Старец Горы

– Нет, – покачал головой Сен-Валье. – Гундомар фон Майнц. Тогда он был еще в здравом уме и твердой памяти.

– А сейчас?

– После такого удара по голове трудно сохранить рассудительность, – развел руками Бернар.

И тут Картенеля осенило. Мысль пришла настолько неожиданно, что он едва не захлебнулся вином и с благодарностью принял помощь шевалье де Водемона, заботливо похлопавшего его по спине. А догадка, в общем-то, была простая до заурядности. Дело в том, что Готфрид Бульонский был вдов. Детей у него не было. Самое время задуматься о браке и продолжении рода. Возможно, сам герцог в силу занятости или по иным причинам не стремился к новому браку, но шевалье из его свиты не могли не понимать, что бездетность короля сулит в будущем большие проблемы его вассалам. Конечно, Готфрид мог посвататься даже к самой знатной из европейских невест и, скорее всего, не встретил бы отказа. Но такой брак неизбежно ставил бы его в зависимость от родственников жены, которые жадной толпой потянулись бы в новое королевство, обильно политое кровью крестоносцев. А вассалы Готфрида Бульонского, судя по всему, не горели желанием делиться землями и положением с нахлебниками из Европы. Брак с правнучкой византийского императора мог укрепить позиции Готфрида в Палестине, Ливии, Сирии, Киликии и прочих землях, некогда принадлежащих империи. А там можно было бы замахнуться и на Константинополь. Почему бы нет? Ведь и Алексей Комнин захватил власть силой, низложив своего предшественника.

Перед Картенелем встала дилемма: переметнуться на сторону Готфрида Бульонского или хранить верность своему сюзерену. Говоря по чести, Годемар не слишком верил в счастливую звезду Сен-Жилля. Граф Тулузский колебался там, где следовало действовать решительно, и проявлял ненужную торопливость в случаях, где требовались холодный расчет и терпение. Королем Иерусалима ему точно не быть – в этом Картенель был уверен. Годемар, правда, свел своего старого знакомца падре Арнульфа с Сен-Жиллем, но сильно сомневался, что из этого странного союза выйдет толк. Не крест нужен сейчас Иерусалиму, а меч, об этом он и сказал Андре де Водемону, когда благородные шевалье рука об руку покинули веселое заведение дядюшки Пьера.

– А разве граф Тулузский будет настаивать именно на этом? – спросил Водемон, для которого этот вопрос был почему-то важен.

– Я бедный человек, благородный Андре, – вздохнул Картенель. – По сути, мне некуда возвращаться. Здесь в чужих землях я хочу обрести свой дом.

– Наши желания совпадают, – холодно бросил Водемон.

– Надеюсь, все-таки не настолько, чтобы делить один замок на двоих.

Благородный Андре засмеялся, шутка Картенеля показалась ему забавной:

– У тебя будет свой замок, благородный Годемар, но только в том случае, если Готфрид Бульонский станет королем Иерусалима.

– Согласен, – склонил голову Картенель.

Избрание короля оказалось делом столь нелегким, что Роберт Фландрский, по простоте душевной ввязавшийся в процесс, уже не раз обругал себя последними словами за проявленную слабость. Герцог рвался домой, ибо обет, данный в приступе искреннего благочестия, он исполнил с блеском. Но будучи искренним поборником христианской веры, герцог Фландрский счел своим долгом сделать все от него зависящее, дабы не оставить Гроб Господень без церковного и мирского присмотра. Сам Роберт склонялся к мысли, что главой Иерусалима должен стать патриарх, но, к сожалению, подходящего человека, способного вести как церковные, так и мирские дела, среди клириков просто не было. Оставалось только положиться на волю божью да в который уже раз пожалеть о безвременной кончине папского легата Адемара де Пюи, грозного воителя и мудрого прелата. Однако герцог Нормандский и граф Тулузский почему-то полагали, что в лице капеллана Арнульфа де Роола Палестина обретет и духовного наставника и даровитого правителя. Герцог Фландрский к отцу Арнульфу относился без большого доверия. Смущал его холеный самодовольный вид будущего патриарха и дурные слухи, ходившие о нем среди крестоносцев. Однако благородный Роберт не мог вот так просто отмахнуться от мнения старых боевых товарищей, горой стоящих за капеллана.

Дабы придать торжественность церемонии избрания патриарха, а возможно и короля, собрание благородных мужей решили провести в мечети Аль-Акса, хоть и пострадавшей во время штурма, зато способной вместить в себя не только баронов и клириков, но и рыцарей, справедливо считавших, что подобные вопросы не должны решаться без их участия. Герцог Фландрский сделал все от него зависящее, чтобы очистить от завалов грандиозное сооружение, уже успевшее побывать иудейским храмом, христианской церковью и мусульманской мечетью. Лавки для рыцарей и баронов пришлось собирать со всего города, но к назначенному часу, к большому удовлетворению благородного Роберта, практически все было готово для приема гостей. Почти две тысячи грозных воителей и христианских пастырей собрались под сводами бывшей мечети, чтобы на долгие годы определить судьбу многострадальной Палестины. Взоры всех присутствующих были направлены на вождей похода и прежде всего, конечно, на Раймунда Тулузского, Готфрида Бульонского и Танкреда, поскольку именно эти трое претендовали на трон, который еще предстояло воздвигнуть и укрепить стараниями очень многих людей. Вожди похода торжественно прошествовали через огромный зал и разместились в креслах, лицом к присутствующим. Рядом расположились священнослужители числом не более десятка. Среди клириков лицом и осанкой выделялся Арнульф де Роол, коего, по слухам, прочили в патриархи. Бароны заняли широкие лавки в первых рядах, рыцари разместились за их спинами, готовые поддержать сюзеренов криком, а если понадобится, то и кулаками. Среди баронов, облаченных в блеклые суконные пелиссоны, подбитые облезшим беличьим мехом, выделялся благородный Глеб де Руси. Его пелиссон из лазоревого шелка был расшит серебряной нитью и украшен великолепными соболями, от вида которых у многих присутствующих перехватило дух. Во всяком случае, за себя шевалье де Картенель ручался. Благородному Годемару еще не доводилось видеть мехов столь высокого качества.

– Места надо знать, – усмехнулся Сен-Валье и поправил раззолоченную перевязь, поддерживающую тяжелый рыцарский меч. Благородный Бернар был одет скромнее барона, но разве что самую малость – его пелиссон украшал мех куницы.

– А где находятся эти места? – не отставал от приятеля настырный Картенель.

– В Биармии, – буркнул озабоченный Сен-Валье.

– А Биармия где находится? – рассердился на скрытного друга Годемар.

– В Гиперборее, – дал исчерпывающий ответ Бернар.

Выругаться Картенель не успел. Роберт Фландрский предоставил слово старейшему среди вождей графу Тулузскому. Сен-Жилль говорил долго, напыщенно и столь витиевато, что до большинства присутствующих смысл его речи не дошел. Роберт Фландрский пояснил баронам и рыцарям, что благородный Раймунд считает бремя королевской власти слишком тяжелым для своих плеч и полагает, что Святой Землей должна управлять церковь в лице своего достойного представителя Арнульфа де Роола. Вздох разочарования пронесся по залу. Предложение графа Тулузского показалось баронам и рыцарям, по меньшей мере, странным, и их мнение не замедлил выразить Глеб де Руси, поднявшийся со своего места.

– Если святые отцы считают Арнульфа де Роола достойным занять патриарший престол, то с моей стороны возражений не будет. Но благородный Раймунд, видимо, запамятовал, что большинство городов Палестины еще находятся в руках сарацин, да и халиф Каира вряд ли смириться с потерей Иерусалима. Бог поможет нам, благородные шевалье, но только в том случае если мы сами позаботимся о себе. И уж если граф Тулузский публично отказался возложить на свою голову королевский венец, то государем Иерусалимского королевства вполне может стать либо благородный Танкред, либо благородный Готфрид. Вам решать, шевалье, я же отдаю свой голос Танкреду. Он хоть и молод, но уже успел проявить себя на поле брани и в совете.

Граф Гильом Серданский попытался спасти положение, он заявил, что его дядю просто не так поняли. Что благородный Раймунд безусловно согласится с любым решением Высокого Собрания, включая и избрание его Иерусалимским королем. Увы, рассерженные рыцари не стали слушать провансальцев, и голосование началось раньше, чем растерявшийся Роберт Фландрский успел вставить свое веское слово. Большинство баронов высказались в пользу Готфрида Бульонского, их поддержали дружным ором из задних рядов рыцари. И напрасно герцог Нормандский взывал к благоразумию и указывал дланью на Арнульфа де Роола, его голос просто утонул в поднявшемся шуме. Надо сказать, что противников у Готфрида Бульонского было немногим меньше, чем сторонников, а потому спор, вспыхнувший под сводами древнего храма, вполне мог обернуться кровавой сварой между победителями. Видимо, Бульонский это понял, а потому и поспешил утихомирить страсти:

– Я не могу носить королевский венец там, где Христос носил венец терновый. Но если благородные шевалье настаивают, я готов взвалить на себя бремя Защитника Гроба Господня и возглавить крестоносное воинство в Палестине, дабы навсегда очистить Святую Землю от неверных.

К удивлению многих, Готфрида поддержал Танкред, он первым преклонил колено перед новым государем и произнес слова присяги раньше, чем ему смогли помешать. Примеру нурмана тут же последовали лотарингские бароны, уже и без того связанные линьяжем с Бульонским. Раймунду Тулузскому не оставалось ничего другого, как признать собственное поражение. Впрочем, от принесения клятвы он уклонился, мотивируя это тем, что уже присягнул басилевсу Алексею, истинному сюзерену этой земли. Сен-Жиллю пришлось утешиться тем, что его выдвиженец Арнульф де Роол был утвержден местоблюстителем патриаршего престола до особого распоряжения папы Пасхалия Второго.

Шевалье де Картенель не собирался упиваться горечью поражения вместе со своим бывшим сюзереном, благо успел принести оммаж сюзерену новому, а потому увязался вслед за Бернаром де Сен-Валье и его роскошными куницами.

– Будет тебе мех, – крякнул рассерженным селезнем Бернар. – Дай только словом перемолвится с купцом Корчагой.

Во дворце барона де Руси, который еще совсем недавно принадлежал то ли сельджукскому беку, то ли арабскому купцу, царила полная неразбериха. Собственно дворцом это нагромождение зданий, построенных в разное время и в разных стилях, можно было назвать только условно. Благородный Глеб, как успел выяснить Картенель, не собирался надолго задерживаться в Иерусалиме и готовился к возвращению в Антиохию, где под его началом уже находились несколько городков и полдесятка хорошо укрепленных замков. Благородный Бернар пока что пребывал в раздумьях – то ли ему последовать за бароном в Антиохию, то ли остаться здесь, в Иерусалиме, вместе с Венцелином фон Рюстовым, благо места в захваченной усадьбе хватило бы на десяток рыцарей вместе с их сержантами.

– А конюшни ты видел? – поднял палец к потолку, расписанному яркими узорами, Бернар. – Говорят, их построили еще во времена императора Константина. Знать бы еще, кто это такой.

К сожалению, благородный Годемар из всех византийских императоров знал только Алексея Комнина, да и пришел он в чужую усадьбу вовсе не за тем, чтобы любоваться конюшней.

– Правильно, – вспомнил Бернар. – Я же обещал познакомить тебя с Корчагой.

– И с благородной дамой тоже.

Картенель в данном случае исходил из очень простого посыла: как бы там себя не называл Готфрид Бульонский, защитником или королем, ему очень скоро понадобится горностаевая мантия и жена, лучше всего царских кровей.

– Здраво рассудил, – одобрил его мысль купец, одетый на византийский манер, но светловолосый и с голубыми глазами. Этот человек, уже перешагнувший, видимо, пятидесятилетний рубеж, но еще достаточно крепкий, чтобы мотаться по миру, и был тем самым Корчагой, о котором ему говорил Бернар. – Будут тебе горностаи.

О благородной Марьице Картенель тоже худого слова не сказал бы, хотя видел ее всего мгновение, когда дочь северного дюка, чем-то, видимо, сильно расстроенная, прошла мимо благородных шевалье, сдвинув у переносья брови. На их поклон она ответила, чуть заметным кивком и даже ускорила шаги, дабы избежать вопроса, уже готового сорвать с уст Бернара.

– Поссорились, – подтвердил подозрения Сен-Валье печенег Алдар. – Княгиня получила с родины худые вести.

С благородным Алдаром Картенелю прежде сталкиваться не приходилось, но он с первого взгляда оценил стать печенега и ширину его плеч. Судя по всему, этот человек обладал немалой силой и незаурядным умом, недаром же барон де Руси назначил его сенешалем своего лучшего замка. Годемар собрался было уточнить, с кем поссорилась своенравная Марьица, но, взглянув на Венцелина фон Рюстова, с мрачным видом сидевшего за накрытым столом, счел свой вопрос неуместным. Благородный Глеб широким жестом пригласил гостя к ужину. Картенель приглашение принял охотно, расположившись на лавке между Бернаром и Этьеном де Гранье, с которым был знаком еще с начала похода.

– Как здоровье твоей супруги, благородный Этьен? – полюбопытствовал вежливый Годемар.

– Она поправилась, – добродушно улыбнулся соседу Гранье. – Мы решили вернуться во Францию, как только наш сын достаточно окрепнет для долгого путешествия.

– Завидую, – кивнул Картенель. – А мне возвращаться некуда, придется устраиваться здесь.

– Ты слышал, что Боэмунд Тарентский выгнал провансальцев из Антиохии, отобрав у них дворец и приворотную башню? – спросил Этьен.

– Быть того не может! – ахнул Картенель.

– Нурман – человек суровый, – усмехнулся Бернар. – Зачем ему чужаки в городе, который он считает своим.

– Граф Тулузский ему этого не простит.

– Сен-Жиллю раньше надо было думать, – с неожиданной для себя рассудительностью заметил Сен-Валье. – Мой тебе совет, Годемар, поменяй сюзерена, иначе так и будешь ходить в вечных неудачниках.

Положим, Картенель это уже сделал, с выгодой для себя продав секреты благородного Раймунда, но вслух об этом он заявлять не стал, пообещал лишь Бернару хорошо подумать.

– А когда барон де Руси собирается вернуться в Антиохию? – спросил Годемар у Этьена.

– Сразу, как только мы разобьем армию визиря аль-Афдаля, – пояснил Гранье.

– Какого еще визиря? – не понял Картенель.

– Ты разве не слышал, шевалье? – удивился Этьен. – Сарацины подошли к Аскалону и вот-вот готовы двинуться на Иерусалим. Благородный Готфрид уже присылал к нам гонца. Защитник Гроба Господня собирает крестоносцев в Ромале. Да не отвернется от нас Спаситель в этот трудный час.

Под началом Готфрида Бульонского осталось всего двести рыцарей и две тысячи сержантов. Арабы выставили более пятидесяти тысяч. Кроме того на помощь визирю выдвинулся египетский флот, уже обложивший Яффу со всех сторон. Защитнику Гроба Господня не оставалось ничего другого, как воззвать к совести соратников по крестовому походу. Первым на его зов откликнулись два Роберта, Нормандский и Фландрский. Барон де Руси, уже собравшийся было покидать Иерусалим, устами шевалье де Сен-Валье заверил Готфрида от своего имени, и от имени нурманов, вверенных ему Боэмундом Тарентским, что не покинет защитников Иерусалима в трудный час. Следом за благородным Глебом прислал своего гонца и Раймунд Тулузский. Сен-Жилль сумел-таки пересилить обиду, но заявил во всеуслышанье, что идет сражаться не за Готфрида, а за Христа. После нескольких суток неустанных трудов Бульонскому все-таки удалось собрать в Ромале двадцать тысяч хорошо снаряженных и получивших огромный боевой опыт бойцов. С этой армией он двинулся на юг, имея налево от себя горы Иудейские, а направо – горы песка, покрывающие морской берег.

Аскалонская равнина с востока окаймлена холмами, с запада – плоскогорьем, где располагается мощная крепость, с многочисленным мамелюкским гарнизоном. Если бы не крайняя нужда, то крестоносцы вряд ли сунулись бы сюда из опасения заблудиться в песчаной пустыне, прикрывающей Аскалон с юго-запада. Именно здесь на краю барханов визирь аль-Афдаль и сосредоточил свою армию, почти втрое превосходящую крестоносцев по численности. Бульонский дал роздых коням, дабы атаковать арабов на рассвете. Надменный визирь был настолько уверен в своей победе, что даже не счел нужным беспокоить уставших франков ночью. Правда, дозорные арабов на быстрых как ветер конях несколько раз появлялись в поле зрения часовых, но тут же исчезали в ночи, омываемые призрачным лунным светом.

Рано утром герольды возвестили, что сражение начинается. Крестоносцы, выстроившись тупым клином и выставив в навершье самых стойких и хорошо снаряженных бойцов, медленно двинулись в сторону неприятеля. Похоже, для арабов такое построение оказалось в диковинку. Во всяком случае, какое-то время они просто наблюдали, как в их сторону движется плотная масса, отдаленно напоминающая своими очертаниями столь нелюбимое арабами животное, а именно – свинью. Наконец, аль-Афдаль опомнился и бросил на франков легкую конницу. Курды на резвых скакунах охватили клин с двух сторон и осыпали крестоносцев градом стрел. Увлекшись этой на первый взгляд почти безопасной охотой, они упустили момент, когда клин вдруг стал разворачиваться в железную стену, сметающую все со своего пути. Почти не имевшие защитного снаряжения сарацины испуганными пташками порхнули в спасительные пески, освобождая поле битвы для тяжелой конницы. Арабы, верные своей старой тактике, обычно выдвигали вперед легковооруженных бойцов, в чью задачу входило смешать строй неприятеля и с честью погибнуть в неравном бою. И только потом в сражение вступали хорошо обученные и закованные в броню всадники, решавшие исход противоборства в свою пользу. Увы, в этот раз привычная тактика не сработала. Мамелюки, облаченные в кольчуги, не успели разогнать коней. Арабские ряды оказались смяты в первые же минуты боя, визирь аль-Афдаль вынужден был покинуть невысокий холм, дабы спастись от своих же убегающих лучников. Его маневр был неправильно истолкован беками, командовавшими гвардией халифа. А вслед за гвардией ударилась в бегство и пехота, открывая франкам широкий простор для маневра. Фланги железной стены крестоносцев стали загибаться, охватывая лучших бойцов ислама удушающей петлей. Мамелюки, одержавшие во славу аллаха множество побед, дрогнули и стали осаживать коней. Почтенный аль-Афдаль понял, что битва проиграна за несколько мгновений до того, как арабская тяжелая кавалерия поворотила коней вспять. Жизнь свою визирь спас, но на его репутации победоносного полководца отныне легло несмываемое пятно.

Глава 2 Осада Латтакии.

Для благородного Боэмунда появление пизанского флота в бухте Святого Симеона явилось воистину даром небес. Вот уже более месяца он пытался выбить византийцев и провансальцев из Латтакии, одного из самых удобных портов на сирийском побережье, расположенном к тому же недалеко от Антиохии. К сожалению, император Алексей Комнин не хуже графа Антиохийского понимал важность Латтакии, как будущего плацдарма для завоевания Сирии. Именно поэтому басилевс отдал приказ пельтастам ни в коем случае не сдавать город и порт, ибо спор между византийцами и нурманами шел не столько о Латтакии, сколько о власти над цветущими землями. Боэмунд последними словами проклинал Раймунда Тулузского, который пошел на сделку с византийцами и пустил их в город, завоеванный крестоносцами. Увы, Сен-Жилль был далеко и, по слухам, метил в Иерусалимские короли, а доблестному нурману в одиночку приходилось расхлебывать заваренную им крутую кашу. Попытка ограничить подвоз продовольствия в город провалилась. Нурманам нечего было противопоставить византийскому флоту под командованием примикария Татикия, хозяйничавшему в окрестных водах. Боэмунд очень хорошо знал Татикия и однажды уже обвел его вокруг пальца. Надо полагать, даровитый полководец затаил обиду на хитроумного нурмана и наверняка сделает все от него зависящее, чтобы помешать тому утвердится в Северной Сирии.

Пизанским флотом командовал папский легат, архиепископ Даимберт, полноватый человек лет сорока пяти с пухлыми словно у женщины губами, холеными руками и надменным взглядом темных больших глаз. Боэмунду он поглянулся с первого взгляда. И к счастью, для нурмана симпатия оказалась взаимной. Пизанцы на пути к Сирии уже успели разграбить несколько византийских городов, чем вызвали гнев не только великого примикария Татикия, но и самого императора Алексея. Впрочем, захваченная во время пиратских налетов добыча стоило того, чтобы ссорится из-за нее с византийцами. Целью архиепископа Даимберта был патриарший престол города Иерусалима. Боэмунд мог предложить ему только пустующее место патриарха Антиохийского, но Даимберт в ответ лишь пожал плечами.

– Я получил строгие указания от папы, – сообщил он по секрету Боэмунду. – Иерусалим должен стать церковной вотчиной.

– Так ведь Иерусалим еще не взят, – удивился чужой прыти сын Роберта Гвискара и жестом пригласил гостей к накрытому столу.

Архиепископ принял предложение с большим достоинством, но за столом выказал завидный аппетит и пристрастие к горячительным напиткам. Судя по всему, папский легат ценил жизнь во всех ее проявлениях, а потому Боэмунд окончательно утвердился в мысли, что с ним можно поладить.

– Ты ошибаешься, сын мой, – почти пропел Даимберт. – По моим сведениям, Иерусалим уже пал, чтобы вновь возродится под дланью Христа и его церкви. Мы перехватили византийское судно, везшее письмо Алексею Комнину. У басилевса, судя по всему, есть агенты во всех здешних крупных городах.

Весть об освобождении Гроба Господня порадовала графа Антиохийского, но и озаботила не на шутку. Если вечному неудачнику графу Тулузскому не удастся закрепиться в Палестине, то он непременно вернется в Сирию, дабы вставлять палки в колеса набирающей ход нурманской колеснице.

Архиепископ Даимберт очень высоко оценивал вклад благородного Боэмунда в богоугодное дело освобождения Гроба Господня. Конечно, граф Антиохийский не участвовал в штурме Иерусалима, зато он надежно прикрывал тылы крестоносного войска. Именно поэтому усилия Боэмунда никогда не будут забыты христианской церковью. И папа Пасхалий Второй, а вместе с ним и архиепископ Даимберт очень рассчитывают, что рвение графа Антиохийского со временем не угаснет, и он продолжит свою благородную деятельность во благо христианского мира. В общем, хитроумный папский легат предлагал сыну Роберта Гвискара сделку – патриарший престол в обмен на город и порт Латтакию. А Боэмунд был не настолько глуп, чтобы отказаться от многообещающего союза.

Поднаторевший в грабежах пизанский флот, усиленный нурманскими головорезами, столь стремительно атаковал порт Латтакии, что византийцы, засевшие в городской цитадели, не успели прийти на помощь своим товарищам. Несколько десятков византийских дромонов как военных, так и торговых были захвачены союзниками. Город оказался блокированным сразу и с суши, и с моря, а потому положение осажденных провансальцев и византийцев сразу же стало отчаянным. Теперь падение Латтакии было лишь вопросом времени, и Боэмунд молил Бога, чтобы вечный смутьян граф Тулузский не помешал внезапным появлением осуществлению его грандиозных планов. К сожалению, Бог либо не услышал молитв доблестного нурмана, либо посчитал его претензии чрезмерными. Сен-Жилль возвращался в Сирию, о чем Боэмунду сообщил барон де Руси. Именно от благородного Глеба граф Антиохийский и архиепископ Пизанский узнали подробности взятия Иерусалима и сражения под Аскалоном, последовавшего почти сразу же после избрания короля.

Разговор этот происходил в одном из дворцов Латтакии, построенном на византийский лад и приспособленном Боэмундом под свои нужды. Почти весь город был уже в руках нурманов и пизанцев, за исключением цитадели, а потому граф Антиохийский чувствовал себя здесь хозяином положения и уходить из Латтакии не собирался.

– По договору, Латтакия была передана провансальцам, – напомнил рассеянному сюзерену памятливый вассал.

– Я воюю с византийцами, – рассердился Боэмунд. – И мне нет дела до графа Тулузского.

– Дело не только в Сен-Жилле, – нахмурился Глеб. – Крестоносцы не дадут в обиду боевых товарищей, с которыми бок о бок шли на приступ иерусалимских стен. Воля твоя, граф, но если ты прольешь кровь освободителей Гроба Господня, то тебя осудят даже твои нурманы.

Боэмунд скрипнул зубами. В создавшейся ситуации ссора, а тем более война с Сен-Жиллем была попросту невозможной. От клятвопреступника отвернутся все, включая и архиепископа Даимберта, в глубокой задумчивости сидящего сейчас за столом. Какая досада, что арабы не смогли продержаться еще хотя бы месяц. За это время благородный Боэмунд успел бы взять Латтакию, и никакой Сен-Жилль не смог бы вырвать ее из загребущих нурманских рук.

– Спасибо за обед, граф, – сказал Глеб, поднимаясь с лавки, – но мне следует поторопиться. Я слишком долго не был в своих замках и, боюсь, как бы там не объявились новые хозяева.

– Всего хорошего, Лузарш, – одарил ослепительной улыбкой Боэмунд уходящего барона. – Надеюсь на скорую встречу.

Папский легат не выказал доблести, которой, впрочем, граф Антиохийский от него и не ждал. В сущности Даимберту не было дела до Латтакии, пизанцы уже успели разграбить город и теперь лишь выжидали удобный момент, дабы убраться отсюда подобру-поздорову.

– Очень разумный молодой человек, – одобрительно высказался вслед ушедшему Глебу архиепископ.

– Этот разумный, как ты выразился, человек, умыкнул чужую жену и живет с ней во грехе, что, по-моему, всегда осуждалось церковью, – криво усмехнулся Боэмунд.

– Грех ему уже отпущен, – равнодушно пожал плечами архиепископ, – как это и было обещано покойным папой Урбаном. И если барон не будет упорствовать в своих заблуждениях, церковь не станет взыскивать ни с него, ни с его дамы за совершенное прелюбодеяние.

– А если он будет упорствовать? – спросил Боэмунд.

– Тогда его отлучат от церкви.

– Кто отлучит?

– Патриарх Иерусалимский.

Барон Глеб де Руси прибрал к рукам десятую часть земель графства Антиохийского и теперь занозой торчал под сердцем у благородного Боэмунда. Лузарш был своенравен и ни в грош не ставил нурманское единство. Что, впрочем, не удивительно, среди баронов и рыцарей, окружающих Боэмунда он считался чужаком. Зато замки, которыми он владел, являлись ключами к графству, которое сын Роберта Гвискара собирался создать на землях Сирии. Будь этот Лузарш хоть ангелом, Боэмунд сделал бы все от него зависящее, чтобы избавиться от докучливого вассала. К счастью, барон де Руси оказался грешником, и это давало графу Антиохийскому шанс, устранить его, не прибегая к насилию. Святая церковь считала прелюбодеяние смертным грехом и не прощала его даже королям, так с какой же стати она будет церемониться с бароном. Какая жалость, что Леон де Менг сбежал из Сирии, бросив жену и товарищей, его присутствие пришлось бы сейчас как нельзя кстати.

– Я попытаюсь уладить ваши разногласия с графом Тулузским, – негромко произнес архиепископ Даимберт. – А ты благородный Боэмунд тем временем выводи своих людей из Латтакии.

Граф Антиохийский вспыхнул, сжал огромные кулаки и раненным зверем глянул на собеседника. Однако папский легат его гнева не испугался, лицо его продолжало сохранять благостное выражение, а большие карие глаза прямо-таки лучились добротой.

– Все еще только начинается, сын мой. Тебе следует для начала исполнить взятый на себя обет и преклонить колени перед Гробом Господним. Возможно, там, в Иерусалиме, ты найдешь союзников в лице патриарха и короля, точнее Защитника Гроба Господня.

– Вряд ли Готфрид Бульонский станет мне помогать, – поморщился Боэмунд. – Наши личные отношения всегда оставляли желать много лучшего.

– Хочешь сказать, что благородный Готфрид готов передать Иерусалим басилевсу Византии? – нахмурился Даимберт.

– С какой же стати?! – возмутился Боэмунд.

– Вот и я так думаю, сын мой. Не говоря уже о папе Пасхалии. Мы проливали кровь и свою, и чужую вовсе не для того, чтобы плодами наших побед воспользовался Констнтинополь.

– Понимаю, – задумчиво произнес Боэмунд.

– Конечно, вы все принесли оммаж императору Алексею, но еще раньше вы дали клятву Богу, и освободить от этого обета вас не может ни государь, ни даже святая матерь церковь.

– Значит, я могу рассчитывать на твою поддержку, Даимберт? – прямо спросил.

– Архиепископ может многое, но патриарх Иерусалимский – еще больше, надеюсь, что ты это понимаешь, Боэмунд.

– Я сделаю все от меня зависящее, чтобы Иерусалим обрел, наконец, достойного патриарха, способного оберегать не только Гроб Господень, но и интересы его доблестных защитников.

– Мы думаем с тобой сходно, Боэмунд, – ласково улыбнулся собеседнику Даимберт. – И это вселяет в мое сердце надежду.

Благородный Раймунд с трудом сдерживал рвущийся из груди гнев, ибо пролиться этому гневу пришлось бы на повинную голову Даимберта, который был не только архиепископом города Пизы, но еще и папским легатом. Ссориться с Пасхалием, совсем недавно сменившим на многотрудном поприще ушедшего в мир иной Урбана, Сен-Жиллю не хотелось. По слухам, новый папа обладал твердым характером и намеревался продолжать политику своего предшественника в отношениях с государями. Граф Тулузский, безусловно, готов был поддержать святую церковь, когда она боролась с королем Филиппом или императором Генрихом, ущемлявших права не только святого престола, но и своих вассалов, но он полагал, что чрезмерное вмешательство клириков в мирские дела не сулит ничего хорошего христианскому миру. Богу богово, а кесарю кесарево. Не нами это сказано, не нам этот принцип менять.

Архиепископ Даимберт охотно признал свою вину. При этом он ссылался на благородного Боэмунда якобы введшего его в заблуждение. Граф Антиохийский утверждал, что византийцы лютые враги христианского воинства и тайные пособники их врагов сельджуков. О том, что Латтакия принадлежит графу Тулузскому, архиепископ узнал только вчера и тут же поспешил увести пизанский флот из гавани. Флот Даимберта действительно ушел из Латтакии в порт Святого Симеона, но рассеянные пизанцы почему-то забыли вернуть имущество и ценности, награбленные у местных обывателей, хотя устами своего вождя признали, что сделали это не по злобе, не из жадности, а исключительно по ошибке.

– Могло быть и хуже, – попробовал утешить Раймунда шевалье де Сент-Омер, но понимания не встретил. Положение графа Тулузского в чужой земле становилось все более шатким, и он не мог этого не понимать. К сожалению, об этом стали догадываться и вассалы. И не только догадываться, но и делать выводы. Первым от благородного Раймунда сбежал Бернар де Сен-Валье, о чем граф, к слову, нисколько не жалел. А вот переход на сторону Готфрида Бульонского шевалье де Картенеля Сен-Жилль воспринял крайне болезненно. Благородного Годемара он числил едва ли не самым преданным из своих вассалов. Но неудачи, сыплющиеся на голову сюзерена, способны поколебать даже самые верные сердца.

– По слухам, Боэмунд собирается в Иерусалим вместе с архиепископом, дабы поклониться Гробу Господню, – заметил словно бы между прочим шевалье де Пейн. – Думаю, что в ближайшие месяцы мы сможем спать спокойно.

– Вот именно – спать! – Раймунд с такой силой трахнул кулаком по столу, что кубок итальянской работы, забытый во дворце слугами Боэмунда, подпрыгнул и опрокинулся. К счастью, кубок был пуст, и ни капли вина не пролилось на шерстяные шоссы расстроенного неудачами Сен-Жилля.

– Мне понравился Ливан, – произнес спокойно Сент-Омер, словно бы не заметивший вспышки графа. – А Триполи считается самым богатым городом побережья, богаче Антиохии, не говоря уже об Иерусалиме.