Помоги проекту - поделись книгой:
Джимми хрюкнул:
– Мой братец – Шеф-Голливуд.
Я фыркнул.
– Когда тебя показывают по телевизору, это та еще заноза в заднице. Боссу моему это понравилось – после того как шоу началось, в ресторан повалила куча народу, и он дал мне повышение, чтобы я не ушел. Но когда тебя на улицах начинают узнавать… когда люди идут в ресторан не потому, что там еда хорошая, а чтобы на тебя поглядеть… И потом все это внимание, оно, наверное, действительно ударило мне в голову, всякие неприятности начались…
Как-то вечером я сильно напился – я повар, мы все, как правило, пьем, но это было на порядок выше моего порога. Поклонники покупали мне раунд за раундом, и один парень, лет двадцати от роду и такой симпатичный, глаз с меня не сводил. Слово за слово, одно, другое, и понеслась… Мой бойфренд Дэвид узнал, и на этом все кончилось. Самое смешное, что у нас с Дэвидом были по договору открытые отношения – мы оба встречались с другими парнями. Но и правила тоже имелись: прежде чем сблизиться с новым человеком, скажи партнеру, и всегда только защищенный секс… короче, я нарушил сразу оба.
Меня так вынесло, что я продолжил надираться – вплоть до следующей смены, так что когда какой-то паразит за четвертым столиком стал орать, что я дутый профи и что моя еда только на экране смотрится хорошо, а в тарелке – так, полное дерьмо, я вышел из кухни и попробовал дать ему по морде. Я был в такие сопли, что даже не попал, только опрокинул столик и сам упал на пол. Из-за этого нападение на меня не повесили, и штраф тоже, но с работы выкинули.
Я был совсем не уверен, что хочу выкладывать все это Джимми, особенно то, как меня вышвырнул Дэвид. Нет, он, конечно, знал, что я не натурал, – сейчас все, у кого есть телевизор, это знали, но семье я все сказал сам, еще в семнадцать. Родители приняли новость спокойно. На Библейском Ремне (ну, штаты на Юге и Среднем Западе, где к Библии относятся… соответственно) они жили где-то в районе пряжки, и если на них как следует надавить, могли, конечно, прогнать телегу на тему «мы – христиане», но они даже в церковь не ходили. Мама неопределенно выразилась на тему, что мне и женщины наверняка
– Вел себя как последний урод, кинул кучу друзей, влетел в неприятности на работе, так что решил, хорошо бы смыться на какое-то время, а заодно съездить домой и попытаться вспомнить, кто я такой.
Джимми покивал, как будто все это имело какой-то смысл. Он вообще хороший брат.
Я определенно не желал вдаваться в подробности своих интимных отношений, но вот кое-какие другие вопросы он мог для меня разрешить – скажем, о таинственном ямовом тезке. Вдруг это, не ровен час, какой-нибудь очередной троюродный брат, чем семейное сходство благополучно и объяснится, и вопрос можно будет закрыть. Я набрал воздуху.
– Кстати, я тут по дороге сюда останавливался у «Виллардса»…
Джимми присвистнул.
– Стыдобища-то, да? Когда Джуниор откинулся, его малышня думала продать место и срубить кучу денег, да только никто не хотел покупать. Мало кто мечтает подыматься до зари и жарить свиней день-деньской. Ужасно видеть забегаловку вот так заколоченной, с битыми окнами, всю записанную-зарисованную торчками… Как целая эпоха закончилась. Если хочешь, съездим попозже в «Белого лебедя», у них вполне приличное барбекю, хоть и не из ямы.
Живот у меня был до сих пор полон Виллардовой печеной свинины, да и пиво еще не успело перебить вкус кукурузных оладий во рту. Разыгрывает он меня, что ли? Интересно, зачем? «Виллардса» закрыли… что, к чертовой матери, это значит? Или у меня совсем уже крыша поехала?
Я осторожно поставил пиво на пол.
– Дорога была неблизкая. Я… пойду, пожалуй, сосну.
– А то. И с чего это ты решил ехать своим ходом? Мог бы прилететь, взять машину в Рэйли…
– Да мне просто времени надо было на подумать.
Я сказал чистую правду, хотя, если совсем честно, за все долгие дни на дороге ни единой мыслишки, которую действительно стоило бы обдумать, мне в голову так и не пришло. Проблема в том, что, как бы далеко и с какой бы скоростью ты ни ехал, от
– Мы приготовили тебе одну из свободных комнат. Тебе еще повезло, завтра дом будет битком набит. Каждое кресло, кушетка и придверный коврик будут заняты гостями, а у тебя в распоряжении целая кровать. Кузенов станем складывать штабелями вокруг нее.
Он ухмыльнулся.
– Надеюсь, ты готов к тому, что завтра все на тебя будут пялиться и перешептываться. Блудный сын и знаменитость в одном флаконе – круто.
– Жду не дождусь, – пробормотал я в ответ.
Я думал проспать до ужина или около того, но когда я проснулся в затхлой, пропахшей нафталином комнате, за окном было совсем темно. Для этого времени года сей факт означал только одно: уже больше девяти вечера. Я нашарил телефон и обнаружил, что, и правда, на дворе почти два часа утра. Трагически застонав, я выкатился из кровати и включил стоявшую рядом лампу. В животе неприятно заурчало. Я выскользнул за дверь и в носках прокрался через коридор, мимо семейных фото, висевших на стенах еще со времен дедушки с бабушкой. Джимми с женой не особенно стремились обновлять интерьер, так что он до сих пор был решен в стиле «кантри-бардак».
Древние инстинкты провели меня мимо скрипящей ступеньки вниз по лестнице и в кухню, где, как всегда, горела единственная лампочка, над плитой. Я сунул нос в холодильник, сверху донизу набитый едой на завтра, готовой либо уже прямо в рот, либо пока только в печку, согласно поистине византийскому расписанию, на страже которого бдительно стояли все женщины семейства. Большую часть знаний о динамике приготовления еды я почерпнул, путаясь под ногами на южных кухнях по праздникам, когда орды женщин выполняют строго определенные функции с точностью часового механизма и в итоге безупречная еда выбрасывается на стол вся одновременно: и куриные пироги, и запеченные макароны с сыром, и засахаренный ямс, и капуста, и тушеная зеленая фасоль, и бобы, и банановый пудинг, и пара дюжин разных видов выпечки…
Я не решился осквернить это святилище южной кулинарии и, усевшись за стол, просто умял миску детских хлопьев для завтрака, завершив трапезу яблоком, таким неприлично огромным и красным, что прилагательное «органический» рядом с ним выглядело богохульством. Потом я подумал минутку, оставил на столе быстро нацарапанную записку – «не спится, уехал прокатиться, буду к утру» – и вышел вон…
«Виллардс» стоял заколоченный и весь изрисованный граффити. Я заглянул сквозь разбитое окно: внутри не было никаких столов со стульями, только кучи невнятного мусора да пустые пивные банки. Я обошел его кругом, поглядеть на коптильню и яму, и нашел только грязную дыру в земле рядом с хибаркой, крытой листами жести. В лунном свете все это выглядело крайне непривлекательно.
Ну хорошо. Я схожу с ума. Отлично, спасибо, что предупредили.
…Я ехал по старым знакомым дорогам, мимо школы, где наслаждался славой местного футбольного бога, через полупустые останки главной улицы, вокруг кладбища, чье подземное население далеко превысило число всех живых обитателей Холодного Угла.
В конце концов, я переехал реку по длинному мосту, и воздух на мгновение затуманился – или, что более вероятно, мои усталые глаза ненадолго заволокло слезами.
Притормозив, я увидел на том берегу первые проблески жизни и света в этом полуночном мире: длинное низкое деревянное строение почти у самой воды, с грязной парковкой, несмотря на поздний час забитой под завязку: пикапы, мотоциклы, фургоны, седаны, внедорожники… все что угодно, кроме гибридов вроде моего. Не иначе какой-то захудалый местный бар, типа тех, куда я пробирался еще подростком, вооружившись фальшивыми правами и уверенностью в том, что для своего возраста я и правда довольно крупный. Я решил, что по старой памяти можно и выпить, и завернул на стоянку.
…Я стоял на холостом ходу и таращился на вывеску над дверью, хорошо освещенную теперь моими же фарами.
«Дом Ти-Джея» было написано на ней.
Дверь распахнулась, и наружу на нетвердых ногах вывалился какой-то парень, встал и заслонился рукой от слепящего света. Руку он поднял недостаточно быстро, так что узнать его я успел. На нем была клетчатая фланелевая рубашка с оторванными рукавами, заляпанные джинсы и грязная бейсболка – никогда ничего из этого не ношу, – зато лицо оказалось совершенно знакомым. Я его каждый день в зеркале вижу.
Он опустил руку, сощурился и, подумав чуть-чуть, помахал.
Я вывернул со стоянки так, что у малютки-гибрида тормоза завизжали, и с ревом понесся домой. Перелетев через мост, я все же замедлился, потому что местных копов хлебом не корми, дай прищучить гонщика с номерами другого штата.
Ну, и если честно, я боялся, что если меня таки остановят, на ухмыляющемся копе тоже будет надето мое лицо.
Я все-таки успел немножко поспать, уже перед самой зарей. Через пару беспокойных часов меня поднял запах жарящегося бекона. Я прошлепал вниз, где уже ждал завтрак поистине эпических масштабов: желтые груды омлета, пушистые, как облака; жареные ломти ветчины; всякое-разное мучное и колбасная подливка. Племянников и племянниц уже рассадили вокруг исполинского стола, и теперь они его варварски опустошали. Брат с невесткой уютно облокотились на раковину и потягивали кофе из больших кружек. «Домашняя идиллия» – смешной эпитет для сравнительно небольшого помещения, где от трех до пяти недорослей (сосчитать их точнее невозможно, они все время бегают) производят нечеловеческий шум и бузу, но как ни странно, оно очень точно отражает происходящее.
Я налил себе кофе и присоединился к взрослым.
– Извините, я что-то заспался. Устал больше, чем думал.
– Ма и Па были вчера к ужину, – сказал Джимми.
Я вздрогнул; он заржал.
– Все в порядке, они еще заедут с тобой повидаться. Ма поднималась взглянуть на тебя, совсем как в детстве.
Я любовался, как дети уничтожают съестные припасы.
– Надо было мне помочь готовить. Неловко вышло.
– Да вот еще. Ты будешь только под ногами мешаться. Разве что, можешь взбить свиных мозгов с яйцом, если хочешь. Эмили сама не станет.
Я изобразил, будто меня тошнит. Бабуля, помнится, любила на завтрак омлет с мозгами. Сам я не из брезгливых – и почки случалось готовить, и зобные железы, и из потрохов целый пир сооружать. О том, как я отстаивал рубец и маринованные свиные ножки перед лицом коллег, до сих пор ходили легенды. Но от одной только мысли о смеси сероватых мозгов с желтенькими взбитыми яйцами желудок начинало ощутимо подводить – совсем как в детстве.
– Ладно, можешь помочь с цыплятами к ленчу, – смилостивился Джимми. – Только смотри: никаких тут мне «кур, жаренных тремя способами», как в телешоу, – если, конечно, ты в силах себя сдержать.
– Цыпленок жареный в пахте, хрустящий цыпленок по-корейски и цыпленок в ближневосточном стиле, – осклабился я. – Между прочим, эта троица подарила мне автомобиль, который сейчас припаркован у твоего крыльца.
– Не думаю, чтобы тетя Хелен слышала о куркуме, – вмешалась Эмили. – Или о кориандре, если на то пошло.
– Если ты положишь такое ей на тарелку, она скажет, что это
Я прикончил кофе и принялся за работу. На заднем дворе дома, под ветвями раскидистых дубов, где тень спасет нас от самой злой дневной жары, мы расставили длинные складные столы. Взлетали клеенчатые скатерти, из чулана вытаскивались складные стулья; я словно снова занимался обслуживанием банкетов, как тогда, в кулинарной школе.
– Знаешь тот бар у реки? – спросил я Джимми между делом, искоса на него поглядывая. – Стоит прямо у воды, сразу по ту сторону от моста.
– Нет контакта, – сказал он. – Там был бильярд и тотализатор, но сгорел года четыре или пять тому назад. А что?
– Да я просто катался там прошлой ночью и подумал, что раньше его не видел. Тут столько всего изменилось. Хочу понять, что теперь к чему.
– Ну да, ну да. Рассказывай. На самом деле штука в том, что родичи еще не собрались, а тебе
– Тут ты меня взял с потрохами, – согласился я.
– После полудня раздавим по пиву, – пообещал он и подмигнул. – Если раньше, Эмили
Тут он остро заинтересовался устройством складного стула.
– Ма говорила мне про твоего… друга, что вы расстались и все такое. Просто хотел сказать, мне ужасно жаль.
Вряд ли я хоть раз за всю свою жизнь был больше тронут. Испортить момент, показав, как много для меня значили его слова, я не решился, так что просто махнул рукой:
– Мало ли в море рыбы.
– Только тете Хелен не говори, что ты типа свободен. У нее все незамужние девчонки в окрестных пяти округах наперечет. Ты еще поздороваться не успел, а она уже твою свадьбу планирует.
– Если понадоблюсь, я буду вот тут, под столом. Только никому не говори, – засмеялся в ответ я.
Под стол я правда не полез. Родители подкатили около полудня, и мы с мамой исполнили большие обнимашки в духе «сколько-лет-сколько-зим». Папа торжественно потряс мне руку. Он всегда был склонен к формализму, но уже после пары минут официальной беседы мы дружно съехали на привычные и более непринужденные рельсы. Почти сразу зажурчал ручеек гостей, где-то к трем превратившийся в Ноев потоп. К четырем не менее сотни представителей семейного древа Брайдонов и привитых ветвей клубилось внутри и снаружи большого дома. Несколько враз одичавших стай молодняка с нездешней силой носилось по полям, бесконечные полузнакомые физиономии тепло улыбались мне, а на щеках уже горело куда больше поцелуев, чем пристало мужчине в двадцать три года.
Ах да, несколько дальних родственников демонстративно со мной не разговаривали – не смогли переварить открытого гея и калифорнийца. Но большинство охотно наплевало на мое моральное падение, а некоторые даже устроили шоу свободомыслия и принялись расспрашивать меня про
Среди этих последних, к величайшему моему удивлению, оказалась и пресловутая тетя Хелен. (Формально она мне не тетя – на самом деле, что-то вроде троюродной сестры моей бабушки, но в наших местах всех родственниц старше определенного возраста зовут тетями. И да, имя им – «муравейник».)
Когда экскурсов в прошлое и неизбежных выражений сочувствия по поводу провала в «Прямо в печь», стало многовато, я ретировался на кухню и стал помогать Эмили и постоянно обновляющемуся личному составу брайдонских женщин с готовкой. Они охотно терпели мое присутствие и даже давали кое-какие простые поручения, хотя обычно в семейные «святые дни» мужчинам запрещено переступать порог этой части дома. Я смог, как всегда, раствориться в ритме кухни. Однако, в конце концов, пироги с начинкой унесли на стол, а за ними и пудинги, и пирожные, и лимонное печенье, и достойную богов помадку, и прятаться больше повода не осталось.
Я вышел наружу с банкой пива, слушая гомон сотни разных одновременных бесед, лязганье подков о стойку коновязи, ругань каких-то наших подростков, затеявших играть в баскетбол у амбара (в котором уже целое поколение не держали припасов, зато железного лома было по самую крышу).
Я вынырнул из-под сени высоких деревьев, пребывая почти что в мире с собой и миром. Я был среди своих. Они ели то, что я люблю. Они уважали школьный баскетбол. Они говорили с акцентом, который я слышал во сне и с которым после пары бокалов говорил сам. Да, я на самом деле больше к ним не принадлежал, но они до сих пор были частью меня – и, возможно, большей, чем я соглашался признать.
В общем, я решил, что видеть доппельгангеров, другие версии меня, любимого, – это к личному кризису. Поиски себя и все такое прочее. В последнее время мне достаточно выпало и потрясений, и перемен, а я так пока и не понял, к чему все это ведет. Мой бедный мозг пытался как-то разложить происходящее по полочкам, вот и все. Приехать домой, вспомнить,
А может быть, меня достала Калифорния. Я не то чтобы так уж был готов вернуться сюда (ага, отремонтировать «Виллардс» и стать ямовым, чем бы там ни занималась
Я как раз проходил под пекановым деревом, и воздух, как водится, мерцал от зноя… Там-то я и сидел – на складном стуле, рядом с женщиной с волосами цвета свежесжатой соломы. Оба ворковали над лежащим на его – на моих! – коленях младенцем. Женщину я тоже знал. Келли Уайт. Мы вместе пошли на выпускной бал. Все еще достаточно хорошенькая, чтобы составить отличную пару звезде футбола.
Мы тогда целовались – и не только – на заднем сиденье машины, которую я одолжил у Джимми после танцев, и все следующее лето то встречались, то расходились, а потом я уехал в спортивный колледж на семестр, а еще потом бросил его ради кулинарной школы… так что мы с тех пор ни разу не разговаривали.
Другой я – я-отец и муж – в рубашке-поло и очках в металлической оправе (у меня контактные линзы) поднял взгляд и нахмурился.
– Так ты здесь? – сказал он, отдавая ребенка жене. Она моего появления не заметила. – Вот уж не думали, что снова
Я закрыл глаза. Потом, не открывая их, произнес:
– Чего-то я не понимаю, что тут происходит.
– Ха!
Его голос прозвучал ближе – наверное, он встал и подошел ко мне. Глаз я решил не открывать.
– Прошло уже… сколько?.. больше десяти лет с тех пор, как ты последний раз нас встречал.
У меня промелькнуло воспоминание – смутное и как бы чужое, словно кто-то другой рассказал мне свой сон. Я иду в поле, воздух дрожит и переливается; другие дети, мальчишки, всем лет по десять, стоят группками и болтают… и помимо разных стрижек и одежек все выглядят на одно лицо. На мое.
– Езжай-ка ты в бар, – добродушно сказал другой я.
– В какой бар? – прошептал я более привычный.
– Вот только этого не надо. Ты вчера сам зарулил на стоянку, мы все тебя видели. Просто бери и поезжай.
Я повернулся – все так же, зажмурившись, – прошел шагов десять-пятнадцать, открыл глаза, посмотрел назад. Ни меня, ни Келли, ни младенца.
Ничего никому не сказав, я сел в машину, просочился мимо десятков других драндулетов, стоявших на каждом свободном клочке земли, и помчался к реке.
Над мостом воздух шел волнами, и на том берегу, конечно, обнаружился «Дом Ти-Джея». Стоянка была посвободнее, чем ночью, – так, несколько машин. Я встал на гравии, подальше от входа, и двинулся к крыльцу медленно, будто выслеживая робкую дичь. Или это меня тут выслеживали? Внутри все выглядело очень дешево: дощатый пол, эмблемы разных марок пива на стенах, пыль по углам, пара бильярдных столов, стайка разномастных стульев и, вся как ногами битая, стойка на фоне черной стены.
– А еще говорят, мол, в одну реку дважды не войдешь, – проворчал голос справа. – Но вот он ты, как пить дать.
Дежурная версия меня – только фунтов на тридцать легче, тощая, как скелет, – глазела в кружку с пивом возле нетронутой корзинки луковых колечек в кляре, сверкавших от жира.
Еще два Терри резались в бильярд. Один из них, обладатель поистине выдающихся усов, притронулся пальцем к козырьку бейсболки в знак приветствия. Другой, потоньше и в майке-алкоголичке, как раз высчитывал угол и никакого внимания на меня не обратил.
Я двинул прямиком к бару и вскарабкался на табуретку. Я за стойкой носил тесную черную футболку и щеголял бицепсами. «А он ничего!» – пронеслась у меня шальная и ужасная мысль, которую я постарался побыстрее засунуть куда подальше. Надеюсь, до такой степени самовлюбленности я еще не дошел.
– Вы мне просто скажите, – безнадежно вопросил я, когда он неторопливым шагом поравнялся со мной, – это ад? Или чистилище, или еще что?
– Это было бы слишком просто, не находишь? – Он покачал головой. – Далековато ты уехал, смылся аж в Калифорнию. Еще пара нас отбыла в Австралию и в Новую Зеландию. Один – в Японию, преподавать английский как второй язык, да так там и остался. Но ты – единственный, кто уехал так далеко и
Поделиться книгой: