царствование Юрия Владимировича началось.

ВЛАСТЬ ВИДИМАЯ И НЕВИДИМАЯ

".Все люди доброй воли с глубокой горечью узнали о кончине Леонида Ильича. Мы, его близкие друзья, работавшие вместе в Политбюро ЦК, видели, каким величайшим обаянием обладал Л.И. Брежнев, какая огромная сила сплачивала нас в Политбюро, каким величайшим авторитетом, любовью и уважением пользовался среди всех коммунистов, советского народа, народов всего мира. Он очаровывал всех нас своей простотой, своей проницательностью, своим исключительным талантом руководителя великой партии и страны. Это был поистине выдающийся руководитель, замечательный друг, советчик, товарищ."

Какой же "близкий друг" Брежнева и "человек доброй воли" произнес эти слова во второй половине дня 10 ноября 1982 года? Совсем нетрудно догадаться — Андропов. Слушателей пока было немного, двадцать человек, не считая его самого, это были члены Политбюро и секретари ЦК КПСС, собравшиеся, чтобы решить вопрос о престолонаследии на троне главы величайшей империи мира, когда-либо существовавшей на свете. Все двадцать человек знали прекрасно, что лукавит Юрий Владимирович. Знали, что именно он интриговал против покойного, вытащил на свет грязное белье его дочери, обо многом ином знали. Но молчали, ибо вопрос о наследстве был предрешен.

Теперь уже точно известно, как все это произошло. Подспудная борьба, а точнее уж — толкотня вокруг угасающею Генсека шла давно, и это было всем собравшимся хорошо известно. Брежнев обожал своего друга "Костю" и в последние годы беззастенчиво проталкивал этого тусклого человека наверх. То, что он не пользовался ни малейшей популярностью у сограждан, тогдашние кремлевские верхи никак не беспокоило, они были такими же или чуть получше (через два с лишним года все-таки и избрали в Генсеки, и ничего, просидел он год, пока сам тихо не помер!). Но наперерез "Косте" твердо двигался Андропов. У него были серьезные возможности для победы, и он их использовал полностью.

Хотя на Лубянке воссел чуждый Андропову Федорчук, вся верхушка там была предана Андропову (во главе с Чебриковым; второй "первый зам" в КГБ Цинев Владимир Карпович, свояк Брежнева, только что тихо справил свое семидесятипятилетие и к делу был уже не пригоден). Партаппарат контролировался Андроповым примерно на одинаковом уровне с Черненко, но эта важнейшая в стране сила в острых обстоятельствах средств для переворота не имеет. Остается еще одна ипостась, от которой теперь зависело многое, — Вооруженные силы. Андропов давно сошелся с министром обороны Устиновым, и они загодя договорились действовать сообща. Маршал, кстати, в вожди и не рвался. Известно теперь, что Устинов сам пошел к Черненко и "попросил" его выдвинуть Юрия Владимировича в Генеральные. Константин Устинович охотно согласился, тут уж и дураку ясно, в чем дело. (Хотя загодя они проговаривали с Предсовмина Н. Тихоновым, что тот выдвинет на грядущем заседании именно его.)

Собрание партийного ареопага вечером 10 ноября прошло буднично-спокойно и заняло всего около часа. Андропов уверенно занял председательское место за большим столом, хотя никто его в председатели не выдвинул. Молчание всех было согласием. Андропов монотонно продолжал чтение по бумажке: "Курс, выработанный нашей партией на ее последних съездах, это ленинский курс. Именно по этому пути Политбюро во главе с Леонидом Ильичом вело нашу партию и весь советский народ прямой дорогой к коммунизму.

Конечно, наши враги будут делать все, чтобы нарушить единство и нашу веру в будущее, поколебать наши ряды и стойкость. Они будут делать выводы из факта кончины Леонида Ильича. Никто из нас не может заменить Леонида Ильича Брежнева на посту Гене-рального секретаря ЦК КПСС. Мы можем успешно решать вопросы, которые решает партия, только коллективно…

Сегодня на повестке дня Политбюро стоит вопрос о Генеральном секретаре ЦК КПСС. Какие будут предложения, прошу товарищей высказаться".

"Товарищи" дружно молчали, но один из них, не теряя много времени, пожелал высказаться. Разумеется, это был Константин Устинович. Слабым, задыхающимся голосом (у него была застарелая астма) этот невзрачный старичок, которому уже шел семьдесят второй год, произнес заранее затверженные в слабой памяти слова.

"Я вношу предложение, — продолжал самый приближенный в последние годы к Брежневу человек, — избрать Генеральным секретарем ЦК тов. Андропова Ю.В. и поручить одному из нас выступить с соответствующей рекомендацией на пленуме ЦК.".

Все члены партийного синклита дружно загалдели, закивали головами: "Правильно", "Верно", "Мы согласны".

Маршал Д Ф. Устинов поставил последнюю точку в обсуждении: "Я считаю, что надо поручить Константину Устиновичу Черненко выступить на Пленуме с соответствующей рекомендацией об избрании тов. Андропова Ю.В. Генеральным секретарем ЦК КПСС".

Все вновь дружно заговорили: "Правильно, поддерживаем".

Так вот творилась история в брежневско-андроповскую эпоху. Только и остается сказать: скучно! И действительно, среди двадцати одного человека не обнаружить ни одной яркой личности! В том числе, разумеется, и новоиспеченного Генсека. Интриганом он был великолепным, заговорщиком оказался удачным, окружение незаметно успел создать себе вполне определенное, но. и все. Однако этого оказалось довольно, чтобы выйти вперед среди окружавшей его такой серой толпы. Все произошло легко и быстро. А ведь совсем недавно.

7 ноября Брежнев, несмотря на плохую погоду, отстоял парад и отправился на дачу. Отдохнув, 9-го вышел на охоту, вернулся в хорошей форме и бодром настроении. Рано лег спать и велел дежурному разбудить его в восемь утра и приготовить документы к предстоящему Пленуму ЦК по науке. Лег, а под утро, тихо, не приходя в сознание, скончался. "Отошел", — как говорили в таких случаях в старину. И еще говорили: как жил, так и помер. Он, прожив в жуткое время, всегда оставался в душе добрым человеком, заслужив у Господа милость легкой кончины. Увы, его преемник скончался совсем иначе.

Смерть Брежнева наиболее достоверно и подробно описана в воспоминаниях Юрия Чурбанова: "9 ноября Леонид Ильич приехал из Завидова на свою дачу в Заречье. Он был в хорошем настроении, хорошо себя чувствовал. Вечером посмотрел программу "Время" — он никогда ее не пропускал. А до программы "Время" один или два документальных фильма. После этого сказал начальнику охраны:

— Разбуди меня завтра в 8 часов, поедем в ЦК, надо поработать над документами к Пленуму.

Врача и медсестру, которые дежурили на даче, Леонид Ильич всегда на ночь отпускал домой. По складу характера он не любил, чтобы медики его чрезмерно опекали.

Леонид Ильич поднялся к себе в спальню и лег, принял традиционные таблетки, которые ему постоянно подсовывала медсестра Коровякова. Комитетский человек. Там, начиная с кухарки, все были комитетчики.

Ночью, как говорила потом Виктория Петровна, около 4 часов Леонид Ильич вставал в туалет, затем снова лег в постель. Спал он на двух подушках: внизу большая плоская, сверху маленькая. Утром Виктория Петровна встала, как обычно, раньше всех. Это было связано с приемом лекарств. Шторы на ночь опускались, в спальне было темно, она ничего не заметила; приняв лекарства, выпив кофе, позвонила начальнику охраны: пора будить Леонида Ильича.

И когда пошли будить, увидели, что он сполз с этой маленькой подушки. Поза была неестественная, он не подавал признаков жизни. Как могли, в меру своей обученности, охранники начали делать искусственное дыхание. Но всем было ясно, что помочь уже ничем нельзя.

Тут же было сообщено Чазову. Внучка Леонида Ильича позвонила мне в машину около девяти:

— Срочно приезжайте, с Леонидом Ильичом плохо.

Я заехал за женой, она тогда работала в Министерстве иностранных дел, и мы со всей возможной скоростью направились на дачу. Виктория Петровна сказала, что уже приезжал Андропов и взял портфель, который Леонид Ильич держал в своей спальне. Это был особо охраняемый "бронированный" портфель со сложными шифрами. Что там было, я не знаю. Он доверялся только одному из телохранителей, начальнику смены, который везде его возил за Леонидом Ильичом. Забрал и уехал.

После Андропова прибыл Чазов, зафиксировал смерть".