Помоги проекту - поделись книгой:
Потом была темнота. В ней не было времени. Не было ничего. Был только я и кто-то рядом. Он легко касался меня, осторожно трогал. Проводил по лицу или гладил пальцы, как будто сравнивая свою ладонь с моей. Иногда я получал увесистый пинок, когда ему хотелось распрямить ноги или вытянуть руки. И я тут же отвечал ему. Это было весело — пихнуть его, получить такой же пинок обратно, а потом погладить ушибленное мной место и получить такую же ласку взамен. Мы игрались, возились. Я не видел его лица. Оно было сокрыто в сиреневой дымке. Я гладил его, пытаясь кончиками пальцев понять, какой он… Я кожей ощущал его улыбку. И улыбался в ответ. Мы тянем друг к другу руки. Черты лица ускользают. Я и вижу, и не вижу их. В голову закрадывается мысль, что мы знакомы. Очень хорошо знакомы. И я чувствую, что он мне рад. Рука натыкается на препятствие. Оно такое тонкое, что я постоянно забываю про него. Хочу убрать это тягучую пленку, разделяющую нас. Кажется, он хочет того же…
Кто ты?
Я — это ты.
Контуры медленно проступают, приоткрывая завесу. Все рябит, разбегается кругами. Но я так хочу увидеть лицо, что готов остановить время! На мгновение мне это удается. Образ проникает в меня, впечатываясь в память навсегда. Теперь я знаю, как ты выглядишь…
Очертания стираются, трансформируются. Они рябят, как рябит горизонт в знойный полдень. Визуальное марево. Ускользающий мираж. Я вижу, что мир по ту сторону изменяется. Зыбь усиливается. Чувствую телом, как мир предо мной будоражится, бурлит, вспенивается, ломается. Мое тело напряжено до предела. Мир проходит сквозь меня, причиняя страдания. Но ради тебя я готов вытерпеть все!
Пространство завибрировало. Слегка. Потом чуть сильнее. Масса сжалась и пропустила странный звук. Так звенит в ушах, когда вслушиваешься в тишину и чувствуешь удары сердца… Он исчез.
Исчез совсем.
Я тяну к нему руки, но не чувствую его.
Вытягиваю ноги и с ужасом понимаю, что больше никого нет.
Где ты?
Где ты?! — кричу ему.
Паника. Она сковывает, пропитывает, разрывает.
Я боюсь.
Где ты?
Я очень боюсь.
Где ты?!
Я бьюсь, ищу, зову.
Где ты?!!
Ты больше не слышишь меня? Тебя нет? Ты оставил меня одного.
Одиночество. Это страшное слово молнией пронзает тело, заставляя меня почти умереть.
Где ты…
Не хочу быть один.
Вернись!
Вернись ко мне! Вернись немедленно! Я же не выживу без тебя. Ты говорил, что я — это ты. Я — это ты! Ты! Пожалуйста, вернись ко мне…
Вернись…
Что-то происходит вокруг. Масса нарастает, выдавливает из пространства. Больно. Ужасно больно.
Иди ко мне… — словно зовет кто-то.
Темноту пронзил робкий лучик. Он пришел за мной. Я понимаю это. Ухватившись за тонкую паутинку света, спешу навстречу освобождению. Боль по крохам отступает. Еще немного, и я буду свободен!
Иди ко мне… — шепчет мир вокруг тысячами голосов.
Неожиданно темнота разверзлась. Пространство разделилось на свет и тьму. Я между ними. В голове промелькнуло всё то, что я еще помнил. Вокруг пахло цветами и фруктами. Много, очень много, миллионы и триллионы голосов что-то шептали, но не отвлекали. Они как шелест листвы, как будто рядом, но не мешают, баюкают. И руки… Я не видел их, осязал, чувствовал каждой клеточкой. Они обнимали меня, становилось так хорошо и уютно. Они как будто прощались со мной… Я слушал чей-то голос, ощущал удары чужого сердца. Сквозь солнечное сплетение струится золотистый свет — моя незримая пуповина, связывающая меня с самим собой, но другим. Сейчас она порвется, и у меня больше не будет памяти. Той памяти, что жила во мне всё это время. Но мне не страшно. Даже любопытно, что ждет меня там… Я безгранично счастлив, я знаю, что дальше будет только лучше, дальше птицы будут петь красивее, а цветы будут благоухать слаще. Меня манит вперед. Слышу его, ощущаю мамино тепло и млею от ее голоса. Я стремлюсь к людям, которых так люблю и без которых так скучаю. Я больше не обращаю внимания на нить, которая становится все тоньше и тоньше. Я лечу туда, где мама и брат. Я так по ним соскучился.
Иди ко мне… — совсем неслышно стучится сердце.
Я иду. К тебе…
В процессе моей работы психологом я обнаружил память рождения, исследуя суть проблемы с помощью гипноза. Мои пациенты сообщали в деталях, что случилось с ними в момент рождения, включая и мысли, которые у них появлялись в раннем детстве. Я обнаружил неожиданную зрелость их «детских» мыслей. Уже тогда, до рождения, они знали и любили своих родителей. Характер их мыслей оказался не связанным с возрастом или развитием каких-либо чувств, они были там с самого начала.
Из книги «Разум вашего новорожденного»
Дэвид Чемберлен, профессор, создатель пренатальной и перинатальной психологии, преподает в Институте Santa Barbara Graduate. США.
Поскольку традиционная медицина отрицает тот факт, что ребенок обладает способностью фиксировать в памяти переживания, связанные с рождением, термин перинатальный (или память рождения) не используется в традиционной психиатрии. Однако мои исследования позволили получить неопровержимые доказательства того, что мы храним в своей психике, нередко на глубинном клеточном уровне, воспоминания об околородовых переживаниях. Люди могли с удивительной точностью воскрешать в памяти такие факты, касающиеся их рождения, как, например, использование щипцов, ягодичные роды и самые ранние реакции матери на новорожденного. Такие подробности вновь и вновь объективно подтверждались больничными записями или взрослыми людьми, присутствовавшими при родах.
Из книги «Холотропное сознание»
Станислав Гроф, психолог, психиатр, доктор философии по медицине, основатель трансперсональной психологии. США.
Главной особенностью двойняшек является их изначальное вынужденное сосуществование. Обычные дети, находясь в утробе, слышат только биение сердца матери, тогда как двойняшки слышат и ощущают друг друга. Из-за этого у них с самого рождения появляется взаимная привязанность и удивительная способность чувствовать друг друга. Даже груднички испытывают заметный дискомфорт и беспокойство, когда брата или сестры долго нет рядом.
Из книги «Ваш ребенок»
Уильям и Марта Серз, врачи-педиатры, США
Он мой брат
Кузнечик настороженно замер на широком листе старого лопуха. Длинные толстые усы напряженно шевельнулись, ощупывая окружающий мир. Вроде бы мир никакой враждебности не проявлял. Кузнечик едва заметно шевельнул коленцами и вновь запел. Билл улыбнулся. Он боялся, что неловким движением секунду назад спугнул насекомое, однако оно вновь застрекотало. Парень закусил кончик ручки и закрыл глаза. В голове начали вспыхивать слова. Они выпуклыми серебристыми буквами летели из темноты, и он почти видел их, осязал, мог даже разобрать и сложить в незамысловатые рифмы. Но в какой-то момент буквы превращались в непонятную вязь, и он терял нить песни.
Нет, не то! И он зачеркнул написанные строки. У них с братом своя рок-группа. Все как у настоящих музыкантов: гитара, бас, барабанная установка. Том пишет музыку. Билл — стихи. Они играют в ночных клубах и постоянно участвуют в конкурсах. У них даже есть поклонницы. А еще иногда берут автографы. Когда-нибудь их обязательно заметят. Они очень в это верят. Когда веришь, то мечта обязательно сбудется. Главное — много работать. И он работал. Билл нахмурился и протяжно вздохнул, едва не спугнув кузнечика. Вместо того чтобы репетировать с друзьями, он валяется на лугу в сотне метрах от лагеря. Конечно же, когда Георг и Густав провожали их в эту поездку, то велели привести новый репертуар. Георг еще смеялся и говорил, что близнецы едут в творческую командировку. Именно над репертуаром Билл и работал, пока Том где-то носился. Том… Брат беспокоил его в последнее время. Стоило старшему близнецу достать гитару, а младшему открыть рот, как все девчонки слетались на них как мотыльки. И не все были этим довольны. Особенно если учесть, что Том утром встречался с одной, в обед крутил роман с другой, а вечером целовался с третьей. И так каждый день каждый раз с новой. В лагере, кажется, не осталось уже ни одной девушки, с которой бы брат не пообжимался в укромном месте. А потом Биллу приходилось утешать брошенных девиц. То ли дело он — за две недели в лагере сменил всего трех девушек. И ни одна не рыдала.
Билл засмотрелся на прозрачные изумрудные крылышки. Тельце кузнечика в лучах полуденного солнца словно наполнено светом изнутри. Длинный «меч» под крыльями-накидкой, как шпага у мушкетеров. Он представил на голове у насекомого малюсенькую шляпу с широкими полями и пушистым пером, и счастливо улыбнулся. Вдруг кузнечик вздрогнул и исчез с листа. Рядом плюхнулся Том.
— Нет, ты прикинь, какой урод! — шумно выдохнул он. — Кусок дерьма! Свинья вонючая!
Билл аккуратно вложил блокнот в задний карман шорт и испуганно дернулся к нему:
— Черт! У тебя кровь?!
— А? — Том провел рукой по подбородку, скривился, измазав пальцы. — Попал все-таки… Ерунда. Мне не больно.
— Подрался что ли?
— Хельмут, урод гнойный! Он мне чуть гитару не разбил, представляешь? — Том задохнулся от возмущения.
— Как?
Посягать на гитару Тома все равно, что играть в догонялки с голодным диким львом. За свою гитару брат покалечит кого угодно! Билл даже иногда сомневался, кто для Тома важнее — он или гитара.
— Хельмут сказал, что Луиза его бросила из-за меня! — Том захохотал.
— Ха! Этот жирный боров на самом деле считает, что нравится Луизе? А ты?
— А я сказал, что он может забрать свою сладкую мышку. Она мне больше не нужна.
— А он?
— А он, сказал, что вырвет мне ноги. Ну и… кхм… другие части тела…
— А ты?
— А я ответил, что такого идиота ни одна девчонка не поцелует. Его судьба лизаться с собственным братом — таким же уродом.
— А он?
— А он кинулся на меня с кулаками.
— А ты?
— А я легонько кинул его через бедро. Хельмут так расстроился, что чуть не расплакался. Тогда он встал, схватил МОЮ ГИТАРУ, — прошипел Том, даже глаза почернели от гнева, — и хотел ее разбить.
— А ты?
— А я накостылял ему уже серьезно. Никому нельзя трогать мои вещи.
— А он?
— А он задел меня локтем. Но это не страшно. Болит немного. Девчонкам нравятся мальчишки с боевыми ранами. — Том поиграл бровями и самодовольно улыбнулся.
— Представляю, какую историю ты придумал.
— Да, — Том вальяжно развалившись на траве. — История что надо. Кстати, я поговорил с Катариной, они с Хенни ждут нас вечером у дальней беседки. Ну, скажи, что я молодец!
Билл аж подпрыгнул! Он неделю стеснялся к ней подойти.
— Давай-давай, хвали меня! — кривлялся Том.
— А о чем я буду с ней говорить?
— А зачем с ней говорить? Ты не болтай, ты делом занимайся. — И он покровительственно похлопал брата по плечу. — Пошли ужинать.
Это был их самый лучший вечер в лагере. Они бродили по берегу и развлекали девочек байками о своей звездной жизни. Иногда Том приобнимал Катарину за костлявые плечики. Та краснела, глупо хихикала, но попыток вырваться не делала. Том тайком бросал пламенные взгляды на брата, подталкивая его к аналогичным действиям с Хенни. Но Билл краснел, бледнел и, заикаясь, начинал нести еще большую чушь, отодвигаясь от предмета обожания на безопасное расстояние. Том по-дружески ржал над ним, прикалывался и «случайно» толкал поближе к девушке. Когда гулять большой компанией ему надоело, Том, использую все свое обаяние, все-таки уговорил Катарину пойти гулять вдоль течения реки, а Билла отправил с Хенни против.
— Билл, я буду… — краснея, произнесла Хенни у самого лагеря. И опустила глаза.
Билл взял ее за руку, смущенно улыбнулся:
Поделиться книгой: