Фантастика «Фантакрим-MEGA»

Масло вытекало безвозвратно из пластиковой бутылки, булькая и образуя радужные круги на поверхности лужи. Вальхар выругался и поднял бутылку. Это была одна из трех последних в этом сезоне, и вот больше половины бутылки пропало. Еще немного холодной жидкости удерживалось бесформенным белым пятном. Пока не нагреется и не изменит цвет на золотисто-прозрачный — есть шанс. Он схватил ложку и принялся вылавливать и отцеживать. Спасенное масло он вливал через лейку, потому что руки тряслись больше обычного. Вообще день был неудачным. Клиентов мало, толстый полицейский сержант Бриге снова был в стельку пьян, перевернул два столика, вылил кока-колу и разбил единственный музыкальный автомат. А потом принялся бить кулаками в гофрированную жестяную стену и, уже уходя, бросил бутылку от кока-колы в лампу, освещавшую вывеску над дверью. Расходы составили по меньшей мере пятьдесят соль. О жалобе нельзя даже и мечтать. Еще не было случая, чтобы вахнорец, владелец убогой жестяной будки snack-bar'a, выиграл дело с человеком, особенно с полицейским, даже таким паршивым, как сержант Бриге. Вальхар вздохнул.

Внезапно он вспомнил, из-за чего был так неловок и разлил масло. Что-то вроде сна наяву, только сна, напоминающего о чем-то прошлом, реальном. Почему после стольких лет, в середине дня, он неожиданно для себя пережил это еще раз? Эти воспоминания, скрытые до сих пор какой-то завесой, отталкиваемые со страхом (разговоры о таких вещах могли только привести к неприятной встрече с агентами государственной службы безопасности. «С кем вы разговаривали об этом? Как к этому отнеслись? Где он живет?»), эти воспоминания вдруг нахлынули с полной ясностью, и с ними вернулись горькие вопросы. Только сейчас он знал ответы. Теперь он понимал, почему не убили тогда всех. Им не нужны были груды мертвых героев. Им нужны были живые и спокойные уборщики, камердинеры, шахтеры, докеры и бармены. Они совершили гораздо худшее, чем убийство. После пробуждения никто никогда не мог уже взять в руки нож, обычную винтовку, даже толкнуть кого-то. Даже повысить голос удавалось с трудом. Они могли только слушать и поддакивать. Ненавидеть тоже могли. Только в душе.

Но что же с ним сейчас произошло? Хоть бы кто-нибудь пришел и прервал это одиночество, наполненное прошлым, бессилием и слабостью.

Он протер тряпкой поверхность стола и посмотрел через дверное окно на заходящее над плоскогорьем Имсэльв солнце. Над плоскогорьем Лоннея, к дьяволу!

Было безнадежно пусто. Он посмотрел в левое окно, выходящее на Спидертон, расположенный на возвышенности. Это было захолустное местечко с целыми километрами сооруженных из жести вахнорских предместий.

Снизу на дорогу вышел какой-то вахнорец в форме работника автозаправочной станции, несший в руках ящик пива. Он пошел в направлении города, даже не оглянувшись. И тут равнодушно скользивший взгляд Вальхара зацепил облако пыли, движущееся вдали по дороге. Автомобиль. Если едет сюда, то через несколько минут проедет мимо его бара. Это первое место на подъезде к городу, где можно остановиться и закусить. Они должны будут тут затормозить. Он достал из-под стойки груду пластмассовых стаканов, снял с них упаковку из фольги, и в тот момент, когда начал укреплять их в автомате с апельсиновым напитком, автомобиль появился напротив окна. Это был видавший виды фермерский пикап с двумя запасными колесами на крыше кабины и стальной решеткой перед капотом. Он медленно свернул на бетонную дорожку. Лязгнули дверцы. Вышли двое мужчин и, обойдя выставленные перед баром столики, вошли в помещение. Оба были людьми. Первый был одет в испачканные брюки и расстегнутую на груди рубаху. Вальхар видел его иногда. Это был Стантер — надзиратель над вахнорцами ближайшей шахты. Он подошел к стойке, облокотился и посмотрел с отвращением на шипящий в масле картофель. Второй вошел позже. Это был элегантный мужчина средних лет. По-видимому, он приехал издалека и одет был гораздо изысканнее, чем жители Спидертона. Он даже передвигался как-то изящнее.

— Наконец-то, — сказал он Стантеру. — С утра не было ничего во рту. Не знаю, что бы я делал в этой пустыне, если бы вы не подвезли.

— А-а, ерунда, — проворчал тот. — Что будете есть? Здесь нет ничего особенного, это жалкая вахнорская лавка.

— Даже не знаю… — сказал пришелец, заглядывая в никелированные кастрюльки, откуда шел пар и где булькали вахнорские блюда ценою в десять центов. К одной кастрюльке от присмотрелся внимательнее.

— Это хевгас?

— Хеэвгаас, — поправил Вальхар, — извините, но раньше произносили «хеэвгаас». Но вы правы, это именно это известное вахнорское блюдо.

— Дайте, пожалуйста, одну порцию.

— Пожалуйста. Тридцать центов.

Поднос, щипцы, упаковка проверенных на стерильность столовых приборов, здесь разорвать, спасибо, пожалуйста, касса, чек, выдвижной ящик, мелочь, сдача. Он бросил монеты между перегородками ящика, вслушиваясь в их обещающий звон. Надзиратель смотрел на приятеля с удивлением и едва скрываемым отвращением.

— Неужели вы будете это есть?

Приезжий отнес поднос к одному из столиков и начал есть.

— Почему же нет? Это очень вкусно. Из рыбы. Может, вы попробуете?

— Большое спасибо! — скривился Стантер. — Эти дикари и так надоедают мне каждый день. Вместе со своими чудачествами. Не хватает еще, чтобы я ел эти тысячелетние гадости. Одни черти знают, как они их готовят. Пусть с ними разбирается правительство. И с их варварскими обычаями.

— Вы, по-видимому, преувеличиваете. Они создали великолепную культуру. Очень интересную. Такую, где обычаи, кушанья, образ жизни, все было очень рационально построено. Это очень интересный народ.

— Вы не знаете вахнорцев так, как я. У меня свое мнение насчет этих дикарей. Для меня — сосиски. Только не трогай их своими руками, грязнуля!

— Да, пожалуйста.

«Глупый, тупой дикарь». Ум с трудом воспринимал оскорбления, они теряли по дороге свое значение. Вальхар вздохнул, взял в руки идеально чистые серебряные щипцы, выловил из воды две сочные, розовые сосиски. Из тюбика потекла горчица, оставляя светло-коричневую змейку на каждой из них. Клубы пара поднимались вверх, всасываемые вентиляцией. Стерильные столовые приборы, свежая булка — щипцами.

— И пиво.

— Мне очень жаль, но у меня нет разрешения на продажу алкоголя. Извините!

— Даже пива?

— Сожалею, но таковы предписания.

— У тебя нет даже бутылки?

— Ни одной.

— Чертов дикарь! — Стантер схватил поднос со стойки и пошел к столику. Через минуту оба усердно жевали.

— Вы археолог? — спросил Стантер.

— Что-то в этом роде, — ответил приезжий. — Почему вы так решили?

— Я подумал, что бы вы могли искать в этой дыре.

— Действительно, меня интересует крепость. Я свернул с дороги к Моонлею, когда испортилась автомашина.

— И как — на этом можно заработать? На этой старой рухляди дикарей?

— Я сейчас вам покажу кое-что. Я везу это в Моонлей. Минутку! — он отложил вилку и вышел. Он вернулся буквально через двадцать секунд, неся плоский черный несессер. Положил его на стол и начал манипулировать шифром замка.

— Здесь находится старое, еще довахнорское, произведение искусства. Это меч, ему, по-видимому, почти пять тысяч лет. Я искал его и нашел с большим трудом. Именно это и есть моя профессия — продажа и покупка таких вещей. Вы спрашивали, можно ли на этом заработать. Музей Астроархеологии в Моонлее предложил мне за него полторы тысячи соль.

Стантер выплюнул только что откушенный кусок сосиски на тарелку и медленно поднял голову. Плохо выбритая длинная челюсть медленно отвисла, как расшатанная крышка мусорного ящика. Глаза у него были круглые, как пуговицы.

— Пол… торы тысячи соль? — прошептал он.

— О, это не самая высокая цена. В прошлом месяце я перевозил шлем и перстень, стоимость которых составила круглым счетом по пять тысяч каждый.

— И вы это перевозите так, в чемодане? Без охраны, без…

— Боже мой, дружище, ведь это не слиток золота. Ну, допустим, ударили бы вы меня по голове и забрали меч. Так вас поймали бы в первом же местечке, где вы с этим появились бы и попытались продать. И ни один скупщик краденого не стал бы с вами связываться. Любая такая вещь внесена в каталог и застрахована. И там записана фамилия владельца. О каждом факте продажи сообщается сразу же и выписывается акт собственности. Этот меч как бы приписан ко мне, пока не перейдет в музей Моонлея.

Впрочем, это очень интересный образец. Например, он излучает красный свет в темноте. Это свечение иногда угасает, иногда усиливается, но неизвестно, чем оно вызвано. Еще, представьте себе, совершенно не ржавеет, а ведь он выкован несколько тысяч лет тому назад. Вообще, у него есть целая масса удивительных особенностей. Физики Музея собираются заняться им всерьез. Кроме того, меч является совершенно уникальным произведением искусства. На лезвии видна надпись, которая не прочитана до сих пор.

Он щелкнул замком с шифром и открыл несессер.

Вальхар чувствовал себя очень странно. Его бил озноб, он не мог совладать с охватившим его ужасным волнением, в голове шумело. Стантер медленно жевал сосиску, уставившись на собеседника, который одним движением вытащил меч на свет божий. Длина его была каких-то полметра, а ширина равнялась ширине ладони. Лезвие излучало розоватый свет. На рукоятке — изображение дракона Сальга, ниже ее обвивали ветви священного дерева Гнерля, которые доходили почти до эфеса. В основание лезвия был вправлен Гальяль — камень земли Изэль. По всей длине лезвия были видны староцельверские заклинания. На две ширины большого пальца руки от эфеса, на острие, находилась единственная зазубрина, которая возникла тогда, когда Гальд-Молот ударил мечом о камень на Серебряной Горе, забирая ее и прилегающие земли в собственное владение. Это был Аэрскел.

Вальхар открыл подвижную часть стойки и вышел из-за нее. Мужчины были погружены в созерцание меча.

— Будьте добры, — обратился Вальхар, — я услышал, что вас интересует. Меня учили такому древнему письму, когда я был ребенком, так, может быть…

— Пошел прочь! — крикнул Стантер. — Зеленокожая скотина!

— Подождите, — успокоил его второй. — Это в самом деле может пригодиться. Они могут быть очень полезными в исследованиях.

— Не верьте этим свиньям, — буркнул Стантер. — Если бы я не знал, что он не может прикоснуться к любому оружию, то, уверен, он стащил бы его у вас при первой же оказии.

Вальхар медленно протянул руку в направлении меча. Она не дрожала. Она была спокойной, как камень, и удивительно сильной. «Осторожно», — подумал с ненавистью о Стантере. Ненависть была холодной и мощной. Одним быстрым движением он схватил холодную рукоятку и поднял меч двумя руками острием к лицу. Стантер открыл широко глаза, полные безграничного удивления. Вальхар ударил его открытой ладонью в грудь. Стантер полетел со стула, широко раскидывая руки, отбросил спиной столик и ударился в жестяную стену. Упал на пол и больше не шевелился. Второй вскочил на ноги и отпрыгнул назад с лицом бледным, как полотно. Выхватил из-под куртки черный револьвер. Вальхар одним движением запястья ударил его концом лезвия в шею. Револьвер со стуком упал на пол. Человек повалился рядом, хватаясь руками за горло.

Вальхар выпрямился. Впервые за сорок лет. Он вышел из бара и поднял меч вверх. Лезвие сверкнуло сильным красным отблеском.

— Ингарет Ассатур! — крикнул он. И во всех домах, доках, шахтах, барах выпрямились тысячи уборщиков, мусорщиков, камердинеров, шахтеров, докеров и барменов, выпрямились и застыли в напряжении и ненависти, смешанные с удивленными, безоружными, захваченными врасплох людьми.

На противоположной стороне улицы какой-то вахнорец, на коленях собиравший разбросанный на земле лом в тележку, вдруг замер в напряжении, а затем выхватил из кучи выщербленный огромный охотничий нож и посмотрел в сторону квартала, выстроенного для людей. Его ладонь мягко взяла рукоятку и сжала ее уверенно, без малейшей дрожи. Солнце уже зашло. Над Виргенгаардом опускался теплый летний вечер.

Пер. с польск.: И. Леф, Г. Пальцев

Джеймс Баллард

Сад времени

Ближе к вечеру, когда обширная тень виллы Палладин[1] заполнила террасу, каунт[2] Аксель покинул библиотеку и по широким ступеням лестницы в стиле рококо спустился к цветам времени. Высокая величественная фигура в черном бархатном камзоле; борода делает его похожим на Георга Пятого, под ней блестит золотая заколка для галстука, рука в белой перчатке крепко сжимает трость, — он созерцал прелестные кристальные цветы без всяких эмоций, вслушиваясь невольно в звучание клавикордов. Его жена играла в музыкальной комнате рондо Моцарта, и эхо мелодии вибрировало в полупрозрачных лепестках.

Сад начинался у террасы, простирался почти на две сотни ярдов и обрывался у миниатюрного озерца, рассекаемого на две части белым мостом. На противоположном берегу виден был стройный павильон. Аксель в своих прогулках редко добирался до озера — большинство цветов времени росло близко к террасе, в маленькой рощице, упрятанной в тени высокой стены, окружавшей поместье. С террасы он мог смотреть вовне, на лежащую за стеной равнину обширное, открытое пространство вспученной земли, уходящее гигантскими волнами до самого горизонта, у которого равнина слегка поднималась вверх перед тем, как окончательно скрыться из виду. Равнина окружала дом со всех сторон, ее унылая, однообразная пустота подчеркивала уединенность и притягательное великолепие виллы. Здесь, в саду, воздух казался светлее, а солнце теплее, тогда как равнина была всегда тусклой и чуждой.

Как обычно, перед началом вечерней прогулки Каунт Аксель какое-то время вглядывался в пространство у линии горизонта, где приподнятый край равнины был ярко освещен исчезающим солнцем, словно отдаленная театральная сцена. Под звуки грациозно перезванивающей мелодии Моцарта, выплывавшей из-под нежных рук его жены, Аксель смотрел, как из-за горизонта медленно выдвигаются вперед передовые части огромной армии. На первый взгляд казалось, что длинные ряды шли упорядоченным строем, но при внимательном рассмотрении армия, подобно неясным деталям пейзажей Гойи, распадалась на отдельных людей, и становилось ясно, что это просто сброд. Там были и мужчины, и женщины, кое-где попадались солдаты в оборванных мундирах. Все это скопище выдавливалось из-за горизонта на равнину сплошным, неудержимым валом. Некоторые, с грубыми хомутами на шеях, волокли за собой тяжелые грузы, другие надрывно толкали громоздкие деревянные повозки — их руки перекрещивались на спицах медленно ворочающихся колес, иные тащились сами по себе, но все равно неудержимо двигались в одном направлении, и согнутые их спины были освещены заходящим солнцем.

Наступающая масса находилась почти на границе видимости, однако Аксель, глядевший невозмутимо, но зорко, отметил, что она заметно приблизилась. Авангард этих несметных полчищ просматривался уже ниже горизонта. Под конец, когда дневной свет начал исчезать, передняя кромка сплошного людского моря достигла гребня первого вала ниже линии горизонта. Аксель сошел с террасы и оказался среди цветов времени.

Цветы достигали высоты около шести футов, их стройные, как бы отлитые из стекла стебли венчались дюжиной листьев, некогда прозрачные мутовки застыли, пронизанные окаменевшими прожилками.

На верхушке каждого стебля распускался цветок времени, размером с хрустальный бокал. Непрозрачные внешние лепестки заключали в себе кристаллическую сердцевину цветка. Бриллиантовое сверкание цветов играло тысячами оттенков, кристаллы, казалось, впитали в себя из воздуха свет и живую подвижность. Когда вечерний ветерок слегка раскачивал цветы, их стебли вспыхивали, как огненные дротики.

На многих стеблях цветов уже не было, но Аксель внимательно осмотрел все, отмечая среди них подающие надежду на появление новых бутонов. Под конец он выбрал большой цветок, растущий близ стены, и, сняв перчатку, сорвал его сильными пальцами.

Пока он возвращался на террасу, цветок в его ладони начал искриться и таять — свет, заточенный в сердцевине, вырывался на свободу. Постепенно кристалл растворился, только внешние лепестки остались нетронутыми, и воздух вокруг Акселя стал ярким и живительным, заряженным быстрыми лучиками, которые вспыхивали и уносились прочь, пронзая предзакатную мглу. Странная перемена мгновенно преобразила вечер, неуловимо изменив структуру пространства-времени. Темный налет веков сошел с портика здания, и портик сиял необычайной белизной, как будто его кто-то внезапно вспомнил во сне. Подняв голову, Аксель снова пристально вглядывался в пространство за стеной. Только самая дальняя кромка пустоши была залита солнцем, а огромные полчища, которые перед этим прошли почти четверть пути через равнину, теперь отступили за горизонт, все скопище было внезапно отброшено назад во времени, и казалось, что это уже навсегда.

Цветок в руке Акселя сжался до размеров стеклянного наперстка, лепестки его судорожно корчились и съеживались вокруг исчезающего ядра. Слабые искорки мерцали и угасали в сердцевине. Аксель чувствовал, что цветок тает в его руке, как ледяная капелька росы.

Сумерки опустились на здание, длинными тенями протянулись через равнину. Горизонт слился с небом. Клавикорды молчали, и цветы времени, не вибрируя больше в такт музыке, стояли неподвижным, окаменелым лесом.

Несколько минут Аксель смотрел на них, пересчитывая оставшиеся цветы, потом обернулся и приветствовал жену, шедшую к нему по террасе. Ее парчовое вечернее платье шелестело по украшенным орнаментом плитам.

— Прекрасный вечер, Аксель.

Она произнесла это с чувством, как будто благодарила мужа за обширную замысловатую тень на газонах и за чудесную вечернюю свежесть. Ее тонкое лицо было спокойно, ее волосы, зачесанные назад и перехваченные ювелирной работы заколкой, были тронуты серебром. Она носила платья с глубоким декольте, открывавшим длинную, стройную шею и высокий подбородок. Аксель глядел на нее с влюбленной гордостью. Он подал ей руку, и они вместе спустились по ступеням в сад.

— Один из самых длинных вечеров за лето, — согласился Аксель и добавил: — Я сорвал отличный цветок, дорогая моя, настоящее сокровище. Если нам повезет, его хватит на несколько дней. — Он невольно нахмурился и бросил взгляд на стену. — Каждый раз они все ближе и ближе.

Жена ободряюще улыбнулась и крепче сжала его руку.

Оба они знали, что сад времени умирает.

Спустя три вечера, как он примерно и рассчитывал (хотя все же раньше срока, на который он втайне надеялся), каунт Аксель сорвал еще один цветок в саду времени.

Перед этим, как всегда, он смотрел через стену и видел, что приближающиеся орды заполнили дальнюю половину равнины, разлившись от горизонта сплошной монолитной массой. Ему показалось даже, что он слышит низкие отрывистые звуки голосов, долетающих сквозь пустое пространство, зловещий, мрачный ропот, перемежающийся воплями и угрожающими криками, но он быстро внушил себе, что все это лишь плод разыгравшегося воображения. К счастью, его жена сидела за клавикордами, и богатый контрапунктами узор баховской фуги легкими каскадами проносился над террасой, заглушая все другие звуки.

Равнина между домом и горизонтом была поделена на четыре огромных вала, гребень каждого из них был ясно видим в косых лучах солнца. Аксель в свое время дал себе обещание никогда их не пересчитывать, но число было слишком мало, чтобы остаться неведомым, особенно когда оно столь очевидно отмечало продвижение наступающей армии.

В этот вечер передовые ряды прошли первый гребень и были уже достаточно близко ко второму. Основная масса этого исполинского скопища поджимала сзади, скрывая под собою гребень, а еще более гигантские полчища возникали из-за горизонта. Обведя глазами пространство, Аксель смог наглядно убедиться в несметной численности армии. То, что он поначалу принял за основную силу, было на самом деле небольшим авангардом, одним легионом из тьмы подобных ему, пересекающих равнину. Настоящая армия еще даже не появилась, но Аксель, оценив площадь, покрытую людским морем, решил, что когда она наконец займет равнину, то покроет каждый квадратный фут поверхности.

Аксель разыскивал глазами какие-либо экипажи или машины, но все было как всегда аморфно и нескоординировано. Не было ни знамен, ни флагов, ни хоругвей, ни копьеносцев.

Внезапно, как раз перед тем, как Аксель повернул назад, передние ряды скопища показались на вершине второго гребня, и толпа хлынула на равнину. Аксель был поражен расстоянием, которое она покрыла за невероятно короткое время, пока находилась вне поля зрения. Теперь фигуры были ясно различимы и увеличились вдвое.

Аксель быстро спустился с террасы, выбрал в саду цветок и сорвал его. Когда цветок излучил весь накопленный свет, он вернулся на террасу. Сжавшийся цветок на его ладони походил на ледяную жемчужину. Он посмотрел на равнину и с облегчением увидел, что армия снова очутилась у горизонта. Затем он сообразил, что горизонт был гораздо ближе, чем раньше, и то, что он принял за горизонт, было на самом деле самым дальним гребнем.

Когда он присоединился к каунтессе во время традиционной вечерней прогулки, то ничего ей не сказал, но она разглядела его тревогу, скрытую под маской напускной беззаботности, и делала всевозможное, чтобы ее рассеять.

Сходя по ступеням, она указала на сад времени.

— Какой чудесный вид, Аксель. Здесь все еще так много цветов.

Аксель кивнул, внутренне горько усмехаясь этой попытке жены ободрить его. Этим «все еще» она выдала свое собственное бессознательное предчувствие конца. Из многих сотен цветов, растущих некогда в саду, оставалось фактически около дюжины, причем большинство из них были еще бутонами — только три или четыре расцвели полностью. По пути к озеру, рассеянно вслушиваясь в шуршание платья каунтессы по прохладной траве, он пытался решить — сорвать ли сначала большие цветы или приберечь их на конец. Логично было бы дать маленьким цветам дополнительное время на рост и созревание. Однако он подумал, что это не имеет особого значения. Сад скоро умрет, а меньшим цветам, чтобы накопить достаточно энергии во временны́х кристаллах, все равно потребуется гораздо больше времени, чем он может дать. За всю свою жизнь он ни разу не получил хотя бы малейшего доказательства, что цветы растут. Большие всегда были зрелыми, а среди бутонов не замечалось даже малейшего признака развития.

Проходя мостом, они с женой смотрели вниз на свои отражения в спокойной черной воде. Защищенный с одной стороны павильоном, а с другой — высокой садовой оградой, Аксель почувствовал себя спокойно и уверенно.

— Аксель, — сказала его жена с внезапной серьезностью, — перед тем, как сад умрет… можно, я сорву последний цветок?

Поняв ее просьбу, он медленно кивнул.

В последующие вечера он срывал оставшиеся цветы один за другим, оставив одинокий маленький бутон, росший чуть пониже террасы, для жены. Он рвал цветы беспорядочно, не пытаясь как-то распределять или рассчитывать, срывая, если было нужно, по два-три маленьких бутона за раз. Надвигающаяся орда достигала уже второго и третьего гребней — исполинское человеческое скопище, запятнавшее горизонт. С террасы Аксель мог ясно видеть растянувшиеся ковыляющие шеренги, втягивающиеся в пустое пространство по направлению к последнему гребню. Временами до него долетал звук голосов, гневные выкрики и щелканье бичей. Деревянные повозки переваливались с боку на бок на своих вихляющих колесах, возницы с трудом управляли их движением. Насколько понимал Аксель, никто в толпе не сознавал направления всеобщего движения. Просто каждый слепо тащился вперед, ориентируясь на пятки впереди идущего; этот совокупный компас был единственным, что объединяло весь этот сброд.

Хоть это было и бессмысленно, но Аксель надеялся, что главные силы, находящиеся далеко за горизонтом, может быть, обойдут виллу стороной, и что если протянуть время, то постепенно все полчища сменят направление движения, обогнут виллу и схлынут с равнины, как отступающий прилив.

В последний вечер, когда он сорвал цветок времени, сброд из передних шеренг уже карабкался на третий гребень. Поджидая каунтессу, Аксель глядел на оставшиеся два цветка — два небольших бутона, которые подарят им на следующий вечер несколько минут. Стеклянные стволы мертвых цветов выглядели по-прежнему крепко, но сад уже потерял свое цветение.

Все следующее утро Аксель провел в библиотеке, запечатывая самые ценные манускрипты в застекленные шкафы, стоящие между галереями.

К вечеру, когда солнце садилось за домом, оба были усталые и в пыли. За весь день они не сказали друг другу ни слова. Лишь когда жена направилась к музыкальной комнате, Аксель остановил ее.

— Сегодня вечером мы сорвем цветы вместе, дорогая, — сказал он ровным голосом, — по одному на каждого.

Он бросил короткий, но внимательный взгляд на стену. Они уже могли слышать не далее чем в полумиле от себя грозный, угрюмый рев оборванной армии, звон и щелканье бичей: кольцо вокруг виллы сжималось.

Аксель быстро сорвал свой цветок — бутончик, похожий на мелкий сапфир. Как только он мягко замерцал, шум, долетавший извне, мгновенно затих, затем снова начал набирать силу.

Стараясь не замечать его, Аксель разглядывал виллу, взор его остановился на шести колоннах портика, скользнул по лужайке. Аксель пристально смотрел на серебряную чашу озера, отражающую последний свет уходящего дня, на пробегающие меж высоких стволов тени. Он медлил отвести взгляд от моста, на котором так много лет проводили они с женой прекрасные летние вечера…

— Аксель!

Рев приблизившейся к стене орды сотрясал воздух. Тысячи голосов завывали на расстоянии каких-либо двадцати-тридцати ярдов. Через стену перелетел камень и упал между цветов времени, сломав несколько хрупких стеблей. Каунтесса бежала к Акселю, а вся стена уже трещала под мощными ударами. Тяжелая плита, вращаясь и своем рассекая воздух, пронеслась над их головами и высадила одно из окон в музыкальной части дома.

— Аксель!

Он обнял ее и поправил сбившийся шелковый галстук.

— Быстро, дорогая моя! Последний цветок!

Они спустились по ступеням и прошли в сад. Сжимая стебель тонкими пальцами, она аккуратно сорвала цветок и держала его, сложив ладони чашечкой.