Чемпионы

— Если ваш долг перевести на современный курс, вам будет не расплатиться. Но вы ей отдайте ту же сумму. Она не коммерсантка, разбираться не станет. Важен сам факт: вернувшись с фронта, вы в первую очередь вспомнили о долге. Это — благородно. Это возвысит вас в её глазах и поможет приобрести вещи. Женщины любят бескорыстие в мужчинах.

Он встал, вытащил из стенного сейфа пачку денег и протянул её Татаурову... Они ещё поговорили немного о том о сём, выпили... распрощались как равные.

Первым желанием Татаурова было сбросить ненавистную шинель, но он решил, что к Нине Джимухадзе уместнее идти именно в таком виде. И, не откладывая дела в долгий ящик, направился к знакомому дому.

Нина сама вышла на его звонок (прислуга была на кухне) и, увидев Татаурова, всплеснула руками:

— Кого я вижу?! Иван, неужели это вы?

Он скромно стоял в дверях, наклонив голову, прижав солдатскую фуражку к видавшей виды шинельке.

— Здравствуйте, Нина Георгиевна. Вот только попал из лазарета в Питер — сразу к вам... Где Валерьян Палыч?

Нина вздохнула. Опустив глаза, сказала:

— Коверзнев где-то на позициях, вероятно, в Карпатах... Во всяком случае, последнее письмо было оттуда...

— А разве он бросил цирк и журнал?

— Что вы, Иван, — снова вздохнула она, — он с первых дней на фронте, — и, видимо, не желая больше говорить о Коверзневе, спросила: — А вы тоже были на войне?

— Да. Вот пальцы отхватило. Сейчас списали по чистой,— он помахал перед Ниниными глазами раненой рукой.

Оглядел прихожую, сплошь завешанную яркими цирковыми афишами:

— А у вас всё по-прежнему.

Нина вскинула голову, произнесла гордо:

— Всё, как было при Коверзневе. Пройдите, посмотрите. Раздевайтесь. Поговорим, вспомним былое, расскажите о себе.

Прежде всего Иван захотел осмотреть знакомую арену, где когда-то провёл немало схваток с самыми разными борцами. Да, как и говорит Джан-Темиров, деревянные идолы, высеченные из одного куска, как и во времена Коверзнева, стояли по углам. Там же на зелёном сукне лежали штанги, гири, бульдоги и гантели; всё было покрыто пылью, — видимо, сюда давно не заглядывали.

Нина провела его по анфиладе комнат и снова с гордостью подчеркнула:

— Видите, всё, как было при Коверзневе.

Потом они на кухне пили чай, и Маша, прислуга, ворчала, что нет продуктов. Нина Георгиевна, мол, расточительствует, если всё сейчас съедят, то нечего будет есть целую неделю... Татауров осторожно спросил о сыне. Нина просияла и сообщила, что он спит.

— Пойдёмте, покажу. Богатырь растёт.

Когда шли по коридору, Татауров сделал вид, что вспомнил о самом важном:

— Нина Георгиевна! Простите, я ведь долг вам принёс.

Он вытащил деньги, стал совать ей в руки.

— Ну, какие там долги, — устало отмахнулась она. — Ведь вы и сам, по всему видно, без... особых капиталов.

— С капиталами или без капиталов, а долг прежде всего. Я премного вам благодарен. Как вы меня тогда выручили. Я же тогда благодаря этому чемпионат создал у Мкртича Ованесовича. Заместо Валерьяна Павловича там был, арбитром.

— Да, я что-то такое читала, — заметила она небрежно.— Тише, не разбудите Мишутку... — Откинула полог и склонилась над кроваткой.

Глядя на мирно посапывающего во сне ребёнка, Татауров похвалил:

— Хорош, — и, зная, что ей приятно, добавил: — Весь в Верзилина.

Нина подняла на него благодарный взгляд:

— Вы тоже так находите?

— Конечно, — подтвердил великодушно Татауров.

Позже, когда они сидели в гостиной и Нина по привычке зябко куталась в старенький мохнатый платок, спросил осторожно:

— А вам ведь нелегко, Нина Георгиевна? Вон ведь как кухарка-то ваша ворчит...

Она вздохнула. После затянувшейся паузы проговорила:

— Очень нелегко... И поэтому, может быть, я не отказалась от вашего долга. Какие, конечно, у нас с Машей деньги? Пробиваемся продажей кой-какой одежды...

Татауров почесал висок, спросил как бы между прочим:

— А картинки там разные не пробовали продавать?

— Что вы, Иван, — сказала она устало, по-прежнему кутаясь в платок, — Коверзнев собирал их с таким трудом.

— Может, помочь вам найти покупателя? — предложил он.

Глядя мимо него, она возразила задумчиво:

— Нет, нет. Не стоит говорить об этом, — и, встрепенувшись, словно отогнав от себя какие-то мысли, закончила: — Это всё я должна сохранить для Коверзнева.

— Но не умирать же вам с голоду?.. Покупателей я бы нашёл.

— Покупатели были. Но... кончим об этом. Расскажите о себе.

Он решил не настаивать. Поговорив, ушёл, так ничего и не добившись.

Заглянул к ней через два дня.

— Нина Георгиевна! — начал с порога, потирая руки. — Нашёл! Антикваром называется! Всё сделает! Согласен посмотреть!

— Что вы, Иван, — улыбнулась она.

— Нечего рассуждать! Какой интерес голодать из-за каких-то вещей? Да этих дуг и оконных наличников мы вам накупим после войны сколько пожелаете.

Вышедшая на его оживлённый голос Маша поддержала:

— Барыня, милая, ведь и хозяин писал. Продайте. Продайте ради сына. А то нет никаких сил смотреть, как вы убиваетесь через него.

— Нет, нет, Маша...

— Барыня, продайте.

— Продайте, Нина Георгиевна. Позаботьтесь хоть о сыне. Чего жалеть, раз сам Валерьян Павлович писал?.. Я уж всё вам устрою, антиквара этого самого приведу, послежу, чтобы он вас не облапошил.

— Продайте, барыня!

— Маша, ты знаешь, что я этого не могу сделать...

Татауров попытался ещё её уговаривать, но в конце концов

развёл руками:

— Напрасно. Я от чистого сердца. Помочь вам хотел.

— Спасибо, Иван. Я тронута. Я не сомневалась, что вы попытаетесь мне помочь, ведь вы же были лучшим учеником Коверзнева...

Маша ушла на кухню, хлопнув дверью, и Татаурову показалось, что она даже плачет.

Он вышел на залитый солнцем Невский и не успел ещё дойти до Садовой, как услышал сухой треск выстрелов. Беспредельный ужас, который он ежеминутно испытывал на фронте, сковал его ноги. Надо было бежать, но Татауров в страхе прижался к цоколю дома. Люди с красными флагами лавиной разлились по Невскому, падали на трамвайные рельсы, вскакивали, бежали, согнувшись, прикрывая головы руками. Окровавленный мужчина ткнулся головой в живот Татаурову, и только тогда он нашёл в себе силы оторвать своё тело от шершавого гранита и, тоже спотыкаясь, налетая на кого-то, помчался прочь от выстрелов. Пришёл в себя только в «Сашкином саду», около Адмиралтейства. На ватных ногах подошёл к пыльной скамейке и разбито опустился на неё. Тяжело дыша, смотрел невидящими глазами на возбуждённых людей, собиравшихся в группы. Долго сидел, ничего не соображая, потом дрожащими руками достал папиросы. Наконец ядовитые затяжки помогли ему немного прийти в себя, и мысли, наскакивая одна на другую, лихорадочно забились у него в голове:

«Да, да, прав Джан-Темиров — прочь из страны... среди бела дня стреляют по мирным людям с чердаков... Скорее надо достать денег... Лупят из пулемётов, а упрямая барынька не хочет расстаться с несчастными картинками... Может, и Коверзнева-то давно ухлопали где-нибудь, а она, видите ли, не хочет продать барахло...»

Несколько дней он не высовывал носа из меблированных комнат. Лежал на продавленной кушетке и думал зло: «Ну, не расставайся, стерва! Всё равно у тебя всё к чёрту сожгут, всё изрешетят пулями. А я и без тебя и без Джан-Темирова проживу, пережду в этой норе, а потом махну через границу, там ещё узнают, что за чемпион Татуированный! Глотки всем перегрызу, а создам свой цирк!»

И вдруг его осенило. Он вскочил с кушетки, резко звякнувшей пружинами, и, накинув шинель, побежал к Джан-Темирову. Потребовав у того денег, уверенно пообещал, что все вещички будут в его распоряжении через неделю.

По усмирённому городу шёл уже спокойно. На Невском снова разгуливали нарядные люди, как будто бы и не лилась здесь кровь несколько дней назад. Появилось ещё больше офицеров, раньше бы Татауров с любопытством приглядывался к их новеньким знакам различия, а теперь ему было наплевать на всё. Нашивайте на рукава синенькие андреевские кресты, нацепляйте на них не только черепа, а хоть целые скелеты — пожалуйста. Ему сейчас не было до этого дела. Плевал он на ударные «батальоны смерти», он не намерен ни с кем связываться.

Даже автомобиль с Керенским, который женщины забросали цветами, он проводил насмешливым взглядом. Нет, господин военный министр, Татаурова на мякине не проведёшь, — он воробей стреляный.

Он облокотился на металлическую решётку, загораживающую зеркальную витрину, за которой сверкал фарфор, и неторопливо закурил. Рядом мальчишка-газетчик выкрикивал:

— Разоблачающие документы! Прапорщик шестнадцатого Сибирского полка Ермоленко о германском шпионе Ленине!

По бурой торцовке промчался броневичок. Рота юнкеров с независимым видом промаршировала возле панели. Мальчишка-газетчик продолжал выкрикивать в галдящую толпу:

— Керенский заявил: лица, запятнавшие себя преступлением против родины и революции, будут арестованы!

Татауров резким щелчком выбросил окурок и подумал: «Играйте, сколько хотите, в революцию, а я вам не компания. И родина мне такая не нужна».

Он поднялся к Нине, повздыхал с ней о расстреле демонстрации и, уходя, незаметно снял с гвоздика ключ от входных дверей, которыми она пользовалась, когда Маши не было дома.

Утро следующего дня застало Татаурова в Череповце (один бог знал, чего ему стоило добраться туда). С вокзального телеграфа он дал Нине телеграмму: «Выезжайте вместе Машей Череповец много вещей вывихнул ногу горячо целую Валерьян».

Он был уверен, что расчёт его точен.

Восьмого июля днём он как хозяин встретил возле подъезда Нины Георгиевны двух ломовиков и, шагая по чужим комнатам в чёрном костюме, чёрном галстуке, лакированных туфлях, указывал на вещи, которые он перевозит на новую квартиру в первую очередь. Два дюжих мужика обернули рогожами деревянных идолов, за ними последовали резные дверцы иконостасов и церковных врат, картины Сомова, Бенуа, Бакста, Поля, Гогена, Пикассо, несколько деревянных икон. Лишнего ничего Татауров не взял. Аккуратно запер дверь. Проехал на извозчике вслед за ломовиками мимо дворца любовницы бывшего императора; покосился на его коричневые изразцы и в конце Каменноостровского проспекта остановил извозчика. Подождал, когда ломовики сгрузят вещи на тротуар.

В назначенный час к этому месту подъехали две другие подводы. Он дал ломовикам адрес Джан-Темирова, нанял нового извозчика и первым подкатил к хозяину. Джан-Темирову он заявил, что вещи обошлись несколько дороже, так как Нина Георгиевна в последнюю минуту закапризничала, и вместе с обещанной изрядной суммой положил весь капитал во внутренние карманы визитки.

Теперь можно было спокойно уезжать из Петрограда. Но Татауров не хотел этого делать, не посмотрев на цирк «Гладиатор», где он при содействии Коверзнева клал на лопатки всех чемпионов.

Лихач домчал его до Нарвских ворот, откуда до цирка было подать рукой. Татауров медленно пошёл вдоль проспекта.

Ветхие домишки, памятные ему по давним временам, покосились ещё больше. Чахлая травка покрыла аллею, ведущую к зданию цирка. Да, Джан-Темиров был прав: от цирка, от того самого цирка, который когда-то сверкал свежей краской и огромными фанерными афишами, залитыми электрическим светом, остался жалкий каркас.

Татауров медленно шагал по тропинке, наклонив голову, вспоминая о том, какие овации он вызывал здесь пять лет назад. «Эх, было времечко, — думал он растроганно. — Цветы целыми корзинами, дорогие подарки, коньяк с содовой...»

— Иван! —услышал он вдруг чей-то голос.

Прямо по болотцу, разбрызгивая грязь, наперерез ему бежала женщина.

Ещё не рассмотрев её, он понял: Дуся!

— Иван! — сказала она, задыхаясь от волнения, и припала к его груди. Он отшвырнул её от себя отчаянным жестом, в котором было всё: и страх, и брезгливость, и ненависть...

Она едва держалась на ногах. Прижав руки к груди, обтянутой грязной кофтой, смотрела на него с ужасом и восторгом. Решив, что он не узнал её в этой промасленной рабочей одежде, заговорила горячо и порывисто:

— Иван! Это я. Я знала, что ты придёшь к нам. Я и сына нашего научила ждать тебя...

Но Татауров уже поборол растерянность и, шагнув к ней, прошипел:

— Шлюха, как ты смеешь так со мной говорить? Разве я ответчик за твоих выхренков?

Он снова оттолкнул её, так что она упала боком в лужицу, поросшую ржавой травой. Потом вытащил пачку бумажных денег и бросил на тропинку.

— Возьми! Заткнись! — выкрикнул он срывающимся голосом.— И не напоминай о себе! — И неуклюже, вперевалку, побежал назад, к проспекту.

Она приподнялась на руках, глядела ему вслед.

Вот он уже на проспекте.

Она тяжело, по-старушечьи, поднялась, посмотрела невидящим взором на пачку денег, потом втоптала их в чёрный торфяник тяжёлой, негнущейся подошвой.

Пошла…

Вернулась.

Вытащила из грязи деньги. И, усевшись, расправив их на коленях, заплакала, шепча:

—Роднулька, сыночка мой!..

5

Никита никак не мог понять, почему солдаты и рабочие Петрограда должны ждать, когда революционное движение охватит всю страну. Он даже сердился на Лиду и обвинял её товарищей по партии в трусости. Надо же додуматься, что буржуазия сама ждёт этого выступления, чтобы разгромить Петроградскую организацию! Нет, солдаты и рабочие — это сила, они одним махом сметут со своего пути офицеров и лавочников. Да пусть Лида хотя бы вспомнит, как под гробовое молчание фронтовиков ушёл в отставку военный министр...