Помоги проекту - поделись книгой:
И ведь разбирались: по-честному, к обоюдному и часто всеобщему согласию, так что дыхание вдруг пресекалось на самой высокой ноте счастья и любил ты в этот миг всех до единого, даже зловредного Ваську из углового подъезда.
И как тут не пройтись гоголем по родному двору да не махнуть рукой: «Эх!..»
Давным-давно сгорел тополиный пух детства, и хоть летит он в мае-июне по-прежнему и по-прежнему забивает носы всем встречным-поперечным, но то ли пух уже не тот, то ли чихают уже по-другому, – правила меняются всё чаще и чаще, да и игры уже не те – взрослые.
Взрослые игры
С незапамятных времен разные народы, пытаясь обустроить свою тяжелую жизнь, обращались к богам и сильным мира сего – племенным вождям. Нужна была защита от стихии природы, диких зверей, свирепых дикарей-соседей, нужно было выстраивать отношения внутри рода и семьи, нужно было понять, что хорошо, что – плохо, что Добро, а что – Зло.
Представления о Добре и Зле разнились: для одних убийство соседа и грабеж – доблесть, для других – преступление. Гениальный немецкий философ Иммануил Кант объяснял это так:
«Человек стремится к согласию; но природа лучше знает, в чем нуждается его род и что для него необходимо. Она хочет раздора. Он хочет уюта и удовольствия. Природа же, напротив, хочет того, чтобы он оставил небрежное и бездеятельное существование и предался бы напряженному, тяжкому труду для того, чтобы найти средства при помощи разума преодолеть эту ступень».
Вот до сих пор и преодолевает, стоя на одной ноге и занеся другую. Постоит-постоит в нерешительности – затечет нога, занемеет – опустит.
Первобытному равенству были чужды зло и порок, цивилизация принесла с собой не только блага, но и испорченность нравов и всякого рода бедствия. Цель общественного развития, по Канту, – идеальное правовое государство, невозможное без нравственного закона, а право – известный минимум нравственности, система конкретных указаний, как человек должен поступать в том или ином случае. Первая и по сути последняя, лучшая система ценностных координат – запретов – это известные Заповеди.
«Христос не основал никакой церкви, не устанавливал никакого государства, не дал никакого правительства, ни внешнего авторитета, но он старался написать закон бога в сердцах людей с тем, чтобы сделать их самоуправляющимися».[4]
Люди искали Бога, а нашли Конституцию.
Право предоставляет человеку формальную свободу действия и одновременно ограничивает сферу его свободы в интересах свободы всех.
В интересах свободы всех… Во дворе твоего детства иногда, пусть не всегда бескровно, это, кажется, удавалось? Но разговор уже не о мальчишеской правде, «прирожденном праве всякого разумного существа», а о праве приобретенном, полученном в результате общения с другими людьми; оно состоит в праве частной собственности.
О, сколько раз кидался ты с кулаками на обидчика, посмевшего без спроса сесть на твой велосипед, взять новенький, так приятно поскрипывающий – только вчера из магазина! – мяч, сколько было пролито слез, когда не находил ты в потайном месте «секретика» под бутылочным стеклышком, мотка чудесной медной проволоки, латунной длиннейшей трубки или приготовленной с вечера удочки – кто-то (узнать бы, кто!) украл, умыкнул, унес, стащил, стянул, стырил, слямзил, сбондил, свистнул – посягнул на святыню, в общем. Именно тогда, как заклинание, шептал ты, всхлипывая и размазывая самые едкие и горькие слезы – слезы обиды: «око за око», «смерть за смерть», цитируя древнее jus talions[5] . Именно тогда, сам не понимая и не догадываясь даже, задумался ты в первый раз о правовом государстве, при котором «каждый уверен в охране своей собственности против всяких насилий».
Государство – опять-таки исторически так сложилось – образуется путем перехода людей из естественного состояния в состояние гражданское. Для защиты прав и в особенности права частной собственности оно образуется: нужно же князю, маркграфу, королю, хану, эмиру, халифу, шаху, царю закрепить за собою землю, леса, воды, пастбища; нужно объяснить подданным, что они – подданные, что это всерьез и надолго, возможно, навсегда; нужно снабдить их выгодными (прежде всего для правителя) законами.
Государство – политический и административный аппарат, исторически созидаемый обществом. Определить, что такое «страна», сложнее, потому что страна представляет собой территориальную и социальную общность, не только исторически складывающуюся, но и исторически признаваемую всеми. Должно пройти время, чтобы сами жители страны и соседи воспринимали ее в этом качестве, то есть привыкли к тому, что такая страна существует. «Страна» во многом историко-географическое, нежели политическое понятие (об этом можно прочитать в книге «ТетушкаГеография», выходившей в этой же серии чуть раньше).
Территории страны и государства могут не совпадать. Например, Германия как страна в XVIII – первой половине XIX вв. ни у кого не вызывала сомнения, а на этой территории существовали десятки германских государств. Англия воспринималась в то время не только как государство, но и как страна (Уэльс и Шотландию можно рассматривать в качестве областей страны). Одно государство может состоять из нескольких стран, а одна страна – из нескольких государств.
Не редки в истории личные унии, когда две страны объединялись особой одного монарха. Так, в личной унии до середины XVI века были Польша и Литва, до начала XX века – Швеция и Норвегия. Норвежцы добивались полного суверенитета, то есть восстановления норвежской династии, что, в конце концов, и произошло. В гораздо более позднее время в единое государство вошли Сирия и Египет, правда, ненадолго, и объединение это носило военно-политический характер.
Как исторически менялась ситуация в нашей стране?
Домонгольская Русь была конфедерацией княжеств, а не единым государством (государством в то время было каждое княжество). Но это была страна, и как страну ее воспринимали соседи. К концу XV века в результате укрупнения территорий Россия состояла уже из двух государств – Великого княжества Владимирского и Московского и Великого княжества Литовского и Русского, и это понимало всё население. Социально-политическая психология изменилась, и создание единой России стало общенародной задачей.
В ходе революции Россия подверглась расчленению и одно время принадлежала нескольким государствам. Все они были не историческими и странами не являлись. Советский Союз – не страна, а государство, существовавшее на территории исторической России.
Искусственно образованное государство может стать страной, но для этого обычно требуются многие десятилетия, а чаще – века. Существует, например, государство Украина, с которым государство Российская Федерация вправе заключать договоры и устанавливать дипломатические отношения, но нет такой страны (Украина), так как само ее название, вероятно, означает «Окраина России».
«Государство» и «страна» часто, но не всегда совпадают территориально: одно государство может объединять территории нескольких стран, а одна страна – делиться на территории нескольких государств.
Политическая ситуация от века к веку меняется. Понадобилось очень и очень много времени, чтобы появилась мысль о разделении не только земли, но и власти – на законодательную, исполнительную и судебную. Общество должно было до этого дорасти, как мальчишка с рогаткой – до аттестата зрелости. Некоторым народам и государствам это удавалось, некоторым – нет. Так, в соседнем Китае на протяжении пяти тысяч лет удавалось накапливать и сохранять лучшее, передавать потомкам буквально с молоком матери национальные представления о Человеке и Доме, Семье и Народе, Государстве и Законе. Давным-давно выстроили они свой Дом, свою Поднебесную. Великие империи рушились, великие армии пропадали в песках времен, великие армады уходили на дно, а Китай, как бы ни было трудно, стоял. Может быть, потому что во все времена играл по одним правилам?
Слова национального гимна говорят о многом.
Наша государственность впятеро моложе – двенадцатилетнего мальчишку, с любопытством посматривающего по сторонам, вряд ли заинтересует пожилой человек лет шестидесяти, если, конечно, не подарит велосипед.
Изобретая велосипед
Вспомни свои велосипедные прогулки, читатель, когда ты летишь и всё летит: дома, сады, кривоногие пешеходы, праворульные кибитки; летят деревья, кусты акаций и сирени; прицепится вдруг нахальная собачонка да отпадет, покатится шариком по спуску за тобой вслед – куда там – ты уж за дальним поворотом.
Казалось бы, нехитрый дорожный снаряд – велосипед, – а поди ж ты! – не у Семеныча в колясочной мастерской на соседней улице склепан – с Формозы, сиречь Тайваня, доставлен, а то и немцем снаряжен-излажен. Какие на двухколесном чуде штучки! – всё, что только можешь вообразить, и какие в голове не укладываются, тоже есть: цепочки, пружинки, шестеренки в четыре ряда, стеклышки блестящие, матовые и зеркальные, и такие с выворотом, и этакие без выворота, и медные с гаечками, и стальные без гаечек. Эх, не умеют ярославцы да нижегородцы в наших палестинах так колесницу снарядить, чтоб человек человеком себя почувствовал!
То ли дело! Садишься удобно, штучки разные крутишь – под себя настраиваешь и едешь без устали. А как же! – на то и механизмы от Shimano, чтоб силу не расходовать.
Да, много есть сейчас удобных механизмов и аппаратов, облегчают они жизнь. Как велосипед, например: переключил передачу, крутишь педали быстро-быстро, без усилия.
Только вот горку придется обогнуть-объехать. Лень на педали налечь.
И с законами то же: хорошие и нужные, правильные и справедливые станут такими, если к ним усилие приложить, впустить-пригласить в душу свою. Без этого только количество увеличивается – что передач да звездочек на заднем колесе, что законов и постановлений по телевизору.
– На твоем велике есть задняя амортизация? А передняя?
– Конечно, есть.
– А передач сколько?
– Двадцать девять.
– Да-а, неплохо.
Изобретаем и изобретаем, придумываем и придумываем, а всё велосипед получается…
Появятся три десятка новых каналов на TV, появятся новые приспособления, облегчающие жизнь, появятся и новые законы, обслуживающие эти «облегчения». По́лно, так и до закабаления недалеко. Механизмами.
Мы не рабы
В рабовладельческую эпоху – в 1792–1750 гг. до нашей эры – появился в Вавилоне свод законов царя Хаммурапи. Он провозгласил, что боги передали ему царство, «чтобы сильный не притеснял слабого». Все цари древности так или иначе повторяли эту формулу, пытались, как и Хаммурапи, закрепить общественный строй государства, господствующей силой в котором должны были стать мелкие и средние рабовладельцы. Власть держалась на силе, по праву сильного всё и вершилось. Во времена правления Хаммурапи частная собственность достигла полного развития. В Вавилоне существовали различные виды земельной собственности: были земли царские, храмовые, общинные, частные. И царским, и храмовым хозяйством управлял царь, это был важнейший источник дохода. Царская земля раздавалась в пользование издольщикам[6]. Развитие частной собственности на землю вело к сокращению общинных земель, упадку общины. Земли свободно могли продаваться, сдаваться в аренду, передаваться по наследству. Особый правовой режим существовал в отношении имущества воинов, которые, в свою очередь, обеспечивали защиту собственности царя.
Законодательство, определяющее отношения между хозяином земли и арендатором, способствовало развитию хозяйства. Уже тогда существовали различные виды имущественного найма: помещения, домашних животных, кораблей, повозок, рабов. Законы устанавливали не только плату за наем вещей, но и ответственность в случае потери или гибели нанятого имущества. Широко был распространен договор личного найма: можно было нанять крестьянина, врача, ветеринара, строителей. Законы определяли порядок оплаты труда этих людей, а также ответственность за результаты труда (например, кормщика в случае порчи товара на судне или врача в случае смерти больного). В условиях частной собственности большое развитие получил договор купли-продажи. Продажа наиболее ценного имущества (земли, построек, рабов, скота) осуществлялась в письменной форме (на глиняных табличках) при свидетелях. Продавцом мог быть только собственник. Ответственность нес тот, кто причинит смерть рабу (хозяину следовало отдать раба за раба).
Брак был действительным только при наличии письменного договора, заключенного между будущим мужем и отцом невесты. Семейные отношения строились на главенстве мужа. Жена за неверность подвергалась суровому наказанию, но замужняя женщина могла иметь свое имущество, сохраняла право на приданое, имела возможность развода, могла наследовать после мужа вместе с детьми. Отец мог продать детей как заложников за долги, а за злословие на родителей – отрезать язык. Тем не менее закон ограничивал эту власть.
Были названы три вида преступлений: против личности, имущественные и против семьи. Виновного постигала та же участь, что и потерпевшего, да-да – «око за око»…
И как тут опять не вспомнить детство, читатель?!
Когда приятель, может, вовсе не имея преступных намерений, из шалости отрывал пуговицу на твоем пальтишке, не до´лжно ли было немедленно осуществиться возмездию, чтобы пуговица обидчика, зажатая в твоем праведном кулаке, сию минуту превратилась в лавровый листик, которым победителю можно приправить и материнский супчик, а потом, облизывая ложку, с чувством неизъяснимого восторга вспоминать вырванную с мясом дырчатую оливку? Когда в пылу борьбы пихнул тебя клюшкой всё тот же оставшийся без пуговицы, а теперь и без шайбы приятель, не пихал ли и ты его в ответ, норовя попасть в самое больное место, чтобы неповадно ему, сопатому, было?..
Основными видами наказаний в Вавилоне были смертная казнь через сожжение, утопление. Могли посадить на кол, отрубить руки, отрезать пальцы, язык – прелесть что такое! – воскликнул бы сочинитель «Молота Ведьм»[7] в гораздо более позднее время.
А еще устанавливались штрафы, преступника можно было изгнать. Процесс был одинаков как по уголовным, так и по гражданским делам. Дело начиналось с заявления потерпевшей стороны. В качестве доказательств использовались свидетельские показания, клятвы, ордалии [8] (испытание водой, например). Нормы процессуального права требовали от судей лично «исследовать дело». Судья не мог изменить свое решение. Если он это делал, то платил штраф в двенадцатикратном размере от суммы иска и лишался своего места без права судить когда-либо.
Встречались ли тебе, читатель, такие судьи, которые никогда ни за какие коврижки с припеком не изменяли свои решения? Или сдобная пышная булочка с восхитительным изюмом, щедро посыпанная маком, густо политая сгущенкой уводила их с пути добродетели в подворотню, где и поедалась она со слезами восторга и такими слюнками, что самому, бывало, смерть как хотелось попробовать кусочек? Какой-нибудь дворовой авторитетный пацан не поддавался ли искушению и не шел ли против истины, уловив пунцовым своим оттопыренным ухом сладкие угодливые пришепетывания-обещания? Не вспоминал ли ты, досадливо морщась, пословицы, доставшиеся от многочисленной твоей родни: от дедушки Павла из Рязани, дедушки Петра из Костромы, тетушки Варвары из, допустим, Вологды: «Торгуй правдою, больше барыша будет», «За правду плати, и за неправду плати», «У всякого Павла своя правда», «За правду не судись: скинь шапку да поклонись», «Царю правда лучший слуга», «Правда к Петру и Павлу ушла, кривда по земле пошла», «Варвара мне тетка, а правда сестра»? И не сожалел ли о том, что нет у тебя сестренки, стало быть, некому тебе модные брюки-клеш сшить (у тебя заклепки на них полгода как лежат – выменял) да на рубашку лейбл (самый что ни на есть хипповый) нашить?
Как мучительно, как долго шел ты к постижению истин, о которых ни слова не написано в учебниках, истин природных, наглядность которых опровергали сонмы мудрецов, тех истин, с которыми сталкивался ты в каждом дворе, на каждой мощеной и немощеной улице, на каждом углу круглой, как ее ни крути, Земли.
Как тяжела была мысль о тотальной, чудовищной несправедливости по отношению к тебе, к твоим надеждам, стремлениям и упованиям и как угнетала, прибивая градом злой реальности в пыль обращенную мечту, мысль об отсутствии за пределами то ли трех, то ли шести твоих лет цельности, всеобщего братства и честности!
«Правда – истина во благе, справедливость, неподкупность, законность, безгрешность, полное согласие слова и дела».[10]
Искали и ищут правду все, всегда и везде. Хотелось, ох как хотелось найти одну на всех, на все времена. И вроде бы находили… как находят щепки зацепки-ориентиры в мартовском кипучем ручье. Находили и успокаивались. До следующей разнузданной струи.
Много их, правд, то есть сборников законов и уставов в разное время и у разных народов было. Были многочисленные германские, была и «Русская Правда».
Правда предков
Первый дошедший до нас письменный памятник права – «Русская Правда» Ярослава Мудрого (XI век). Это был судебник, гражданский и уголовный кодекс того времени. Он не предполагался в качестве неизменяемого и дважды дополнялся – сначала Ярославичами, сыновьями и преемниками Ярослава, а потом, в 1113 году, князем Владимиром Мономахом. «Русская правда» представляла собой запись славянского обычного права, основанного на обычае, и не испытала влияния римского и византийского права (об этом писал известнейший историк XIX века В.О. Ключевский).
«Доносчику – первый кнут!» – может, и не слышал ты этого в детстве от умудренных долгими трудными годами стариков (тогда мы смотрели снизу, и все казались стариками), но почему-то презирал ябед и стукачей и устраивал с друзьями им «темную», колотя по чём и чем попало, и не было в мире такой силы и такого слова увещевания, что смогли бы остановить тебя, заставить опустить смиренно глаза долу, посыпать неразумную голову пеплом и устыдиться содеянного. «Не в силе Бог, но в правде», – добавляли старики, и ты, чувствуя полновесность юбилейного неразменного рубля, соглашался, как будто твои это слова, и не из внутреннего кармана, а из сердца твоего вынутые.
Вот некоторые законы-уставы «Русской Правды», применявшиеся при рассмотрении уголовных преступлений:
1. Убьет муж мужа, то мстит брат за брата, или сын за отца, или сын брата, или сын сестры; если не будет никто мстить, то 40 гривен [11] за убитого.
2. Если кто будет избит до крови или до синяков, то ему не надо искать свидетеля, если же не будет на нем никаких следов (побоев), то пусть приведет свидетеля, а если он не может (привести свидетеля), то делу конец. Если (потерпевший) не может отомстить за себя, то пусть возьмет с виновного за обиду 3 гривны, и плату лекарю.
3. Если кто кого-либо ударит палкой, жердью, ладонью, чашей, рогом или тылом оружия, платить 12 гривен. Если потерпевший не настигнет того (обидчика), то платить, и этим дело кончается.
4. Если ударит мечом, не вынув его из ножен, или рукоятью меча, то 12 гривен за обиду.
5. Если же ударит по руке, и отпадет рука, или отсохнет, то 40 гривен, а если (ударит по ноге), а нога останется цела, но начнет хромать, то мстят дети (потерпевшего).
6. Если кто отсечет какой-либо палец, то платит 3 гривны за обиду.
7. А за усы 12 гривен, за бороду 12 гривен.
8. Если кто вынет меч, а не ударит, то тот платит гривну.
9. Если пихнет муж мужа от себя или к себе – 3 гривны, – если на суд приведет свидетелей. А если это будет варяг или колбяг [12], то идет к присяге.
10. Если холоп бежит и скроется у варяга или у колбяга, а они его в течение трех дней не выведут, а обнаружат на третий день, то господину отобрать своего холопа, а 3 гривны за обиду.
11. Если кто поедет на чужом коне без спросу, то уплатить 3 гривны.
12. Если кто возьмет чужого коня, оружие или одежду, а владелец опознает пропавшее в своей общине, то ему взять свое, а 3 гривны за обиду.
13. Если кто опознает у кого-либо (свою пропавшую вещь), то ее не берет, не говори ему – это мое, но скажи ему так: пойди на свод, где ты ее взял. Если тот не пойдет, то пусть (представит) поручителя в течение 5 дней.
14. Если кто будет взыскивать с другого деньги, а тот станет отказываться, то идти ему на суд 12 человек. И если он, обманывая, не отдавал, то истцу можно (взять) свои деньги, а за обиду 3 гривны.
15. Если кто, опознав холопа, захочет его взять, то господину холопа вести к тому, у кого холоп был куплен, а тот пусть ведет к другому продавцу, и когда дойдет до третьего, то скажи третьему: отдай мне своего холопа, а ты ищи своих денег при свидетеле.
16. Если холоп ударит свободного мужа и убежит в хоромы своего господина и тот начнет его не выдавать, то холопа взять – и господин платит за него 12 гривен, а затем, где холопа застанет тот ударенный человек, пусть бьет его.
17. А если кто сломает копье, щит или испортит одежду, и испортивший захочет удержать у себя, то взять с него деньгами; а если тот, кто испортил, начнет настаивать (на возвращении испорченной вещи), платить деньгами, сколько стоит вещь…
Понятно, что «Русская Правда» отражала и фиксировала реальную жизнь ХI – ХII веков, но присмотришься – увидишь много знакомого по современности…
Было на Руси и церковное законодательство, извлечения из византийского, включавшее не только нормы, регламентирующие положение служителей церкви, но и нормы, регулирующие положение семьи, наследование (семейное право тогда находилось в юрисдикции христианского епископа).
Одновременно был переведен Закон градский – византийская «Книга эпарха» (эпарх – градоправитель Константинополя).
Нормы церковно-семейного права и Закон градский, составившие книгу «Мерило праведное», вместе с «Русской Правдой» с начала XII века оказались в положении неизменяемых законов, т. е. в некотором смысле играли роль конституции. И так продолжалось почти четыре века, в течение которых законодательствовать в пределах всей Владимирской Руси стало некому, хотя различные земли свои грамоты издавали (была составлена Новгородская судная грамота, Псковская судная грамота, некоторые князья издавали отдельные небольшие уставы). В это время связи между землями совсем ослабли. Наступил период глубочайшей раздробленности, вызванный вторжениями как с Запада, так и с Востока (с одной стороны немцев, венгров, поляков, с другой – Орды).
Следующим общерусским кодексом стал Судебник Ивана III (основателя единой Российской державы), который был издан в 1497 году. По сути дела, этим Судебником и закончилось создание исторической России. Но и при его подготовке «Русскую Правду» вместе с «Мерилом праведным» законодатели рассматривали как некий источник правоспособности. Эти законы уже никто не считал себя вправе изменять или дополнять. Такое же отношение к ним сохранилось при подготовке исправленного судебника, названного Судебником Ивана IV (1550 год), и «Утвержденной грамоты» Земского собора 1613 года.
Власть династии Романовых была признана легитимной, то есть законной. Документ закладывал представление о русском государстве как об империи – монархическом государстве во главе с самодержавным, не ограниченным никакой земной властью царем. Укрепление власти Романовых и российской государственности, развитие России как правового государства происходило при сыне Михаила Федоровича (первого Романова) – Алексее, прозванном Тишайшим. Одной из важнейших реформ эпохи стало Соборное Уложение 1649 года, в составлении которого царь принял самое непосредственное участие.
Самыми важными из новых законоположений можно назвать следующие:
1) духовенство было лишено права впредь приобретать себе земли, потеряло некоторые судебные льготы;
2) бояре и духовенство потеряли право селить около городов, в слободах, своих крестьян и холопов и принимать к себе закладчиков[13];
3) посадские общины получили право возвращать всех ушедших от них закладчиков и удалять из посадов всех не принадлежащих к общинам людей;
4) дворяне получили право искать своих беглых крестьян без «урочных лет»;
5) купцы добились запрета на торговлю иноземцев внутри Московского государства. Исключением был Архангельск.
Можно заметить, что все постановления Уложения сделаны в пользу служилых людей (дворян) и посадских (горожан), а высшая аристократия – бояре и духовенство – были лишены некоторых льгот: царь делал ставку на служилых людей. Боярская Дума потеряла свое значение: царь привлекал к правлению способных, а не родовитых людей. Опорой государя стала бюрократия. Госаппарат вырос за 50 лет (1640–1690 гг.) в три раза. Появились административные органы – приказы: Стрелецкий, Казачий, Рейтарский, Хлебный, Монастырский, Счетных дел, Литовский, Приказ тайных дел.
Москва XVII века не только добилась большого приращения территории, но посредством законченного развития самодержавия, полного установления крепостничества и кодификации [14] 1648 года определила на очень долгое время дальнейший путь развития России. Медленно, но верно развивалось общество, и вместе с ним шаг за шагом развивалось и законодательство. Пришла другая пора.
Государство – это Я
Исторически во многих монархиях источником закона считался монарх, даже если закон вырабатывался коллегиально или социально, в результате серьезного общественного обсуждения. Разумные монархи предпочитали избегать единоличного решения – ответственность за то, чтобы закон был конституционен (т. е. не нарушал устоев общества, культурных и социальных традиций), лежала на монархе. Он в определенном смысле заменял собой конституцию.
Когда Русь и Европа переживали эпоху абсолютизма, многие монархи изучали труд Никколо Макиавелли «Государь», в котором были даны верноподданнические советы по управлению государством:
«Завоеванное и унаследованное владения могут принадлежать либо к одной стране и иметь один язык, либо к разным странам и иметь разные языки. В первом случае удержать завоеванное нетрудно, в особенности если новые подданные и раньше не знали свободы. Чтобы упрочить над ними власть, достаточно искоренить род прежнего государя, ибо при общности обычаев и сохранении старых порядков ни от чего другого не может произойти беспокойства. Так, мы знаем, обстояло дело в Бретани, Бургундии, Нормандии и Гаскони, которые давно вошли в состав Франции; правда, языки их несколько различаются, но благодаря сходству обычаев они мирно уживаются друг с другом. В подобных случаях завоевателю следует принять лишь две меры предосторожности: во‑первых, проследить за тем, чтобы род прежнего государя был искоренен, во‑вторых, сохранить прежние законы и подати – тогда завоеванные земли в кратчайшее время сольются в одно целое с исконным государством завоевателя.
Но если завоеванная страна отличается от унаследованной по языку, обычаям и порядкам, то тут удержать власть поистине трудно, тут требуется и большая удача, и большое искусство. И одно из самых верных и прямых средств для этого – переселиться туда на жительство. Такая мера упрочит и обезопасит завоевание – именно так поступил с Грецией турецкий султан, который, как бы ни старался, не удержал бы Грецию в своей власти, если бы не перенес туда свою столицу. Ибо, только живя в стране, можно заметить начинающуюся смуту и своевременно ее пресечь, иначе узнаешь о ней тогда, когда она зайдет так далеко, что поздно будет принимать меры. Обосновавшись в завоеванной стране, государь, кроме того, избавит ее от грабежа чиновников, ибо подданные получат возможность прямо взывать к суду государя – что даст послушным больше поводов любить его, а непослушным – бояться. И если кто-нибудь из соседей замышлял нападение, то теперь он проявит большую осторожность, так что государь едва ли лишится завоеванной страны, если переселится туда на жительство.
Другое отличное средство – учредить в одном-двух местах колонии, связующие новые земли с государством завоевателя. Кроме этой есть лишь одна возможность – разместить в стране значительное количество кавалерии и пехоты. Колонии не требуют больших издержек, устройство и содержание их почти ничего не стоят государю, и разоряют они лишь тех жителей, чьи поля и жилища отходят новым поселенцам, то есть горстку людей, которые, обеднев и рассеявшись по стране, никак не смогут повредить государю; все же прочие останутся в стороне и поэтому скоро успокоятся, да, кроме того, побоятся, оказав непослушание, разделить участь разоренных соседей. Так что колонии дешево обходятся государю, верно ему служат и разоряют лишь немногих жителей, которые, оказавшись в бедности и рассеянии, не смогут повредить государю. По каковому поводу уместно заметить, что людей следует либо изласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое – не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести. Если же вместо колоний поставить в стране войско, то содержание его обойдется гораздо дороже и поглотит все доходы от нового государства, вследствие чего приобретение обернется убытком; к тому же от этого пострадает гораздо больше людей, так как постои войска обременяют всё население, отчего каждый, испытывая тяготы, становится врагом государю, а такие враги могут ему повредить, ибо хотя они и побеждены, но остаются у себя дома. Итак, с какой стороны ни взгляни, содержание подобного гарнизона вредно, тогда как учреждение колоний полезно.
В чужой по обычаям и языку стране завоевателю следует также сделаться главой и защитником более слабых соседей и постараться ослабить сильных, а кроме того, следить за тем, чтобы в страну как-нибудь не проник чужеземный правитель, не уступающий ему силой…»
Поделиться книгой: