Помоги проекту - поделись книгой:
Новое слово для определения моего ощущения от сегодняшнего утра — жизнестремительность. Кажется, что жизнь с бешеной скоростью проносится мимо — целые периоды жизни мысли уходят, подталкивая друг друга, чтобы пройти мимо меня, сквозь меня, выйти из меня. Шпоры сомнения, шпоры самоуверенности, близость нервного срыва, слабость, предчувствие болезни и смерти. Внезапное стремление к нормальной жизни, желание поиграть в гольф. На четырнадцатой лунке я почувствовал усталость и расслабленность — все-таки физические нагрузки мне необходимы.
Особенность этого утра. Мне вдруг показалось, что мое сердце бьется, как кузнечный молот; глухие пугающие удары — бум, бум, бум. Я не знал, что делать. Меня охватила слабость, состояние было ужасным. Вышел в сад и выкурил сигарету. Потом вернулся в свою комнату. Сохраняя спокойствие, сверил эти глухие удары с ходом часов, с движением маятника. Я здесь слишком зажат.
Пребываю в странном беспокойстве. По существу, за эти каникулы я ничего не сделал, так что непременно буду третьим, или четвертым, или вообще провалюсь. Я говорю себе: нужно провалиться, чтобы стать свободным, дать себе реальный шанс. Если закончу вторым, это будет означать забвение. Стану преподавать историю, а не делать ее. Деньги, деньги, деньги — все упирается в них. Если бы только были деньги на два года спокойной жизни. На время для размышлений, чтения, неторопливого, без гонки, сочинительства. Представляю себе, как проваливаюсь на экзаменах, остаюсь без гроша и устраиваюсь работать на ферму или на корабль — куда придется. К счастью, мне все равно куда. Оксфорд уже выжат как лимон.
Внезапное потрясение при виде исключительно красивой девушки после малоинтересной партии в гольф сереньким, тусклым днем. Появление ее неожиданно и неуместно. Рыжеволосая маленькая распутница в длинном темно-голубом вельветовом пальто и черных туфельках без каблуков, похожих на балетные пуанты. Итак, снизу вверх: черные туфли, несколько сантиметров чулок, голубое пальто, рыжая грива волос, коротко подстриженных по последней моде. Она шла подчеркнуто жеманно, слегка неуклюже, как будто не привыкла ходить пешком. Яркое пламя на скучной лондонской улице, заполненной магазинчиками, барами и щитами с уродливыми афишами и объявлениями. Во мне она вызвала странную, ноющую боль, сердце подсказывает: она — совершенное воплощение девушки, с которой можно быть сексуально предельно раскрепощенным. Она — весна несостоявшаяся, упущенная весна.
Пьем с Джоном Ли[63]. Крепкий, приземленный, раблезианский тип. Никакой утонченности, плаксивости и лицемерия. Консерватор. Клиентура здесь многоликая, находящаяся в основном на периферии общества, — социалисты, литераторы, разные сомнительные личности, бывают и semi-demi — женщины из светского общества, они сидят у стойки и поглядывают по сторонам. Одна хорошенькая живая девушка постоянно посматривает на дверь, хотя никого не ждет — возможно, надеется на некое символическое явление. Кафкианское чувство. Наверху блондинка в зеленом платье с глубоким вырезом, молоденькая, простодушная, много пьет, строит глазки, громко говорит и смеется с мужчинами за своим столом. Жалкий эрзац подлинной радости и веселья. Похоже, что для нее пить вино в модном заведении, болтать с вульгарными мужчинами, курить, ничего не делать, просто существовать — на самом деле скука смертная плюс смутное ощущение, что жизнь протекает бессмысленно. Возможно, простая, искренняя, естественная попытка сблизиться с ней могла бы снять налет показного равнодушия и типичного ресторанного поведения.
«Праздничный день». Замечательный французский фильм[64]. Почти документальные съемки жизни французского провинциального городка. Насыщенная, достоверная атмосфера. И сам Тати, долговязый, ни на кого не похожий, застенчивый клоун.
Идет снег. Очень холодно, а все деревья в цвету. Что-то странное витает в воздухе, рожденное холодом предчувствие нового времени, смены прежних погодных условий.
Болезнь возвращается. Я чувствую себя одержимым, проклятым. Мне понятны средневековые суеверия — если бы я только мог поверить в эти духовные выдумки вроде чудес в Лурде. Но я знаю, что всему виной какой-то микроб или некая физиологическая аномалия. Фантазией тела не вылечишь. Здесь нет ничего духовного.
Днем гуляем в парках. Ясный теплый день. Люди хорошо одеты, на водной глади прудов — лодки, лебеди, дикие утки. Видел выводок утят — шесть пушистых комочков. Шоэн, молодой рыжий сеттер, невоспитанный, гибкий, аристократический, носится скачками по дорожкам, по траве, обнюхивает людей, гоняется за другими собаками, все время пребывает в движении. Маленький мальчик в ярко-красных брючках и девчушка в ярко-красном пальто смотрят на тускло-зеленую, в солнечных бликах реку, у девочки в руках желтые цветы чистотела. В этих парковых сценках есть особое очарование, идущее от величественного фона — деревьев, троп, зелени. И еще движущиеся пятна, разноцветные платья, собаки, детские коляски, сами дети. Вспышки ярких, кричащих красок, ярко-красных и ярко-синих, — все просто, наивно, весело. Парк — это радость. Тропы ведут невесть куда, нет коротких маршрутов, и потому все гуляют в свое удовольствие. Торопливая ходьба — грех.
Бэзил хочет помочь мальчику запустить игрушечный планер. Чтобы немного утяжелить его, он кладет в зажим на носу шестипенсовик. Монета оттуда вываливается и теряется в траве. Бэзил терпеливо объясняет мальчугану, как запустить планер, почему он летает и почему сейчас ничего не выходит. Затем сам бросает его, игрушка разбивается. Питер Мэлпес и я не можем удержаться от смеха — мальчик же вот-вот расплачется. Грех смеяться, но очень уж смешно. Бэзил становится на колени, говорит, оправдывается, дает мальчугану шиллинг. Подходит отец мальчика. Бэзил опять пускается в объяснения. Все кончается хорошо.
Бэзил исключительно точен во всех нюансах своих действий и поведения — он, как искусный фехтовальщик, отбивает удары жизненных обстоятельств. Вежливый и обаятельный, он может, если надо, быть и резким. Люди бессознательно принимают его жизненную тактику, им импонирует его savoir vivre[65]. На практическом уровне он также обладает достаточными социальными навыками.
Еще мы встретили на своем пути огромного желтого шершня. Похожее на осу, упитанное мощное насекомое сидело у дренажной канавы. Я направил на него свой велосипед, но оно юркнуло в щелку и взлетело только после того, как я проехал мимо. Жуткая тварь.
Дни проходят бессмысленно. Ты просто существуешь, тебе то весело, то грустно. Больше ничего — никаких определенных достижений. Эти дни не останутся в вечности, их не коснутся лучи славы. В этом величайшая вина Оксфорда — тут понемногу, плавно, мягко, легко скользишь, сползаешь в уютное состояние никем и ничем не нарушаемой праздности, когда все дни — как старое золото, и все углы сглажены. Такое впечатление, что в городке установлен фильтр, отсеивающий как крупные неприятности, так и высшие радости бытия.
Вечером зашел Подж Портер и объявил о крахе своего брака[66]. Его спокойствие и кажущийся цинизм выглядят удивительно неуместными. Подж относится к своему положению бесстрастно, никаких истерик или других проявлений экзальтации. Его отношение к жизни — любопытная смесь реализма и цинизма, сочетание естественного и надуманного разочарования в природе вещей. Подж — ярый антиромантик, разрушитель воздушных замков. Эйлин он сравнивает с опасно слабохарактерным Орестом. Ему недостает сердечности, но это искупается его подлинностью, сильным характером. Ум, разочарованность и чувство юмора — неплохое трио. О своих домашних и финансовых трудностях, о космологических отблесках на абсурде тривиальности он говорит в забавной, шутливой манере заправского шоумена. Блестящее использование им метода Сократа — позитивная, атакующая, разрушительная критика при недостаточной образованности — развивает ценные качества в его друзьях. Такие люди встречаются чрезвычайно редко, хотя он никогда не согласится с этим.
Сегодня прилетели стрижи — значит, пришло лето. Они летали в тумане из-за низко нависших облаков.
Люсьен Жак — плюгавый, невидный человечек с узким лицом, седыми волосами и прекрасными кроткими карими глазами. Снисходительный и мудрый джентльмен-крестьянин. Простой и искренний. Умен. Знает Матисса. Несколько лет пас скот в Провансе. Его облик дышит спокойствием и миром, в нем есть та животная смышленость и мягкость, какая встречается только в людях, тесно сжившихся с природой — цветами, запахами, пейзажами, сельскими видами. Восхитительный человек. Не помню, чтобы кто-то другой так быстро произвел бы на меня столь чарующее впечатление[67]. Какой контраст с раздражительностью и циничной приземленностью Флушера! Спокойный, доброжелательный человек. Расположен ко всему миру. Создается впечатление, что он всего лишь бесхитростный любитель жизни, но на глубинном — не поверхностном — уровне он достиг великой вещи: мира в душе. Поразительно, когда вдруг встречаешь человека, обретшего мир.
Люсьен Жак. Сегодняшнее впечатление подкрепляет вчерашнее. Он превосходно вписывается в свой мир. Умный, скромный, редкие вспышки самолюбия. Любимый композитор — Моцарт. Знает Г. Дж. Уэллса, Жида и других. Удивительно легко приспосабливается к обстоятельствам. Говорит очень тихо и медленно, но люди останавливаются и слушают. Речь его проста, иногда несколько эксцентрична, pittoresque[68]. Удивительно, но он принес с собой солнце — вот уже два дня стоит солнечная погода. Ни одного облачка за сорок восемь часов. У него дар Мидаса. Руки полные, с короткими пальцами, чуткие. Непрерывно курит. Особая манера сидеть — полностью расслабившись и опустив плечи, причем видно, что ему вполне удобно, да и сутулым его не назовешь. Когда ест, крепко держит нож и вилку, держит по-мужицки, не заботясь об окружении; мы следим, чтобы нож составлял одну линию с указательным пальцем, он же держит его под углом, довольно неуклюже. Сегодня вечером, на закате, он сидел в саду, привалившись к дереву и надвинув берет на глаза, одну ногу согнул в колене, опершись на него локтем так, что кисть свободно свисала, другую вытянул. Поза дышала непринужденностью и — хотя ему, должно быть, уже есть пятьдесят — юношеской непосредственностью. Такую позу не сможет принять человек, не работавший семь лет пастухом и не сидевший на изнурительной жаре, присматривая за стадом неделями, месяцами. Казалось, он может провести в такой позе вечность. У его глаз пролегли морщинки — следы не сходящей с лица улыбки.
Ненавижу ясную майскую погоду. Она слишком хороша. Абсолютная красота, счастье всегда несовершенны. Недалеко от вершины, но не сама вершина.
Первый день лета, ужасный день. Бледно-голубое небо, белый пух облаков, ни ветерка, только тяжелый, изматывающий жар.
Разговор с Мерлином Томасом о моем будущем. Я чувствую себя виноватым, пристыженным и слегка недовольным тем, что решил плохо учиться. Когда я сказал ему, что не осмеливаюсь учиться хорошо, он не придал моим словам значения и заметил: «У меня ты между первым и вторым учеником». Это настолько не походило на правду, что я промолчал. Мне хотелось рассказать ему все об охватившем меня чувстве протеста, но такие вещи нельзя рассказать. Я не собираюсь исповедоваться ни перед ним, ни перед домашними, ни перед кем-то еще.
Вийон. Как он выделяется на фоне остального литературного леса! Мощный, темноволосый, яркий, наивный и мудрый, болезненный, ироничный, веселый, недовольный судьбой, мускулистый, нервный, искореженный. Тугой как лук. Никакого послабления, никакого перерыва, чтобы снять напряжение. В этом литературном лесу он очень тонкий и очень высокий. Никакого отложенного на будущее жирка — только твердое, неодолимое ядро[69]. Никаких ложных романтических свойств, никакой мягкости или сентиментальности (он находится на противоположном от Вордсворта конце; последний, напротив, добивался эффекта с помощью мягкости и сентиментальности. Вордсворт и вполовину не достоин неувядаемой славы Вийона, но работать в его романтической манере гораздо труднее).
Весь вечер меня, словно туманом, окутывает невозможность чем-то заняться. Этот туман никак не рассеивается. Перечитываю пьесу «Пандар» и вижу столько недочетов, longueurs, что это нагоняет на меня скуку. Главное — продолжать работать, тянуться к вершине воображения и творческого потенциала, что находится всегда впереди, где-то в новом мире за углом. Живительная сущность; только с ее помощью можно проникнуть в сопротивляющееся будущее и ярко осветить настоящее.
Банкет в честь победы на лодочных гонках. Состоится в 1.15 сегодня ночью. Мужская средневековая оргия. Пьянство и еще раз пьянство. Крики, марши, беззаконные действия. Помнится, я колотил по забору железными прутьями. Потом забился в дальний угол университетского общежития. Сейчас чувствую себя очень уставшим.
Консультация с Хардингом[70]. Вот типичное порождение Оксфорда. Невыносимо медлительный, дотошный и педантичный. Голос невыразительный, навевающий сонливость, однако без всякой протяжности, — в нем нет ничего, за что можно было бы зацепиться.
Скучный, как пустыня. Еще один маленький человек здесь — своей незначительностью он полностью подходит под категорию «маленького человека», — у него есть тетрадь с белой наклейкой, на которой аккуратно выведено «Литература восемнадцатого века». Видно, что на написание каждой буквы потребовалось время: палочки и изгибы букв толстые, такое достигается многократным параллельным вождением пера. Буквы украшают завитушки, но все в меру. Психология человека, тратящего время на подобную каллиграфию, — это психология умственно отсталого школьника. Было интересно представить себя на его месте, праздно раскрашивающим тетрадь. Какое пустейшее занятие! Вообразить это оказалось так же трудно, как представить себя в Патагонии. В любом случае таким людям надо запрещать работать.
В золотистом очаровании — сам день неровный, солнечная погода перемежается с облачной — мушка с изумрудным брюшком села на мой залитый солнцем грязновато-серый подоконник ровно в 10.21 утра. Я мог бы написать по этому поводу стихотворение, но решил запротоколировать это событие. Маленькая мушка с зеленым брюшком появилась на Вудсток-роуд, 72, в 10.21 утра, 28 мая 1950 года, в момент краткого проблеска солнца. En fais ce que tu veux[71]. Мне хочется все записать — каждое мимолетное, мельчайшее пятнышко, которое входит в симфонию света.
Чтобы быть точным, я должен записать так: моя комната, Вудсток-роуд, 72, Оксфорд, Англия, наш мир, наша Солнечная система, наша Галактика, наш космос. Мы представляем себе один космос, я же представляю несколько, они увеличиваются в объеме и сближаются. Взаимопроникновение космосов! Как вращающиеся спицы колес — так же заменяют друг друга, разрушая.
В уик-энд опять не работаю. Вечер провожу с Бэзилом Бис-тоном и Джоном Ли. Наутро День Святой Троицы. У меня раскалывается голова, а во рту и в мозгах отвратительный привкус безделья и пустоты. Тупая, однообразная безнадежность похмелья. Бесполезность его. Бесполезность моей бесполезности. Ненавижу себя: ведь совершаю вещи, за которые испытываю презрение к себе. Я сел за стол, пытался работать, слушал радио, думал, мечтал, и все мне было противно. В такое утро можно сгоряча, в порыве раздражения, покончить с собой, понимая, что впоследствии пожалел бы об этом. Грустный, подавленный, переживая перепады настроения — постоянные спутники похмелья, я понимал (мне ненавистна мысль стать рабом чего-либо, в том числе и алкоголя), что все это вещи второго сорта, пустая трата времени. Можно найти занятие получше.
Я пытаюсь жить, быть экзистенциалистом, наслаждаться каждой секундой, но что-то все время мешает — мучает подозрение, что есть нечто, что я упустил. Кроме того, всегда есть завтра и вчера. А из того, что мы о них знаем, причем много знаем, невозможно замкнуться в сегодняшнем дне. Прошлое — судья и критерий настоящего. Подлинное наслаждение — в настоящем моменте, однако насколько это воспоминание будет приятным, зависит от того, как оно воспринимается на фоне прошлого. Будущее же — испытательный полигон, где проходят проверку наши мечты и планы. Шкаф для идеалов, умаляющих настоящую реальность.
Большую часть дня лежу в саду. День жаркий, располагающий к лени. Вокруг много людей. Пришла пить чай Констанс, стройная, молчаливая и скрытная, как обычно. Сидя на ковре, мы маленькими глотками пили китайский чай и изредка перебрасывались отдельными фразами. Я чувствовал себя удовлетворенным, bien[72]. Потом отправились к Поджам. Мы сидели в саду, и я играл с котенком, глаза которого в зависимости от угла зрения приобретали то цвет морской волны, то розовато-лиловый. Поджи были непривычно циничными, но не теряли свойственную им способность быстро переключаться на вопросы метафизики, философии, жизни и искусства. Они специалисты по части углубления темы. Говорили об успехе и искренности. Они отказываются верить, что я мог бы работать на ферме, не испытывая интеллектуального голода. Я же чувствовал, как во мне крепнет смутное намерение устроить из своей жизни эксперимент, попробовать быть полностью честным и искренним с собой. Ведь это мой единственный шанс — так используй его с умом, насладись этой возможностью. Нет никакого смысла готовиться к экзаменам — они ведут к благополучной карьере и постепенному загниванию. Такой путь — открытая дверь, но входить в нее не надо. Отнесись с презрением к предлагаемому благополучию — вот правильное решение. В ответ мне приводили неопровержимые факты, работающие против моего решения. Но я, слава Богу, еще достаточно молод, чтобы справиться со всем, что будет мне препятствовать без всяких на то причин. Этот вечер я провел не без пользы, и хотя сам говорил, по своему обыкновению, немного, зато сумел оформить в мысли свои чувства. Я истово верил в свободу воли и был готов признать правильность своих убеждений и действовать в соответствии с ними. Нет сомнений — я хочу жить по своему выбору, то есть, говоря другими словами, писать. Хочу быть как можно свободнее, чтобы живущему во мне художнику было просторно.
Вчерашняя консультация с Хардингом была адом. Два потерянных часа. Настолько бездарно потраченных, что кажутся двумя годами, вот настоящий грех, чистое варварство. Эта его неуверенная манера, поиск нужного слова. Он постоянно теребит очки или шнурки, раздумывая, что бы сказать. С уважением относится к банальностям, подчеркивает очевидные вещи. Его речь перемежается долгими паузами, такими долгими, что испытываешь смущение, гнев, смех. Полное отсутствие живого интереса к работе. Академическая сухость. Чувство юмора отсутствует. Раздражает его манера делать ударения, повышая голос или делая его более вкрадчивым, на словах или предложениях, несущих значение, к которым традиционно существует уважительное или восхищенное отношение. Словно им движет не искреннее восхищение, а один лишь обычай. Голова моя раскалывалась, трещала от неудовлетворенности. Находясь в подчиненном положении, я был взбешен, напряжен и взволнован тем, что такой недоумок может быть преподавателем. Лица остальных студентов были неподвижными и непроницаемыми. Я видел, как за окном двое шедших по улице людей вдруг остановились и прильнули друг к другу, жадно целуясь. Она провела рукой по его голове. В то время как Хардинг витийствовал, навевая сон, я мечтал о губах той девушки, на Квин-лейн.
Ежедневный ад и атрибуты экзаменов. Это значит, что надо рано вставать, надевать темный костюм и белый галстук, брать с собой плащ и академическую шапочку, входить в университетское здание, подниматься по каменным ступеням, оказываться в большом зале, где сидят согбенные фигурки, а после писать, писать, писать. А каждый вечер зубрить как безумный, готовясь к очередному экзамену. Череда настроений: эйфория, самонадеянность, склонность к шутливости, отчаяние, усталость, возбуждение, депрессия. Сейчас я поглощен экзаменами и переживаю все эти эмоции. Отношусь к сдаче серьезно и удивляюсь, как много знаний удается извлечь из прошлого. Невозможно сопротивляться желанию победить экзаменаторов. Но сейчас я сижу между двух стульев. Умен, но ленив.
Экзамены. Сегодня я сдал самый трудный экзамен. Чувство облегчения и самодовольного ликования. Никто не работал меньше меня и никто не заслуживал меньшей оценки. Мне повезло, и еще сработал мой метод усиленной подготовки непосредственно перед экзаменом — я верю в него. Каждый вечер я зубрил как сумасшедший и легко справился с вопросами. Какой все же фарс эти экзамены, они не позволяют правильно оценить знания! До смешного неэффективны. В основном дело тут в памяти. Один вопрос по огромному материалу! К счастью, я отношусь к экзаменам как к фарсу, как к игре, которой не избежать, — будь что будет. Относиться к экзаменам серьезно — должно быть, большое страдание.
Э.М. Форстер «Хауардз-Энд». Скучная, лишенная очарования книга. Странная, написанная в женской манере, со старомодным душком. Словно автор — образованный кролик. Неинтересны и неубедительны попытки писателя разрешить мелкие моральные, философские, психологические и метафизические противоречия. Относительно красочный стиль, но при этом ни одного по-настоящему яркого описания. Есть в книге и
Последний день выпускных экзаменов. Экзамен был трудный, и сдал я его неважно. Когда все закончилось, я чувствовал себя ни хорошо, ни плохо. Своего рода антикульминация, но не совсем. Облегчение: ведь неприятный период в жизни остался позади. Новое ощущение свободы, независимости и — бесцельности.
Расположившись в саду Нью-Колледжа в солнечный ветреный день, читаю «Грозовой перевал». Как приятно читать книгу, действие которой не тормозится символическими или психологическими отступлениями. В саду появилась хорошенькая девушка в пляжном костюме; подобрав повыше юбку и обнажив плечи, легла на траву у берега. Тут в сад входит тучный Исайя Берлин[73], по убеждениям космополит, и следовательно, человек неприятный по традиционным английским стандартам, а с ним юный Джеймс Джолл, стройный и белокурый. Оба в темных костюмах. Совершив невероятные прыжки, оказываются за углом, где лежит красавица — голова ее прикрыта капюшоном, — поглядывают искоса в ее сторону, что-то обсуждают, весело и самодовольно посмеиваясь. Я пытаюсь представить, на что похожа эта сценка, и решаю, что она взята из жизни монастыря. Как если бы монахи увидели купающуюся пастушку. Я вижу Исайю Б., погружающегося, подобно морской свинье, в глубокую, темно-зеленую тень каштанов, в то время как его совиная голова, выпученные глаза и толстые губы по-прежнему обращены в сторону девушки. В какой-то момент он выглядит совсем как сатир.
Интересный вечер с Поджами и их другом, малоизвестным режиссером Стивеном. Этот высокий бунтарь выглядит для своих лет (35–37) молодо, его переполняет наивная вера в коммунизм.
Сам он это отрицает, но левое крыло, к которому он примыкает, простирается так далеко, что «социализм» тут — простой эвфемизм. С неприязнью относится к среднему классу (из которого вышел сам). Называет себя прирожденным революционером, судя по его словам, можно подумать, что это же везение, как врожденное умение плавать или кататься на коньках. Ненавидит Америку, капитализм, консерватизм. Опасная, ограниченная, пылкая личность. Не имеющая корней, разрушительная. Поджи, как обычно, циничны и веселы, их пессимизм выглядит нелогично. У Эйлин есть привычка шокировать, вести себя вызывающе, и это вносит свежую струю. Время, проведенное в их обществе, после недели безделья, сосредоточенности на себе и потворства своим капризам подействовало на меня как холодный душ. Говорили о войне, экономике, о шансах на существование, выживание. Теперь это был уже пессимизм взрослых, серьезных людей. Темная полоса, внезапно закрывшая тонкую радугу. Я молчал, никак себя не проявлял, слушал, чувствуя себя чужим, мудрым и более глубоким, чем остальные. Слушая коммуниста, я почувствовал правоту Вольтера («cultiver notre jardin»[74]), эти слова подходят для такого раздерганного существования, как наше. Они означают: занимайся своим делом, но не будь эгоистом — живи и оставайся самодостаточным, помогай, если нужно, будь терпимым, довольным, не высовывайся, занимайся философией, наслаждайся природой и простотой. И никогда, никогда не связывай себя обязательствами, касающимися неких идеалов.
Когда я уходил, мне вручили подарок, пьесу «Юнона и павлин»[75], с дарственной надписью. Поступок тронул меня: несмотря на разницу наших взглядов, я чувствовал большую симпатию к этим людям. Они принадлежали к тем моим друзьям, которых я меньше всего хотел бы потерять. У Бэзила Бистона есть здравый смысл, он близок к природе; у Роджера Хендри напор; Гай Харди невероятно обаятелен; Подж и Эйлин умудрились соединить в себе все эти качества. Я воспринимаю их как одну личность.
Большую часть дня провел с Бэзилом в Минстер-Ловелл. Рисовали пейзажи. Я, как всегда, был слишком нетерпелив и радостно возбужден. Использовал слишком много кричащих сочетаний. Потом тот же вид передал в кубистской манере.
Последние дни я провел с большой приятностью для себя. Бэзил — отличный товарищ, но он подавляет во мне все лучшее. С ним я потакаю своим прихотям. В течение долгого времени я не пишу стихов, вообще ничего не пишу. И все же жизнь моя наполнена, и, если бы не последнее обстоятельство, я был бы счастлив.
Брейфилд: радость от тяжелой работы, напряжения и ритма физического труда. Моя задача — управлять лошадью с телегой, проезжая две-три мили по проселочной дороге. Чувствую себя летчиком-испытателем на новом самолете. Кожа на руках у меня нежная. От черенка вил мгновенно образуются волдыри. Вокруг дома множество ласточкиных гнезд — под крышами конюшен, рабочих сараев. Какие это радостные, красивые, блестящие, воспевающие синеву небес создания! Двенадцать голубей выпорхнули из зарослей желто-зеленого клевера и дикой горчицы, их веерообразные черно-белые хвосты и бронзовые спинки смотрятся великолепно. У дороги работник косит траву; в ремне за спиной он держит точильный камень, кожаный ремень специально изготовлен для этой цели. Каждый, кто проходит мимо, говорит что-нибудь про его успехи. Тут очень тесное сообщество. М.Ф. знает, по сути, всех — и взрослых и детей. В Ньютон-Блоссомвиле — название на скорую руку! — теперь на девять жителей больше, чем в Книге первой всеанглийской переписи.
Новой жизни сопутствует множество мелких неприятностей. Волдыри, порезы, синяки. У меня притупилось чувство физического напряжения, медленно текущего времени. Здесь меня все критикуют, каждый по-своему; это критика сельских жителей, они счастливы высказать свое мнение и получают от этого удовольствие. Фрэнк и Джек; один мрачный нытик, вечный жалобщик; другой тоже любит поныть, но делает это с улыбочкой, веселым огоньком в глазах. Они вспоминают старое время, расцвет их молодости. Сегодня произошла катастрофа. Я вывозил за ворота телегу, груженную сеном, и случайно въехал в боярышник — телега накренилась, опрокинулась и сбила с ног Трупера, тащившего воз. Шок, паника. Трупер старается встать на ноги. Я не отхожу. Прибежали остальные. Несколько минут продолжалась безумная возня — пытались отцепить коня от телеги. Клубы пыли и взлетающие в воздух копыта. К счастью, никто не пострадал. Я не получил ни единой царапины. Майкл чуть ли не потешался над этой сценой, он удивительно умеет владеть собой и не теряет присутствия духа, когда встречает препятствия на своем пути.
Длинноногий худой М. — настоящий сгусток энергии. Постоянно что-то делает. Если прекращает свою деятельность в одиннадцать, то возобновляет ее в полшестого утра. Обходит поместье, все осматривает, проверяет, чтобы убедиться, что все в порядке. И так 14–16 часов каждый день. «Я слишком устаю, у меня не остается времени для себя — даже почитать не успеваю, не то что писать».
Работа и усталость притупляют все остальное. Замечаешь нечто интересное, какое-то время помнишь, представляешь, как это можно изложить и записать, а потом забываешь. Главное здесь — земля и напряженный труд. Навоз и работа. Неумолимая череда кормлений и возделывания почвы, почти всегда на грани срыва. Есть хорошие минуты. Гусята, глупые и пугливые (ну-ка следуй за вожаком), — у них крошечные крылышки и дрожащие лапки. Гончие, Богиня и Гордон, вечно голодные, грязные, тощие, в постоянном поиске, держатся дружелюбно, но близко не подходят, о дисциплине не имеют ни малейшего представления.
Майкл Фаррер — любопытная смесь интроверта и экстраверта. Он приветлив, вежлив и ласков со всеми, однако ни с кем не хочет близко сходиться, не хочет знать мысли и характеры других людей. Все его старания уходят на решение мелких проблем. У него есть собственный, хорошо разработанный словарь сленга — экстравагантные названия для разных состояний. Так, стужу он именует Генри Чиллингтоном. Меня неизвестно почему зовет Веллингтоном. Кормление свиней у него «операция хрюшкаест» и т. д. Все семейство отличает крайне несентиментальное отношение к жизни. Лишь изредка ледяная корка трещит, и ты видишь под ней настоящего, живого человека. М. каждому говорит почти одно и то же, со всеми обращается с грубовато-снисходительным добродушием. Он не считается с чувствами других людей, но его резкие выпады окутаны таким шармом, что не могут обидеть и не приносят вреда. Он и миссис Ф. беседуют и вежливо обмениваются небольшими подарками; создается впечатление, что оба при этом знают: это одна лишь игра, ничего серьезного. Двойная радость — давать и получать. Констанс часто приписывают чувства, которые редко ее посещают: «Констанс ужасно рада, она шлет свою благодарность…» и т. п. Майкл всегда ее прикрывает.
Констанс беседует преимущественно о лошадях и скачках, часто повторяется и говорит то же самое, слово в слово. Я сижу, улыбаюсь и молчу, чувствуя, как во мне нарастает скука и раздражение. Ненавижу атмосферу соревнований, когда к лошадям и к девушкам-наездницам относятся как к игрушкам. Братство пота и опилок. Мне кажется нелепым вот так сидеть и серьезно обсуждать подобные вещи.
Установленный порядок в Брейфилде — тяжелый, притупляющий восприятие. Я всегда так устаю, что пустил все на самотек. Деревенское существование, где недостает мужской силы, слишком напряженное, слишком перегружено работой, чтобы удовлетворить того, кто не является животным в человеческом облике. Ни на что не остается времени. Майкла это не смущает. Похоже, он не нуждается в отдыхе, в смене сельского труда на интеллектуальную или художественную деятельность. Только работа — никаких развлечений. У меня день на день не приходится, но обычно с 7 до 9 утра я кормлю цыплят, телят и гусей; с 10 до 13 заготавливаю сено или окучиваю сахарную свеклу; с 14 до 17 делаю то же самое; с 17.30 до 19 кормлю животных и собираю яйца. Но по непонятным причинам мой рабочий день никогда не заканчивается раньше 21 часа. Однажды я работал с 6 утра до 21 вечера только с двумя перерывами: час на завтрак и полчаса — на чай. Временами от всех этих бесчисленных обязанностей на меня наваливается усталость, и тогда приходится бороться с собой, доказывая, что я могу работать. Однако такая жизнь — великолепное очищение после Оксфорда: тяжелый труд, жизнь на природе, близость к естественному существованию. Смерти и рождения животных, ощущение связи между событиями; факел продолжают нести, невзирая ни на что. Я не мог бы прожить всю жизнь под таким давлением. Существование становится насмешкой. Кто-то делает добровольно то, для чего в противном случае потребовался бы концентрационный лагерь. Но есть и свои награды. Я обожаю управлять трактором. Сам трактор представляется мне большой и дорогой игрушкой.
Особенно запомнились два случая — один приятный, другой ужасный. Последний связан с ягненком, в котором завелись черви, они проели ему весь зад, с легкостью забираясь через его кожу внутрь и вылезая наружу. Это был какой-то кошмар. Мы вымыли ягненка в сильном дезинфицирующем растворе, удалив около кварты червей. Потом я пытался вытащить оставшихся червей из проеденных дыр хирургическими щипцами. Ягненок умер через полчаса после ванны. Бессмысленная жестокость этой жуткой смерти пугает. Какое ужасное, нелепое существование! В другом случае в старом железнодорожном вагоне вдруг обнаружили груду рамок со старыми медовыми сотами, они по-прежнему хранили крепкий, дивный аромат бывшего меда, запах этот — свежий, тонкий, настоянный, медово-восковой, бархатный — был смягчен безветрием и временем. Запах подобен тихой заводи, навевающей тоску о прошлом, полной разного рода воспоминаний — душевных и плотских. Воспоминаний о богатстве и наслаждении, здоровом природном наслаждении, о всеобъемлющем золотом веке. Среди этих воспоминаний и сочные, густые, незабываемые ароматы.
Кормлю поросят из бутылки; к ним чувствуешь какую-то удивительную нежность. У матери нет молока, и поросята слабели и умирали один за другим. Они ходят, приволакивая ноги, визжат и все время ищут местечко потеплее. Их веки, реснички, крохотные пальчики прелестны и утонченно-хрупки.
Ванна для овец. Я сам придумал такую ванну — лист железа и плотная загородка вокруг. В одно прекрасное утро мы пропустили через это устройство пятьдесят овец. Довольно утомительная процедура: они такие большие и неуклюжие, а каждую надо погрузить с головой. Мы сами промокли до нитки. Деревенский полицейский со смехом следил за нашими усилиями и даже назвал меня «старина». Полицейский хочет казаться строгим: ведь он еще молод и явно рассчитывает на повышение.
Неизбежное однообразие дней. Они исчезают зловещим образом, как невидимые двери-тайники, о которых никто не помнит, где они были раньше. Начинаешь привыкать к полям, животным, людям, тебя поглощает поток текущих, однообразных дел, и ты уже не знаешь, как выбраться из этого потока. Деревня — сама себе часы.
Ситуация в Корее заслоняет все остальное. Сам я равнодушен и безразличен к тому, что там происходит. Уверен, что для Южной Кореи коммунизм был бы лучшим решением, но уверен также и в том, что для нас этот вариант был бы наихудшим. Если бы обе стороны могли видеть эту относительность. В каком-то смысле для коммунистов это крестовый поход.
Устный экзамен. Нас по одному вводят в экзаменаторскую. Пять преподавателей, трое мужчин, две женщины, сидят за столом — трое во главе, двое по бокам, словно военно-морской трибунал. Мы входим по одному и беседуем с ними. Мне дали говорить на французском всего пять минут. Я прочел последний монолог из «Федры».
Чендлер «Прощай, любимая». Обыкновенный, легкий, изобретательный писатель, умеющий держать аудиторию в напряжении. Скоро назад, в безжалостную сельскую рутину. Временное пристанище.
Весь день чувствую себя больным. Недомогание, слабость, Тошнота. Но работы много. Утром рыли яму, чтобы похоронить свинью. Нам обоим это напомнило, как мы копали канаву для сортира; возможно, вскоре нас ждет то же самое.
Не знаю, что делать с фермой, если начнется война, — говорит Майкл.
Говорит так, будто остаться дома и продолжать работать невозможно. Его добросовестность просто уникальна. Однако именно поэтому я испытываю к нему легкую толику презрения. Не могу отделаться от мысли, что долгие часы работы, его упрямство, повышенное чувство долга — и на народе, и наедине с собой, все это говорит об уме, чьи пределы велики, но все же ограниченны. Прекрасный член общества. Неприкаянные же, вроде меня, остаются в одиночестве.
Тони. Белокурый темноглазый мальчуган, великолепно знает птиц. Робкий, простодушный, соображает медленно, но не дурак. Ум не городской, а сельский. Его родители — бедняки. Прекрасные человеческие данные. Я вспоминаю о нем, когда узнаю, что лорд Лейк ежегодно жертвует на гончих Окли 350 фунтов. Как мне это противно! Десятки богатых фермеров и скотоводов отдают деньги на охоту. Будь у меня воля, я покончил бы с охотой как с чумой. Эти деньги нужно было бы раздать мальчишкам — таким, как Тони, чтобы они могли купить себе рыболовные крючки и леску для рыбалки, и еще бинокли, чтобы наблюдать за птицами, и книги для чтения.
Снова начинаю чувствовать «контакт» с дикой природой. Весь секрет в медленном, осторожном движении, развитии интуиции, а также в постоянном — не время от времени — внимании к окружающему миру. Я видел, как водяная крыса плавает в пруду, заросшем кувшинками; это усатое животное издает своеобразный запах, оно добродушнее нашей обычной крысы и приятнее на вид. Крыса плавала в пруду неспешно, но без вялости и с пользой для себя. Заливаются ласточки. Слов не нахожу, как мне нравится их пение.
Хелен Сондерс. Крупное темноволосое массивное существо с грубоватым голосом. Произошла небольшая contretemps[77]. Сегодня утром меня оставили с Хелен на час наедине. Я с ней не разговаривал, читал; по радио звучала музыка. Заговори я с ней, умер бы от скуки. Позднее, когда все думали, что меня нет, я слышал, как она жаловалась, что я за все время словом с ней не обмолвился.
Себе я сказал; «Je m’en fous»[78]. Мне она не интересна; сама мысль о том, чтобы ее поцеловать, вызывает отвращение. Но все эти объяснения кажутся низменными. Эгоистичными в высшей степени. Мое поведение было грубым и привело ее в смущение. Возможно, я нетерпим к наследственным недостаткам. Но мне наплевать, я доволен, что держался независимо и искренно. Однако в обществе такая модель поведения невозможна.
Этот эпизод из ужасного периода détente[79] — тогда интеллектуальное и творческое начала дремали во мне. Я бездействовал. Выполнял свою работу, существовал. Но не творил.
Письмо от Поджа, он сообщает, что я окончил Оксфорд «вторым». Безумная радость. В какой-то степени я этого ожидал. Никто мне не верит, когда я
Странный, запутанный сон. Мы с Констанс остались одни в коттедже в Брейфилде; между нами пробегал слабый ток, мы ощущали напряжение и смущение. Приди она ко мне, я оказался бы бессилен. Но я заснул. Во сне я был в гостиничном баре, куда пришел с мужчиной, другом. Там же находилась девушка, она сидела, опираясь на стойку, и пила в одиночестве, не поворачивая головы. Мой друг с кем-то заговорил, и тут девушка вдруг повернулась ко мне и сказала: «Хотите еще по одной?» Меня шокировало такое грубое обращение, и я отрезал: «Нет, не хочу». Однако позже мы с ней вместе шли по коридору. Там были другие люди. Потом я понял, что девушка — la petite Suedoise[80] с копенгагенского парома, которая тогда мне так понравилась[81]. Любопытное использование ностальгических воспоминаний для выражения сегодняшней неудовлетворенности.
Письмо от Кертиса. Место в Пуатье свободно. Будущее улыбается.
Неожиданно отец впал в депрессию. Угроза войны в Корее, состояние бизнеса. Как изводит его жизнь! Сотни незначительных обстоятельств, и вот он уже не способен на волевое усилие, решительный поступок. Окружение — как пиявки, пьющие из вас кровь. Никакой свободы действий или мысли, никаких причуд, никаких ярких проявлений и искренних связей. Из паутины провинциальных предрассудков ни на шаг. Рутинное, лишенное воображения существование, словно ты мышь или крот. Его нельзя убедить пойти на финансовый риск ради возможной выгоды. Лучше синица в руке, чем журавль в небе. Однако новая, более надежная и выгодная деятельность могла бы принести силы и омолодить, как весеннее утро. Стоит взглянуть, как отец ходит по саду, потрогает тут, коснется там, просто смотрит. В саду просто повернуться негде, и однако эти пол-акра он называет «колоссальными угодьями», «безграничными» и тому подобное. Его так же трудно воодушевить, как старого фазана. Он всегда найдет новый предлог, новые препятствия, новые отговорки. В том, что он во всех ситуациях предполагает самое худшее, есть даже нечто комическое. Ужасно видеть, что он ко всему утратил интерес. Никакого хобби, никаких интересов вне дома. Медлительная улитка. Жаль, что не могу достать на пару недель автомобиль, я показал бы ему новый мир.
Батлер «Путь всякой плоти»[82]. На мой взгляд, роман тяжеловат. Слишком много проповедей — золотой середины, терпимости, много мудрствования, все слишком основательно, умеренно, скучновато, беспристрастно. Однако место, где он говорит, что нам следует многое позаимствовать у животных, которые живут настоящим, не думая ни о чем, кроме ближайшего прошлого и будущего, произвело на меня впечатление. Здесь я узнал много о своем теперешнем — где-то эгоистическом, где-то экзистенциалистском существовании. Мне не следует ехать во Францию. Но я поеду. Когда читаешь роман, становишься лучше. Действительно крупное произведение. Чувствуется влияние Филдинга. Большой недостаток — отсутствие страсти, жизни, вездесущей души. Книга написана — и душа умерла. От книги веет классикой, ее следует читать в классическом издании. Исчерпывающий, выдержанный, выверенный стиль. Полная противоположность стилю Лоуренса.
Каникулы во Франции с 1 по 31 августа[83]. Нельзя сказать, что они очень удались. Причин несколько. Отсутствие понимания с остальными. Если я не позволяю себе иногда быть интеллектуалом, умником, то впадаю в депрессию.
Кроме того, Франция утратила для меня свою новизну, а глубоко эту страну я еще не узнал. Свежесть первого знакомства осталась позади, а благодарным старым клиентом я не успел стать.
Я плохо себя чувствовал и не мог писать. Был зажат.
Поделиться книгой: