Помоги проекту - поделись книгой:
Вот так же и мы будем надеяться, что если не букву, то дух высказываний Тухачевского и других действующих лиц своего мемуарного повествования Лидия Норд передает достаточно точно, и позволим себе обильно цитировать их (разумеется, со ссылкой на источник). Ведь никто из тех, кто пережил „красного маршала“, не оставил столь откровенных воспоминаний о нем, не подлаженных под требования цензуры, и никто из них не был столь близок к нему в 20-е и 30-е годы, как она. И, кроме того, только в мемуарах Лидии Норд Тухачевский предстает не ангелом (хотя свояченица маршалу симпатизирует) и не дьяволом, а по-настоящему живым человеком.
Теперь стоит привести рассказ свояченицы, чем закончился брак Михаила Николаевича с Ликой:
„Прошло около года, и в жизни молодых вдруг образовалась глубокая трещина. Особенно явно это стало после их поездки в Москву. Что произошло, не знал никто. Лика на все попытки родственников выведать, что происходит, упорно отмалчивалась, но с ее лица сбежал румянец, и, всегда грустная, она казалась лет на пять старше (Тухачевский, напомню, был вдвое старше своей второй жены. — Б. С.). Молчал и Тухачевский — он никогда не жаловался на жену и оставался… неизменно внимательным к ней.
Через некоторое время Лика приехала со своими вещами к дяде — заявила, что она вернулась совсем. Вечером приехал в лесничество Тухачевский. Лика не вышла к нему. Тухачевский долго говорил с Евгением Ивановичем, в его кабинете. После его отъезда лесничий прошел к племяннице и долго сидел у нее, но Лика так и не вернулась к мужу. Вместе с тем обе стороны переживали разрыв тяжело. Каждый по-своему… У Тухачевского, помимо других чувств, было больно задето самолюбие“.
Лидия Норд передает различные слухи, которые сопровождали разрыв Михаила Николаевича и Лики. Самый пикантный из них, но, как кажется, наиболее далекий от действительности заключался в том, будто легендарный командарм был поклонником не менее легендарного маркиза де Сада: „…Рассказывали о садизме Тухачевского, который, якобы, бил жену (первую, чем, якобы, и довел ее до самоубийства. — Б. С.) тонким хлыстом до крови. В связи с этими слухами военный комиссар Майер решил переговорить с Тухачевским и выяснить истину „по партийной линии“, но через несколько минут он вышел из кабинета командарма, пятясь назад, и, наткнувшись спиной на Садлуцкого, смущенно пробормотал, что „все обстоит благополучно“…“
Но в отношениях Тухачевского с Ликой благополучия не было. Лидия Норд намекает, что причиной разрыва стал роман Михаила Николаевича с другой женщиной: „Однажды он появился в театре с поразительно красивой высокой блондинкой — Татьяной Сергеевной Чернолусской. На следующий день об этом судачили все гарнизонные дамы. Сообщались подробности, что Чернолусская является сводной сестрой Луначарского (наркома просвещения. — Б. С.) (это было верно), что она приехала из Новозыбкова погостить к крестной матери, потому что давно была влюблена в Тухачевского, еще с тех пор, когда Тухачевский слегка ухаживал за ее сестрой, менее красивой, но очень изящной маленькой брюнеткой Наташей“.
Михаил Николаевич стал появляться с Татьяной довольно часто. Он даже афишировал свои встречи с ней. Может быть, это была и месть жене.
Лика, уезжавшая в Петроград к родным, вернулась в это время в лесничество. Еще до ее приезда в Петроград туда пришло письмо от тетки, которая писала: „Повлияйте на Лику, она делает из пустяков трагедию и хочет разойтись с мужем, который очень достойный человек и любит ее. Лика еще очень молода и сама не понимает, что она делает. К сожалению, меня она не слушает, а Женя потакает ей во всём. К тому же (она, может быть, скроет это от вас) у нее будет ребенок. Куда она денется с ним?“
Родные стали убеждать Лику помириться с мужем. Особенно усердствовала родственница, которая прежде противилась этому браку, но, после знакомства на свадьбе с Тухачевским, была очарована им. Она говорила Лике: „Ты не можешь взять с ним церковного развода. Ваш брак был тайным, а развод сопряжен с оглаской, которая может погубить не только его карьеру, но и жизнь. Гражданский развод тебе ничего не дает — перед Богом ты останешься его женой. Потом, ты не имеешь морального права лишать твоего будущего ребенка отца — это страшный грех… Одна ты всю жизнь не проживешь, а твой второй муж может не полюбить твоего ребенка. Что ты будешь делать тогда? Менять мужей, как перчатки? Да скажи же ты, ради Бога, что произошло между Вами?“
Однако Лика на все расспросы упорно молчала. До лесничества стали доходить слухи о романе Тухачевского, но Евгений Иванович всячески оберегал от них племянницу. У Лики родилась дочка. О ее рождении Тухачевскому сообщила жена одного из командиров во время торжественного вечера, посвященного годовщине Октябрьской революции. Лидия Норд так излагает этот разговор: „Я очень рада, что роды прошли благополучно. Ваша дочка — поразительно крупный ребенок — весит девять с лишним фунтов… Анна Михайловна звонила мне по телефону перед самым собранием. Она говорила, что девочка — ваш вылитый портрет, но страшная крикунья…“
Тухачевский расстегнул крючок воротника гимнастерки, потом снова застегнул ее: „Благодарю вас. Извините, я должен позвонить, узнать о здоровье жены“. Он вышел из зала своей ровной, неторопливой походкой.
Как только окончилась торжественная часть, Тухачевский ускакал куда-то верхом. Ординарец рассказывал, что командарм вернулся только под утро».
В результате Чернолусская получила отставку. Тухачевский вернулся к жене. Но по-настоящему они так и не помирились. Лидия Норд рассказывала, что, впервые после долгого перерыва увидев Тухачевского у своей постели, «Лика страшно побледнела и прикрыла глаза. Он нагнулся и слегка коснулся губами ее лба. Потом подошел к колыбельке и долго с любопытством разглядывал дочь». Лика и Тухачевский почти не разговаривали, хотя Михаил Николаевич теперь регулярно навещал дочь, которую назвали Ириной (опять же, нет уверенности, что мемуаристка указывает правильное имя, равно как и в случае с Чернолусской). Будто бы на этом имени настоял Тухачевский, заменив другое, данное женой, и сам зарегистрировав дочь. Дома девочку окрестили. Крестным отцом был Евгений Иванович, крестной матерью — двоюродная сестра Лики (уж не Лидия ли Норд?).
Через три месяца отец, взяв девочку на руки, уверенно заключил, что пошла она в Тухачевских. И добавил, обращаясь к Анне Михайловне, но так, чтобы слышала Лика: «Подрастет немного — тогда займусь ею как следует. Надо ребенка воспитывать рано и твердо…» Но жена не принимала попыток мужа заявить свои права на дочь. Лидия Норд отмечает, что делал он это порой очень своеобразно. Например, брал не понравившуюся игрушку или просто вещь и, ни слова не говоря, бросал в печку. Зато в следующий приезд привозил ей замену. По наблюдениям свояченицы, «Тухачевский не требовал возвращения жены, но сумел поставить себя в лесничестве так, что все чувствовали — он муж Лики. После рождения ребенка он аккуратно из своего жалованья вручал Анне Михайловне порядочную сумму денег на расходы, а когда та вздумала сделать в его присутствии какое-то замечание Лике, то Михаил Николаевич вежливо, но решительно остановил ее, указав, что Лика уже не ребенок и его жена. Лесничий, обожавший свою „первую внучку“, был подкуплен отношением Тухачевского к ребенку и защищал перед племянницей „право отца“».
Однако заняться воспитанием Ирины Тухачевскому, к несчастью, было не суждено. Всё испортил неожиданный визит в лесничество Чернолусской. Она представилась сестрой Тухачевского и вызвала Лику на приватный разговор. Уже во время этого разговора Анна Михайловна поняла, кем именно является неожиданная гостья, хотела помешать беседе, но дверь в комнату была заперта на ключ. Через час Татьяна вышла и молча покинула дом. После ее ухода Лика сказала Анне Михайловне: «Да что ты, тетя… Неужели вы думали, что я не знала о ней еще тогда… Только, предупреди дядю — я ей дала слово, что Михаил Николаевич не узнает о том, что она была здесь… И потом, не надо нового скандала…» Вечером приехал Тухачевский. Он пытался выглядеть веселым, только прятал под скатертью руку со свежими продольными царапинами — вероятно, след бурного объяснения с Чернолусской. Михаил Николаевич заночевал в лесничестве. Перед сном Анна Михайловна спросила мужа: «Ты думаешь, что она его любит и простила ему еще тогда, когда узнала?» — «Она не простила… Может быть, она его любит, но между ними стало еще что-то другое… Она все равно уйдет от него…»
Так и случилось. Через месяц Лика с дочерью уехали к бабушке в Харьков. С тех пор Тухачевский видел Ирину не чаще, чем раз в полгода, но никогда не встречался при этом с ее матерью: Лика не выходила к нему. Вскоре дочь умерла от дифтерита. Разошедшиеся супруги встретились на ее похоронах. Телеграмма о болезни Ирины не застала Тухачевского на месте, и он увидел дочь уже в гробу. Дома Михаил Николаевич увидел вязаные башмачки Ирины и взял их себе. С тех пор, по уверению Лидии Норд, он всегда носил их с собой на память о дочери и Лике. Много лет спустя, в 1931 году, незадолго до отъезда из Ленинграда в связи с назначением в Москву, Тухачевский, доставая из кармана рецепт, выронил на пол конверт с Ириниными башмачками. Потому, как смутился при этом Михаил Николаевич, по тому, как сразу бросился к выходу и ни с того ни с сего ударил ногой попавшийся на пути маленький круглый столик, да так сильно, что столик отлетел к печке и раскололся, Лидия Норд поняла, что Лику он все еще любит. Да и предшествовавшая скандалу реплика свояченицы о том, что Лика вполне счастлива со вторым мужем, вызвала слишком раздраженную реакцию, показавшую, что ко второй жене Тухачевский все еще неравнодушен. «Счастлива? — рванул он пояс. — Но только он ей не муж… Да… Да!.. Не муж! Пусть она не забывает, что мы были обвенчаны… Она может иметь двадцать гражданских разводов, но в глазах церкви и перед лицом Бога останется на всю жизнь моей женой. Спроси священника, „верующая“ женщина». Лидия Норд не могла скрыть своего удивления: «В глазах церкви — может быть… А Бог правду видит. И мне кажется очень странным, когда коммунист начинает вдруг апеллировать к церкви и к Богу». Действительно, для правоверного атеиста Тухачевского каким-то неестественным кажется обращение к Богу в минуту душевного смятения. Но, возможно, в глубине сознания у Михаила Николаевича оставалось чувство богооставленности, некие остатки религиозного чувства, которого не вытеснила полностью коммунистическая идея? Может быть, отсюда, из стремления заглушить внутренний зов к Богу, идет его издевательство над обрядами и догматами, как христианскими, так и мусульманскими, о котором рассказывают мемуаристы? Как вспоминает генерал-майор Н. И. Корицкий, однажды в 18-м во время боев в Поволжье кто-то из сослуживцев привез Тухачевскому «широченный татарский халат. Михаил Николаевич облачился в него, соорудил из полотенца подобие чалмы и, усевшись по-турецки, стал на татарском языке призывать правоверных к молитве — ни дать ни взять муэдзин на минарете». А позднее в Смоленске старожилам запомнилось, как Михаил Николаевич гулял по городу со своей собакой по кличке Христосик.
Кстати, с помощью эпизода с башмачками и разбитым столиком Лидия Норд, хотя и очень своеобразно, но вводит в свои воспоминания близкую к истинной, скрытую датировку событий, замаскированную лежащей на поверхности вымышленной хронологией. Она утверждает, что отъезд Тухачевского из Ленинграда и его назначение в Москву, равно как и сцена с башмачками, произошли в 1925 году, еще до последовавшей в этом же году смерти Фрунзе. Однако в начале повествования свояченица маршала проговаривается, что этот эпизод относится ко времени через двенадцать лет после кончины дочери Тухачевского. По всем данным, знакомство и свадьба Михаила Николаевича и Лики состоялись зимой 1920/21 годов, так что умереть Ирина могла никак не ранее 1922 года, уже во время вторичного командования ее отца Западным фронтом. Между тем, Тухачевский возглавлял Ленинградский военный округ в 1928–1931 годах. Следовательно, история, рассказанная Лидией Норд, случилась в 31-м году. Возможно, говоря о сроке в двенадцать лет, она невольно немного сдвинула события, приурочив их к 1934 году — году отъезда из Ленинграда ее мужа Б. М-. Фельдмана.
Думаю, что не только роман Тухачевского с Чернолусской или какой-то другой женщиной привел к тому, что Лика порвала с мужем. Ведь год их брака для Тухачевского был годом Кронштадта и Тамбова, годом расправы с теми, кого еще несколько месяцев назад красные называли «своими» и чьим именем собирались вершить мировую революцию. Я уже привел в главе о Кронштадтском восстании рассказ Михаила Николаевича свояченице о своих чувствах по поводу его подавления. Наверняка убежденность в своей правоте стоила Тухачевскому немалых душевных усилий. И Лика могла ужаснуться нравственной перемене, происшедшей в муже (или только сейчас ею замеченной), его готовности без сожаления расстреливать соотечественников, часто безоружных, доведенных до крайности тяготами войны и продразверстки. А Тухачевский, похоже, любил ее до конца жизни, хотя и женился потом в третий раз, да и любовниц имел достаточно.
В более чем легкомысленном отношении к узам брака Михаил Николаевич принципиально не слишком отличался от других командиров Красной Армии и в 20-е, и в 30-е годы. Церковный брак был почти что запрещен, а для коммунистов попросту опасен, поскольку грозил исключением из партии и полным крахом карьеры. И если уж на то пошло, венчание, как мы только что убедились, не спасло второй брак Тухачевского. Да и гражданский брак отнюдь не признавался обязательным. Люди сходились, жили несколько лет, расходились. От подобных непрочных союзов оставались дети, обреченные на безотцовщину при живых отцах. В армии, одной из наиболее закрытых, замкнутых в себе ячеек общества, флирт старших командиров с женами подчиненных расцветал пышным цветом. В архивах сохранилось донесение о любопытном инциденте, происшедшем в середине 30-х в Минске, в штабе Белорусского военного округа на банкете после обильных возлияний. Одному из командиров показалось, надо полагать не без оснований, что командующий округом командарм И. П. Уборевич (отметим в скобках — близкий друг Тухачевского) слишком откровенно ухаживает за его женой, и он залепил Иерониму Петровичу тортом в физиономию. Примерно к тому же времени относится жалоба одного майора из Ленинграда, что заместитель наркома маршал Тухачевский несколько часов без ведома мужа катал его жену на своем автомобиле. Как знать, может быть, Михаил Николаевич позволил себе и нечто большее, о чем супруга предпочла не рассказывать ревнивому майору. Да, Тухачевский если и выделялся из командирской среды в этом отношении, то только тем, что был кавалером вежливым, галантным (это отмечают все, его знавшие), никогда не употреблял грубых слов, не злоупотреблял спиртным. По утверждению Лидии Норд, ее свояк традиционной для красных командиров водке предпочитал коньяк, да и тот несколько более обильно стал употреблять лишь в последние месяцы жизни, чувствуя сгущающиеся над собой тучи.
Вскоре после второй женитьбы Тухачевского у него произошел конфликт с Реввоенсоветом Западного фронта. О нем поведал, хотя и весьма туманно, сослуживец Михаила Николаевича И. А. Телятников, работавший в ту пору в политотделе фронта и являвшийся членом партбюро: «Хорошо помню, какая нездоровая обстановка создалась вокруг Тухачевского в начале 1924 года, незадолго до назначения его помощником начальника Штаба РККА. Поползли грязные сплетни. Исходили они, как мне казалось, от начальника Политуправления В. Н. Касаткина, человека властолюбивого и, безусловно, склонного к интригам. Неблаговидную роль играл при этом и секретарь партийной организации Васильев. Его стараниями в склочное дело было вовлечено почти все партийное бюро. В результате Тухачевский выехал к новому месту службы с очень нелестной характеристикой. На заседании партбюро, когда обсуждалась эта характеристика, Михаил Николаевич держался с завидной выдержкой и достоинством. Но у меня создалось впечатление, что защищать себя он не умеет». Здесь мемуарист явно соединил два конфликта, происшедшие у Тухачевского с Реввоенсоветом Западного фронта. Первый из них произошел в 1921 году, вскоре после второй женитьбы Михаила Николаевича и перед его назначением 25 июля начальником и комиссаром Военной академии РККА в Москве. Само это назначение явно стало следствием сложившихся напряженных отношений с партийным руководством фронта.
Более подробно об обстоятельствах этого конфликта рассказала Лидия Норд. Оказывается, в Красной Армии в ту пору еще сохранялся такой «старорежимный пережиток», как дуэли. Одна из них и послужила поводом к началу конфликта. По пьяному делу стрелялись из-за женщины командир и комиссар полка, причем инициатором дуэли выступил комиссар, пообещавший командиру убить его «как собаку», если тот откажется от поединка. В результате комиссар был убит, а командир — ранен в руку. Оба дуэлянта были партийными и, по выражению мемуаристки, «потомственными пролетариями», так что версия об убийстве комиссара «по контрреволюционным мотивам» сразу же лопнула, как мыльный пузырь. Отпадала версия и о конфликте по службе, поскольку служили командир и комиссар в разных полках. Поэтому, по свидетельству свояченицы Тухачевского, «Реввоенсовет Западной армии (фронта. — Б. С.) (тогда политуправлений еще не было) (здесь Лидия Норд абсолютно права и не прав Телятников: Реввоенсовет Западного фронта был заменен Политуправлением только в апреле 1924 года, уже после отъезда Тухачевского из Смоленска; отмечу также, что В. Н. Касаткин временно исполнял должность члена Реввоенсовета до декабря 1923 года, и вполне возможно, что описываемый конфликт произошел не в начале 24-го, а еще в конце 23-го года. — Б. С.), разобрав дело, решил его замять».
В приказе объявили, что комиссар «неосторожно разряжал револьвер» и при этом не только смертельно ранил себя, но еще и ухитрился зацепить получившего строгий выговор командира. Почти как у Михаила Булгакова в «Днях Турбиных», где немецкий майор сообщает о мнимом ранении генерала Шратта (под видом которого производят «моментальную эвакуацию» незадачливого «гетмана всея Украины» П. П. Скоропадского, забинтовав ему лицо): «Генерал фон Шратт зацепил брюками револьвер, ошибочно попал к себе на голова». Так и в случае дуэли командира с комиссаром фарсовость официальной версии была слишком очевидна.
«Спустить на тормозах» дело о дуэли не удалось. Лидия Норд так излагает дальнейшее развитие событий: «Донес ли кто о дуэлях в Москву или Реввоенсовет… сам послал туда рапорт — не знаю, но вскоре оттуда прибыли спецуполномоченные для нового разбора дела. Одновременно из Москвы был получен приказ, где Тухачевскому „ставилось на вид“, что в Западной армии „процветает самый отвратительный пережиток офицерщины — дуэли“.
Однажды вечером к командарму явился сильно перепуганный начальник артиллерии армии… Садлуцкий в сопровождении начальника Особого отдела… и армейского комиссара Смирнова.
— Представьте, еще комиссия не закончила работу, а у меня уже заваривается новая дуэль, — сказал, здороваясь, Садлуцкий, — поэтому мы и явились к вам…»
Суть дела свелась к ссоре между помощником командира одного артиллерийского полка и начальником боеснабжения того же полка. Первый съездил второго по физиономии, после того как тот назвал его «золотопогонной контрой». О намечавшейся дуэли успела донести жена начальника боеснабжения, опасаясь за жизнь мужа.
Рассказ Лидии Норд о том, как Тухачевский разрешил ситуацию, кажется достоверным из-за обилия весьма правдоподобных деталей и характеризует Михаила Николаевича с самой лучшей стороны. Его стоит привести почти целиком: «Тухачевский сдвинул брови. Подумал. Потом, оглядев всех, спросил: „Что же вы решили?“ — „Мы считаем, — ответил… начальник Особого отдела, — что помощник комполка должен отвечать за рукоприкладство — это не царская армия…“ — ядовито подчеркнул он.
„Рукоприкладством может считаться, когда старший командир ударит младшего или бойца, у них же звания одинаковы, — сухо сказал командарм и обратился к комиссару: — А что ты думаешь?“ — „Я считаю, что помощник комполка еще при первых недоразумениях (а таковые были) должен был прийти к комиссару полка и пожаловаться ему“, — ответил Смирнов.
„Жаловаться на товарища, да еще по мелочам, считалось у нас фискальством, — возразил Тухачевский. — От этого отучали еще в корпусах…“ — „Кто отучал?“ — быстро спросил начальник Особого отдела. „Товарищи по классу. Фискалу доставалось так, что он это запоминал на всю жизнь. Какая аттестация у помощника комполка?“ — спросил командарм Садлуцкого. „Отличная. До этого он командовал отдельным артиллерийским дивизионом. Его дивизион на всех учебных и показательных стрельбах выходил на первое место. Я его выдвинул вне очереди на должность помощника комполка“.
Тухачевский кивнул головой и повернулся к Смирнову: „Вызови-ка ты мне всех полковых комиссаров к себе и проработай с ними хорошенько этот вопрос. Нужно прекратить оскорбления командиров, честно служащих в Красной Армии и укрепляющих ее боеспособность. Во-вторых: пусть они примут меры и против дуэлей. Скажи им, что против таковых боролись последнее время и в царской армии… — Тухачевский вдруг усмехнулся и, обращаясь к Смирнову, сказал: — И откуда это у твоих птенцов взялись такие „гвардейские замашки“?“ — „Подражание“, — буркнул начальник Особого отдела.
„Пусть подражают хорошему, — отрезал командарм. — Например, поменьше фискалят на товарищей…“ — „А как же тогда с революционной бдительностью?“ — пустил тот в свою очередь стрелу.
„Когда весь командный состав будет крепко и дружно спаян, то будет гораздо легче выявить настоящих врагов революции“, — холодно и спокойно ответил Тухачевский. Он встал и поправил пояс, что всегда служило у него признаком скрытого раздражения. „Я считаю, — отчеканил он, — что Садлуцкий должен поговорить с помощником комполка, чтобы впредь он был сдержанней. И в случае повторения подобных оскорблений он должен подать официальный рапорт начальству. Начальника боеснабжения надо будет срочно перевести в другую часть, расположенную в другом городе. Вместе им после этого служить нельзя…“
Для несостоявшихся дуэлянтов все закончилось относительно благополучно, в чем немалая заслуга Тухачевского. Но командующий за неумение сработаться с Реввоенсоветом и нежелание признать право комиссаров вмешиваться в собственно военные вопросы поплатился, как мы уже сказали, переводом в военную академию.
Здесь он долго не задержался, также вступив в острые споры с академической профессурой из кадровых полковников и генералов царской армии о путях развития советских вооруженных сил и военного искусства. О его работе в академии я скажу немного погодя. Пока же отмечу только, что скорее всего тогда, в Москве, и завязался разрушивший второй брак Тухачевского роман с Чернолусской или с кем-то еще.
Вечер во Вражском. Первый слева (стоит) Миша Тухачевский. 1903 г.
М. Н. Тухачевский. 1936 г.
В январе 1922 года Михаила Николаевича вернули командовать Западным фронтом. На этом посту он оставался до конца марта 1924 года. Возможно, его возвращение было связано с активизацией отрядов Булак-Балаховича. В Кремле не без основания надеялись, что победитель Антонова с ними справится. Действительно, в течение нескольких месяцев люди Булак-Балаховича были оттеснены за польскую границу. А незадолго до окончательного отъезда Михаила Николаевича из Смоленска у него произошел второй и последний конфликт с Реввоенсоветом фронта. В Наркомат по военным и морским делам поступил донос на Тухачевского от секретаря парткома Западного фронта с обвинениями в неправильном отношении к коммунистам и в аморальном поведении. М. В. Фрунзе наложил на донос благоприятную для друга резолюцию: „Партия верила Тухачевскому, верит и будет верить“. Очевидно, поводом к доносу послужил второй развод Тухачевского и его внебрачные связи. Фрунзе, естественно, не стал губить друга. А, кроме того, если бы тогда давали ход каждой „аморалке“, Красная Армия рисковала вообще остаться без командного состава, да и без значительной части комиссаров.
Фрунзе занял посты начальника Штаба РККА и заместителя председателя Реввоенсовета Республики в марте 1924 года. Очевидно, к этому времени и относится донос на Тухачевского. На этот донос Фрунзе отреагировал повышением Тухачевского в должности. Михаил Николаевич с апреля 1924 года занял пост помощника начальника Штаба РККА. А его недругов из Политуправления Западного фронта вскоре убрали. Как свидетельствует И. А. Телятников: „Сама жизнь отвела облыжные наветы. Менее чем через год М. Н. Тухачевский опять вернулся в Смоленск. Его назначили командовать Западным военным округом. А Касаткин со своими приспешниками исчез“. Здесь мемуарист, опять-таки, контаминирует два конфликта. Ведь вернулся Тухачевский в Смоленск после первого конфликта еще в 1922 году, а Касаткин оставался на своем посту и в 1923-м, с февраля по декабрь даже временно исполняя должность члена РВС Западного фронта. А вот Васильева (возможно, именно он фигурирует у Лидии Норд под фамилией Смирнов) с поста секретаря партбюро убрали еще до „второго пришествия“ Тухачевского. Вероятно, в Москве решили наказать инициатора склоки, чтобы хоть немного притормозить поток кляуз. Место Васильева занял Телятников. В своих воспоминаниях он приводит разговор с командующим, когда тот вновь становился на партийный учет и отдал секретарю парткома личное дело, где были собраны все материалы по поводу первого конфликта. Пока Телятников листал весьма пухлую папку, Тухачевский заявил ему: „Вы должны до конца рассеять все недоразумения, которые причинили мне столько неприятностей. Военкомов в штабах теперь нет, начальник штаба беспартийный. Вся моя надежда на вас, и потому в отношениях между нами нужна полная ясность. Я хорошо понимаю и высоко ценю политорганы и партийные организации. Сам начал службу в Красной Армии с должности политического комиссара…“ Телятников утверждал: „Беседа наша затянулась за полночь. Михаил Николаевич подробно рассказывал о своем жизненном пути, объяснял побуждения, которые привели его в ряды большевистской партии. Но больше всего, разумеется, мы старались разобраться в причинах, повлекших за собой прошлогодние нападки на Тухачевского. Из долгой этой беседы я вынес твердое убеждение, что Тухачевский — человек честный, искренний, хотя вокруг него плетут интриги. Есть люди, которые завидуют ему. В годы гражданской войны он чувствовал внимание к себе со стороны Владимира Ильича и очень гордился тем, что выполнял ряд важных ленинских поручений. Иногда это делалось вопреки желанию руководителей военного ведомства, и с годами у них сложилась стойкая неприязнь к Тухачевскому“.
Казалось бы, в неискренности в данном случае можно заподозрить или Телятникова, или самого Тухачевского. Ведь мы уже неоднократно убеждались, что в период гражданской войны командарм военкомов не слишком-то жаловал и отстаивал право командиров-коммунистов командовать без надзора со стороны бдительных комиссаров. Но мне представляется, что не лукавили ни мемуарист, ни его собеседник. Одним из основных качеств Тухачевского, обеспечивших стремительное развитие его карьеры, многие историки считают будто бы присущую ему „чрезвычайную способность подстраиваться“. Именно этими словами охарактеризовал Тухачевского неоднократно встречавшийся с Михаилом Николаевичем немецкий генерал Карл Шпальке, оценивая его стремительную карьеру при большевиках: „Он помимо прочих талантов принес с собой и чрезвычайную способность подстраиваться, позволившую ему обойти стороной неисчислимые рифы в водовороте революции, добраться до поначалу неприступного поста“. В какой-то степени это так, хотя ничего чрезвычайного в „подстраивании“ самого молодого маршала Красной Армии на самом деле не было. Тухачевский, как человек умный и воспитанный, несомненно, строил разговор с любым собеседником так, чтобы без нужды его не раздражать, а тем более озлоблять. Вот и беседуя с секретарем партбюро, он, конечно же, не стал говорить ему о ненужности института комиссаров в армии, а постарался найти „точки соприкосновения“, подчеркнул, что сам начал службу военкомом… Да и не мог Михаил Николаевич отрицать роль партийных организаций в Красной Армии, если сам вступил в партию после Октябрьской революции и именно в большевистской партии видел средство к возрождению мощи русской армии, по крайней мере в первые годы Советской власти. Другое дело, что „подстраивание“ под собеседника у Тухачевского не было никак связано со склонностью к интриганству. Наоборот, если вспомнить его перемещения по фронтам гражданской войны, часто вызванные конфликтами с членами Реввоенсовета и вышестоящими начальниками, то видно, что ни разу противники молодого командарма не поплатились в результате стычки с ним своими постами. Да и на новые должности Тухачевский назначался только вследствие своих организаторских, волевых и полководческих качеств и никоим образом не способствовал смещению предшественников, чтобы освободить место себе. Он не плел интриги против других, а сам становился жертвой зависти и интриганства. И последняя интрига против Тухачевского, как мы знаем, привела его к гибели.
При том, что Михаил Николаевич оставался в большой мере чужим для командиров и комиссаров рабоче-крестьянского происхождения и с дореволюционным партийным стажем, он уже не был своим и для основной массы служивших в Красной Армии бывших царских офицеров и генералов. Об этом хорошо пишет Лидия Норд: „Долгую и упорную борьбу вел Тухачевский, отстаивая права „квалифицированного состава армии“, беспартийных военных специалистов из бывших офицеров. Многие комиссары и политработники не скрывали своего недоверия к ним и при первом удобном случае бежали жаловаться на них в Особые отделы. Бывшие офицеры в большинстве случаев жаловаться туда не бегали, а когда становилось невтерпеж, подавали рапорт по начальству о невозможности работать в таких условиях. Тухачевский очень внимательно относился к таким рапортам и немедленно приказывал разобрать каждое дело и доложить ему. Успешно отстаивал он и тех, кого хотели по необоснованным доносам демобилизовать из армии. Он разбивал логическими доводами все вздорные обвинения и, в случае необходимости, писал рапорт в Реввоенсовет в Москву…
Поделиться книгой: