Помоги проекту - поделись книгой:
Да, сказал я.
Какая она?
Я показал ей фотографию, которую ношу в бумажнике.
Симпатичная… а чем она занимается?
Она психолог. Между прочим, она на самом деле еще и еврейка, и несколько ее близких родственников погибли в концлагере Дурст.
Заметив на лице Ингеборг испуганное выражение, я расхохотался. Нет-нет… извини, я не смог удержаться и приплел…
Про что? Что твоя жена психолог, что она еврейка или что ее родственники убиты в Дурсте?
Про родственников. Я не знаю, где они были убиты. Извини, сказать это тебе было чудовищной жестокостью.
Как я понимаю, она не захотела ехать с тобой в Германию, сказала Ингеборг.
Не совсем так. Мы, так сказать, расстались…
Развелись?
Нет… разъехались.
Ясно. У нее своя жизнь, у тебя своя.
В самом ли деле имел место этот разговор? Могу ли я полагаться на свою память? Люди в раскраске заняты своими повседневными делами и тем самым тоже должны полагаться на свою память. Все что угодно может пробудить воспоминание о каком-то событии. Ингеборг оставила у меня в комнате свой шарф. Забыла его. Это ярко раскрашенный шелковый шарф, сделанный в Индии. Он был оставлен, чтобы напоминать мне о событии, имевшем место в этой квартире на третьем этаже.
Само собой разумеется, что многие в Брумхольдштейне осведомлены о моем присутствии.
Что он делает в Брумхольдштейне?
Он приехал взять интервью у Вильгельма Ауса.
Что он делает сейчас?
Смотрит телевизор.
Что он делал прошлой ночью?
Занимался любовью с Ингеборг Платт.
Почему он не снял рубашку?
Итак, Ингеборг, говорит Вильгельм. Я слышал, ты отправилась в постель с нашим гостем из Америки.
Здесь уже просто невозможно сохранить что-либо в тайне, отвечает она.
Как я понимаю, он женат.
Да… но они расстались. Он ее уже давно не видел.
Почему он отказался снять рубашку?
Потому что он что-то скрывает.
Что он может скрывать под рубашкой?
Во время телевизионного интервью Вильгельм Аус говорит об иностранных рабочих в Германии. Наш мусор вывозят турки, югославы и итальянцы, наши улицы подметают румыны. Эти люди обеспечивают нас дешевой рабочей силой. Мы эксплуатируем их.
Вильгельм Аус женат на симпатичной блондинке, которая преподает в школе. У них трое детей. Каждый год они проводят каникулы в Черном лесу, где снимают просторный коттедж. Три раза в неделю они едят сосиски. У меня такое впечатление, что едва ли он или его жена способны сделать что-то неожиданное… совершить самоубийство, исчезнуть или убить кого-нибудь… Это всего-навсего впечатление. Один раз я уже убеждался в своей неправоте. На полу их квартиры белая плитка. Металлические лестничные перила — черного цвета. Сама лестница, как и дом снаружи, сложена из красного кирпича. На каждом этаже по две квартиры, хотя кое-где более богатые семьи занимают целый этаж.
Супруги Аус не богаты. Им нужно кормить троих детей. Лет через двадцать, если не произойдет ничего неожиданного, они могут накопить достаточно денег и занять соседнюю квартиру. Естественно, в один прекрасный день Вильгельму Аусу может привалить удача с одним из романов. Но это, в свете экспериментального характера его творчества, кажется не очень правдоподобным. В телевизионном интервью вероятность обладания соседней квартирой не затрагивается. Она не способна вызвать полемику. Она не слишком привлекает публику и к тому же может насторожить соседа.
При моем втором посещении г-н Аус говорит, зовите меня Вильгельм. Зовите меня Иоганна, говорит его жена.
Вильгельм Аус провожает меня домой. По вечерам он выгуливает свою собаку. Время от времени они останавливаются у уличного фонаря, почтового ящика, телефона — автомата, припаркованной машины. Каждый вечер они проходят одним и тем же путем. Каждый вечер Вильгельм Аус задумчиво созерцает, как пес орошает желтой струей мочи тротуар или пятнает шину немецкой машины. О чем думает Вильгельм, наблюдая, как писает его пес? Он знает, что я переспал с его подругой Ингеборг. Оба, и он, и его жена, знают, что я не стал полностью раздеваться, пока занимался с их подругой любовью. Почему ты не снимаешь рубашку, спросила Ингеборг. Мне так больше нравится, ответил я.
Книжный магазин расположен на главной улице. Хозяин, Макс Сонк, в прошлом студент-философ, учился у Брумхольда в 1941 — м и 1942 году.
У него на прилавке стоит фотография Брумхольда, выступающего перед студентами университета в Мангейме в 1936 году. Фотография надписана: Дорогому Максу Сонку. Макс Сонк знает, кто я такой, но, по крайней мере внешне, не обращает никакого внимания на мое присутствие в магазине. Он видится с Ингеборг по меньшей мере дважды в неделю. Как и я, он бывал с нею в постели.
Г-н Сонк поздравляет по телефону Вильгельма Ауса с тем, как тот держался во время телевизионного интервью. Вы были просто превосходны. Я восхищен вашей прямотой.
Вы не видели в последнее время Ингеборг, интересуется Вильгельм Аус.
Мы чуть повздорили. Вероятно, она появится через день-другой.
Теперь все уличные знаки и путевые указатели на автомагистралях производятся в Брумхольдштейне. Когда — то они изготовлялись в соседнем городке. Само собой разумеется, что люди из Ринца глубоко возмущены этим. Возмущены они также и тем, что все немногочисленные иностранные рабочие, нанятые департаментом общественных работ Брумхольдштейна, живут в Ринце. Теперь по нашим улицам разгуливают турки и румыны, жалуются все. Несмотря на все, что про них говорится, итальянцы, турки и югославы — усердные работники. Улицы Брумхольдштейна чисты, мусор вывозится вовремя. Тут-то никаких жалоб. Но в действительности никто не хочет жить с этими людьми на одной лестничной площадке. Как соседи они оставляют желать много лучшего. В мгновение ока на каждом углу в Ринце открываются бакалейные лавки с чужеземной пищей.
Я привел Ингеборг в китайский ресторан…
Откуда у тебя ко мне такая неприязнь, спросила она.
Вполне ли ты уверена, что речь о тебе, ответил я.
В раскраске нет никаких свидетельств тому, что кто — нибудь когда-либо выказывает неприязнь к другому человеку или вещи. Неприязнь навсегда стерта из мира раскраски. Лица, еще дожидающиеся своего цвета, демонстрируют только удовлетворенность и удовольствие.
Всем ли вы довольны? спросил официант-китаец.
Так почему же ты меня все время задеваешь? спросила Ингеборг.
Я не совсем понимаю, что ты говоришь.
Ночью мне становится холодно, и я встаю за вторым одеялом. Теперь я уже приспособился спать в одиночку. Проведя в Брумхольдштейне неделю, я стал чувствовать себя в этой квартире как дома. Рядом с моей кроватью, на случай, если я захочу позвонить среди ночи или же позвонят мне, стоит белый телефон. Второй — тоже белый — телефон расположен на кухне, а третий, на сей раз черный, находится в гостиной, чтобы я ни за что не пропустил телефонный звонок. В гостиной на книжных полках стоит несколько немецких и английских книг. Среди немецких две книги Брумхольда:
Перед тем как лечь в постель, человек принимает душ, чистит зубы. Пока ничего необычного. Как и большинство людей, все, что делаю в ванной, я делаю не задумываясь.
До известной степени обо всех моих потребностях побеспокоились. Снабдили меня даже пишущей машинкой. Холодильник полон. Очередные закуски и пиво.
Город назван по имени немецкого философа, который, как и многие его предшественники, выяснял природу
Вы женаты? спросила Иоганна.
Да.
Вам надо было приехать с женой.
Когда-то давно она уже была в Германии.
Вильгельм не спросил меня, когда.
Чем она занимается? спросила его жена.
Она психоаналитик.
Как интересно.
Вряд ли тут обошлось без проблем, лукаво сказал Вильгельм.
Это позади, объяснил я.
Они вопрошающе взглянули на меня.
Поначалу проблемы были, но теперь уже нет…
Я умываю руки. Письменный стол в полном порядке. В одном из ящиков я обнаружил стопку бумаги. В другом — немецко-английский словарь, бутылку чернил для авторучки, резинку, пластмассовую линейку и маленький скрепкосшиватель.
Отыскиваю в словаре перевод на немецкий слова
Отыскиваю и перевод слова
Звоню Ингеборг, намереваясь извиниться за свою грубость накануне вечером. Но никто не отвечает. В конце концов выхожу на улицу. Продавец, у которого я покупаю пачку сигарет, раньше жил в Берлине. Поддавшись внезапному порыву, покупаю лотерейный билет, хотя вряд ли пробуду в Германии до объявления выигрышных номеров. Спрашиваю у молоденькой официантки в маленьком ресторанчике, куда зашел позавтракать, не из этих ли она краев родом. Она смеется. Ну да. Вы тоже приходили сюда играть, до того как они начали строить Брумхольдштейн. Ну да, как все. Поначалу охранники, сторожившие пустой лагерь, нас гоняли… но постепенно их строгость пошла на убыль. Приземистый, плотный мужчина за соседним столиком прислушивается к нашей беседе. Он держит перед собой газету, поглощая омлет, жареную картошку и сосиски…
Днем после тщательных поисков мне удалось обнаружить старую железнодорожную колею. Она шла параллельно главной автомагистрали. В этот час на ней почти не было движения. Я остановил свою машину на обочине и прошел с милю пешком вдоль колеи. Никто меня не видел. Я ни с кем не столкнулся. Вдалеке я мог различить наиболее высокие постройки Брумхольдштейна. На запасном пути я наткнулся на старый товарный вагон. Его двери были настежь распахнуты. Это был немецкий товарный вагон. Без каких-либо особых причин я выцарапал на его боку длинную череду цифр.
Фрейлейн Ингеборг Платт в понедельник утром в библиотеке не появилась. Обычно она приходила в половине десятого. В двенадцать она на час уходила обедать. Раньше она всегда звонила, если по той или иной причине не могла прийти в этот день на работу. Свою работу она любила и выполняла ее на редкость хорошо. Последние два года она была ответственной за каталогизирование. Несмотря на некоторую отчужденность, она пользовалась любовью сотрудников. Аккуратная, методичная и точная, она обладала великолепной памятью на названия и авторов каталогизированных ею книг и на даты их получения библиотекой. Она к тому же оказалась заядлой читательницей, пусть и весьма эклектичной в своих вкусах, читавшей все, что подстегивало ее воображение. Она имела возможность брать книги до того, как они поступали в обращение. Это испокон веку составляло одну из немногих привилегий библиотекарей. Хоть ее и любили, она мало с кем дружила.
Ее действительно любили, спросил я Вильгельма, после того как она не появлялась несколько дней. Нет. Она держалась от других особняком. Думаю, она боялась, что ее отвергнут. К тому же она боялась, как бы они не узнали, что ее отец был раньше комендантом концлагеря Дурст, хотя, по-моему, теперь это уже всем известно.
Она сказала мне об этом в последний раз, когда мы виделись, признал я.
И?
И ничего.
Когда она не появилась на работе, старший библиотекарь, некий г-н Рунц, забеспокоился, что она плохо себя чувствует, и на протяжении дня несколько раз ей звонил. Трубку никто не поднимал, и около половины шестого он приехал к ней домой. Несколько раз безуспешно позвонив в квартиру, он отправился к домоуправу, некоему г-ну Курцу, который крайне не хотел во что-либо вмешиваться. Потребовались веские аргументы, чтобы г-н Курц открыл дверь в ее квартиру. Внутри было пусто. Не было похоже, чтобы что-то отсутствовало, чтобы чего-то недоставало. Что вилка от холодильника выдернута из штепселя в стене, заметил г-н Курц. Холодильник был полон еды: холодных закусок, овощей, мяса, молока, масла, пива…
Вильгельм позвонил мне поздно ночью и сообщил, что Ингеборг куда-то делась. Он звонил, чтобы узнать, не видел ли я ее случайно в тот день. Полагаю, он тактично пытался узнать, не у меня ли она живет.
Я не видел ее с прошлого четверга. Мы вместе обедали в китайском ресторане. Тогда она казалась достаточно веселой.
Как она была одета?
В платье цвета слоновой кости с золочеными пуговицами.
Я зайду к вам завтра, сказал Вильгельм. Голос его звучал холодно и натянуто.
В Германии, стране, известной своей основательностью, я ожидал, что буду допрошен полицией. Но они со мной так и не связались. На следующий день мне позвонил мэр и неуклюже произнес какие-то оправдания по поводу того, почему он не сможет принять меня у себя дома вечером. Я так и не позвонил ему, чтобы попрощаться.
Я не протестовал, когда Вильгельм зашел за мной, чтобы пойти на квартиру к Ингеборг. Он просто сказал, что я смогу помочь ему определить, все ли там на месте или чего-то недостает. Я провел у нее две ночи и несколько вечеров и теперь был хорошо знаком с планировкой. Мог представить ее с закрытыми глазами. Все четко отпечаталось у меня в сознании. Белые стены. Спальня, гостиная, крохотная кухня. Вполне хватит места для одного-двух человек и их имущества, их вещей. Там были растения, стереосистема, книги, на стенах — несколько рисунков. Ее чемоданы стояли в одном из двух стенных шкафов. Платье цвета слоновой кости висело в другом. Никаких записок. Ее чековая книжка, банковская книжка и другие личные бумаги лежали в ящике письменного стола. Вильгельм обнаружил раскраску, которую я ей дал. Он не возражал, когда я забрал ее с собой. Его это, похоже, не очень-то заботило. Забрал я также и карандаши.
Вильгельм сказал мне, что связывался с ее бывшим мужем.
А ее родители?
Они не разговаривали уже несколько лет.
Почему она исчезла, спросил я.
Очевидно, что-то должно было случиться, мрачно сказал Вильгельм.
В любом случае это могло беспокоить ее уже долгое время.
Да, согласился Вильгельм. А могло и случиться только что.
Она вернется, не слишком убежденно сказал я.
Сомневаюсь, откликнулся Вильгельм.
Копаясь в ящиках ее стола, я наткнулся на фотографию группы напоминающих скелеты людей, выстроившихся, позируя фотографу, в ряд. Вильгельм изучил фотографию, постройка на заднем плане оказалась одним из зданий бывшего концлагеря Дурст. Люди нелепо улыбались. Чтобы устоять, они опирались друг на друга. Под увеличительным стеклом я мог четко разобрать вытатуированные у них на руках номера.
Вероятно, эта фотография была сделана через день — другой после того, как лагерь был освобожден американцами. Я не сделал ни малейшей попытки остановить Вильгельма, пока он тщательно и неспешно рвал фотографию на мелкие кусочки. Я пальцем не пошевелил, чтобы помешать ему стереть прошлое.
Когда я покидал Брумхольдштейн, никто меня не провожал.
В буфете аэропорта я взял чашечку кофе. Невысокий коренастый мужчина за соседним столиком поднял кружку с пивом. Prost, сказал я. Перед самым взлетом я выбросил в мусорный бак раскраску и карандаши. Человек, ставивший штамп мне в паспорт, сказал: Возвращайтесь поскорее.
ЩЕЛЧОК НАПОСЛЕДОК
Я вернулся из Марокко в сентябре, как раз к своей выставке в галерее «Лайт» на Мэдисон-авеню. Большая часть экспозиции была посвящена фотографиям мечети Кайруана и самого города, окруженного со всех сторон безводной равниной. В последний момент, перед самым открытием выставки, я решил включить в нее и фотографию Ирмы с пленки, которую отщелкал на молу в Вестсайде за неделю-другую до отъезда в Северную Африку. Я отлично понимал, что эта фотография выпадает из контекста выставки и даже способна привести в замешательство зрителя, рассматривающего Большую мечеть и мои бесчисленные снимки полностью задрапированных женщин Кайруана. У меня не было никаких особых причин выставлять фотографию Ирмы. Я звал ее поехать со мной в Марокко и Тунис, но она никак не могла решиться, и в конце концов я уехал один. Фотографией Ирмы в цельном купальнике я занялся у себя в лаборатории, только вернувшись из Северной Африки. На открытии галерея оказалась забита людьми, и в целом выставка была встречена очень хорошо. В первый же вечер я продал с дюжину фотографий. Всего же ушло восемь фотографий загорающей на скамье Ирмы по сто двадцать пять долларов за штуку, но из восьми покупателей только Грегори Бринн позвонил мне, чтобы пригласить к себе на Вест Сентрал — парк. Помню, на открытии я всюду высматривал Ирму, но она, по-видимому, так и не пришла.
Кто-то из моих друзей сообщил мне, что Грегори Бринн — специалист по Ги де Мопассану, каковой, между прочим, посетил Большую мечеть Кайруана в 1889 году и остался ею совершенно очарован. Подвизался Бринн также и как литературный критик, а его жена была дочерью Эммануэля Ф. Хьюго, широко известного и чрезвычайно популярного писателя. Я почему-то совершенно не ожидал, что окажусь в этот день единственным гостем; как бы там ни было, оба, и Грегори Бринн, и его жена Мод, были донельзя радушны. Я потихоньку поискал взглядом купленную им фотографию и в конце концов обнаружил ее на книжной полке в его кабинете. Фотография была вставлена в рамку от Кулике.
Из-за письменного стола Грегори Бринна открывался великолепный вид на раскинувшийся восемнадцатью этажами ниже Центральный парк, а стоило чуть-чуть повернуть голову влево — вид на Ирму в цельном купальнике. Должен признать, я был слегка разочарован, что он не выбрал ни одной фотографии Большой мечети. То, что Бринн, специалист по Мопассану, весьма красноречиво описавший посещение писателем мечети, не сумел подобрать себе какую-либо из кайруанских фотографий, поразило меня своей странностью. У нее поразительное лицо, сказал он, имея в виду Ирму. Потом спросил, привлекает ли меня тот тип холодной чувственности, который излучает Ирма. Я не нашелся, что ответить.
Поделиться книгой: