Пилигримы

Совещание в епископском шатре на этом завершилось к всеобщему удовлетворению. Благородный Герхард покинул обиталище папского легата под руку с Вальхаймом.

– Ты располагаешь средствами, благородный Одоакр? – спросил сподвижника Лаваль.

– Увы, – развел руками маркиз.

– Поиски потребуют больших средств, – вздохнул Герхард. – Придется привлекать здешнее население, а они вряд ли согласятся нам помогать даром.

– Непростительный промах с моей стороны, – честно признал свою вину Одоакр. – Впрочем, все еще можно поправить. В какую сумму нам обойдутся поиски?

– Пятьсот марок серебром, по меньшей мере, – пожал плечами Герхард.

– Буду просить тысячу, во избежание всяческих сюрпризов.

Лавалю ничего другого не оставалось, как пожелать расторопному маркизу успеха. Впрочем, он отдавал себе отчет в трудности задачи, решение которой Одоакр взял на себя. Епископ Теодовит славился своей скупостью, и выбить из него даже пятьсот марок было делом почти непосильным. Маркиз фон Вальхайм отсутствовал так долго, что Герхард уже стал подумывать о провале его миссии. Но он плохо знал благородного Одоакр, который, наконец, выскользнул из шатра с увесистым кожаным мешочком.

– Тысяча, – тяжело выдохнул он, вытирая замшевой перчаткой лоб с крутого лба. – Легче византийскую императрицу склонить к блуду, чем уговорить нашего благочестивого епископа, поделиться своими сокровищами. Итак, Герхард, теперь решающее слово за тобой.

Барону фон Зильберштофу, верному сподвижнику Фридриха Швабского, крупно не повезло. Он подхватил лихорадку в месте, вроде бы отличающемся прекрасным климатом, близ города Андрионаполя. Состояние знатного больного внушали серьезные опасения лекарям, а потому герцог распорядился оставить захворавшего друга в местном монастыре. Монахи клятвенно заверили расстроенного Фридриха, что поднимут на ноги благородного рыцаря максимум за две недели, чем вселили в сердце племянника короля надежду. Тем не менее, он выделил десять своих конных дружинников для охраны барона. Монахом это распоряжение не понравилось, и было решено поместить больного Зильберштофа на постоялом дворе, примыкающем к монастырским стенам и предназначенном в основном для паломников, жаждущих приобщиться к источнику истинной веры, каковым бесспорно считался Феропонтовский монастырь. Герцог Швабский покинул окрестности Андрионаполя почти умиротворенным. Чем порадовал маркиза фон Вальхайма, внимательно наблюдавшего за перемещениями своего давнего врага. Болезнь барона фон Зильберштофа явилась для заговорщиков подарком капризной судьбы, до сих пор не выказывавшей им ни малейшего расположения. К большому огорчению папского легата, нападения фракийцев на крестоносное войско, после визита протоспафария Константина, практически прекратились. Если и случались какие-то недоразумения, то обходились они без участия благородных мужей, чья смерть или ранение взбудоражили бы алеманское рыцарство. Кому, скажите на милость, интересно судьба какого-нибудь неумытого Ганса, которому накостыляли по шее местные землепашцы. Даже если бы они порвали его на куски, никто из благородных господ даже пальцем бы не пошевелил, чтобы отомстить за его смерть. Епископу Теодовиту оставалось только тихо скорбеть о социальном неравенстве, раздирающем крестоносное воинство да косить злыми глазами в сторону Вальхайма, спокойно проматывающему деньги, выделенные ему из епископской мошны. Конечно, благородный Одоакр мог бы проявить больше старания в богоугодном деле, но маркиз целиком доверился двум своим помощникам и, как вскоре выяснилось, не прогадал.

– Дурные вести, маркиз, – сообщил расслабившемуся Одоакру шевалье де Лаваль. – Мы с благородным Вальтером почти загнали коней, стараясь тебя предупредить, но, увы, кажется, опоздали. Фракийские разбойники то ли напали, то ли готовятся напасть на постоялый двор, где остановился барон фон Зильберштоф.

– Надо помочь! – встрепенулся Вальхайм. – Речь ведь идет о преданном вассале нашего друга герцога Швабского.

– Сделаем все, что в наших силах, – дружно поддержали благородного Одоакра не менее благородные Герхард и Вальтер.

К сожалению, порыв доблестных рыцарей оказался запоздалым. Когда они подскакали к монастырю, постоялый двор уже пылал, а вокруг него бестолково суетились монахи. Посланный к месту страшного преступления Себастиан вернулся с неутешительными вестями. Барона фон Зильберштофа спасти не удалось, он то ли сгорел, то ли задохнулся в дыму, то ли вовсе был зарезан фракийскими разбойниками, в огромном числе нахлынувшими на постоялый двор. Из десяти сержантов, оставленных Фридрихом Швабским для охраны несчастного барона, уцелел только один, да и тот был ранен в предплечье.

– Какое несчастье, – покачал головой маркиз. – Надо бы известить герцога о печальном происшествии.

– Я уже послал к нему Питера, – вздохнул Лаваль. – Благородный Фридрих, надо полагать, не замедлит с визитом.

И, надо сказать, герцог Швабский сполна оправдал все надежды, возлагавшиеся на него заговорщиками. На Ферапонтов монастырь, отнюдь не предназначенный для обороны, его рыцари и сержанты обрушились как ураган, не щадя ни правых, ни виноватых. Впрочем, виноватые уже давно покинули место преступления, и под мечами озверевших швабов гибли в основном монахи и паломники, пытавшиеся на свою беду помочь несчастному барону фон Зильберштофу.

– Жестокость, достойная сожаления, – покачал бычьей головой маркиз фон Вальхайм. – Так ты говоришь, благородный Герхард, что протоспафарий Константин не простит швабам надругательства над византийскими святынями?

– В этом ты можешь не сомневаться, благородный Одоакр.

– В таком случае нам лучше убраться отсюда, дабы не попасть под горячую руку разъяренного византийца, – вздохнул маркиз. – Как все-таки печально, что германские вожди не отличаются ни умом, ни выдержкой.

Для сиятельного Константина известие о разорении Ферапонтова монастыря прозвучало как гром среди ясного неба. После встречи протоспафария с королем Конрадом ситуация вроде бы успокоилась. Торговцы снизили цены на продовольствие, а королевские сержанты хоть и с большим трудом, но навели порядок среди сброда, прилипшего к победоносной армии. И вдруг такая необъяснимая жестокость, граничащая с умопомрачением.

– Я полагал, что Фридрих Швабский и его люди уже покинули окрестности Андрионаполя? – строго глянул на Иоанна Дуку протоспафарий.

– Они вернулись, – развел руками молодой комит.

– Вернулись, чтобы сжечь монастырь?!

– Якобы монахи убили их товарища, – вздохнул Дука. – Но это полная чушь. На постоялый двор напали прониары лохага Сафрония, во всяком случае, есть основания так полагать. Я давно говорил сиятельному Просуху, что этого негодяя следует повесить, но дукс медлил с принятием этого бесспорно справедливого решения, опасаясь недовольства своих пехотинцев.

– Сафрония и его людей поймать и доставить ко мне для допроса. И скажите дуксу, что я жду его в своем шатре.

Корпус Просуха, многократно уступающий армии крестоносцев в численности, двигался параллельно ей, дабы не допустить серьезных эксцессов. Увы, негодяи проникли в ряды самих прониаров и поставили своих товарищей под удар. Просух был крещеным сельджуком, более двух десятков лет служивших Византии, и в его преданности императору Мануилу можно было не сомневаться. Иное дело пехотинцы-прониары, набираемые из разных слоев византийского общества, в том числе и с самого дна. При императоре Мануиле прониарам увеличили жалование и разрешили зачислять в их ряды наемников из Азии и Европы. Последние не столько служили, сколько мародерствовали, не делая различия между своими и чужими.

– Знаешь о случившемся? – спросил Константин у вошедшего в шатер дукса.

– Знаю и скорблю вместе с тобой, – вздохнул Просух, печально разглаживая седеющие усы.

– Император не поймет нас, если мы не отомстим алеманам за истребление ни в чем не повинных монахов и разорение монастыря.

– Алеманы превосходят нас числом в десять раз, – на всякий случай напомнил протоспафарию Просух.

– Я не собираюсь сражаться с императором Конрадом, – усмехнулся Константин, – но жестоко накажу его племянника, оскорбившего нашу веру и достоинство императора. Армия Конрада находится довольно далеко от Ферапонтова монастыря. Ты со своим корпусом перекроишь константинопольскую дорогу. Подвигов от твоих прониаров я не жду. Как только давление алеманов станет значительным, отводи пехотинцев в горы. Думаю, за это время мы сумеем изрядно пощипать самоуверенных швабов.

Протоспафарий укрыл две тысячи своих катафрактов в небольшом лесу. Числом византийцы уступали швабам раза в полтора, ибо половину своих людей Константину пришлось уступить Просуху, для прикрытия его корпуса с флангов. Решение было рискованным, но необходимым. Король Конрад располагал таким количеством рыцарей, что одно их появление на поле битвы могло обратить не слишком стойких прониаров в бегство. Комит Иоанн Дука, возглавивший оставленных катафрактов, получил от протоспафария строгий приказ – ни в коем случае не атаковать алеманов в лоб, а действовать исключительно с флангов, смешивая их ряды и не давая развернуться для атаки в стену. Несмотря на молодость, Дука был опытным командиром, и Константин очень надеялся, что сын протовестиария Иосифа не подведет дукса Просуха в предстоящей нешуточной битве.

Андроник Комнин, отличавшийся изощренным слухом, первым различил в утренней тишине топот копыт. Фридрих Швабский, как и предполагал Константин, спешил присоединиться к основным силам, отлично понимая, сколь опасным становится его положение в тылу разъяренных византийцев. К счастью, дозорные швабов оказались людьми более легкомысленными, чем их мстительный герцог. Они явно не заметили притаившихся в лесу кавалеристов.

– Ты, комит Андроник, ударишь в хвост колонны, комит Котаколон – в голову, а мы с Палеологом атакуем швабов в центре.

Алеманы, утомленные ночным переходом, явно не ожидали столь стремительной атаки. Многие рыцари, вопреки приказу, даже не озаботились защитой и теперь вынуждены были бросаться на византийские копья и мечи голой грудью. Катафракты ударили сначала в центр растянувшейся на сотни метров колонны, разорвав ее на две неравные части. И пока герцог Фридрих, находившийся в авангарде, поворачивал своих людей на помощь попавшим в беду товарищам, его атаковали кавалеристы комита Котаколона. Фридрих опознал византийца, приезжавшего в лагерь короля Конрада, и послал коня ему навстречу. Однако вышибить противника из седла ударом копья у него не получилось, более того он сам чудом удержался на коне, в последний момент отбив чужой удар щитом. Византиец пролетел мимо и по всем приметам должен был наткнуться на копье графа Ренарда Каринтийского, но в последний момент все-таки успел увернуться от смертельного удара. Зато благородному Ренарду повезло гораздо меньше, он вылетел из седла и грохнулся о мощеную камнем константинопольскую дорогу.

– Помогите графу! – крикнул Фридрих свом людям, но его человеколюбивый призыв не был услышан из-за шума битвы. Разворачивать людей в стену было уже поздно. Герцог Швабский это понял, отбросил сломанное копье и обнажил меч. Целью его был все тот же византиец, ужом крутившийся в седле. Он тоже потерял копье и теперь орудовал мечом и булавою, зажатой в левой руке. Этой булавою он поверг на землю несколько рыцарей, пока Фридрих успел до него добраться. Византиец оскалил в его сторону зубы и ударом меча превратил в щепы крепкий алеманский щит. Фридрих поднял меч, дабы отразить повторный удар, но коварная булава обрушилась на его шлем с такой силой, что герцог кулем вылетел из седла, теряя сознание, а возможно и жизнь.

Король узнал о нападении византийцев на своего племянника Фридриха Швабского в самом начале дня, не сулившего вроде бы никаких потрясений. Благородный Конрад никак поначалу не мог сообразить, каким образом швабы, которые должны были двигаться в авангарде крестоносного войска, вдруг оказались у него за спиной. Однако секундное замешательство не помещало королю верно оценить ситуацию и повернуть своих рыцарей на помощь попавшему в беду племяннику. К сожалению, Конраду далеко не сразу удалось собрать в кулак растянувшуюся на многие версты армию. Первый отряд кавалерии, посланный им на помощь швабом, наткнулся на прониаров Просуха, вставших стеной на константинопольской дороге, и был атакован с фланга катафрактами Иоанна Дуки. Из тысячи рыцарей в живых осталась едва ли треть, когда им на помощь подоспели основные силы крестоносцев. Дукс Просух уклонился от решительной битвы и освободил дорогу нетерпеливым алеманам, спешившим на помощь своим товарищам. Впрочем, спешили они напрасно. Кавалеристы протоспафария Константина уже покинули место кровопролитной битвы, легко ускользнув из-под удара разъяренного неудачами Конрада. Местность византийцы знали куда лучше крестоносцев, что и стало главной составляющей их несомненного успеха. Герцог Швабский потерял в этой скоротечной битве половину своих людей убитыми и раненными и с трудом уцелел сам. Булава византийца, пробившая его шлем, рассекла кожу на голове доблестного Фридриха, который стоял сейчас перед дядей в полной растерянности, с трудом подыскивая слова для объяснений. На помощь другу пришел граф Ренард Каринтийский, тоже пострадавший в битве, но сохранивший дар речи и умение соображать.

– Нас атаковали кавалеристы протоспафария Константина. Я узнал одного из его рыцарей, это он пробил шлем Фридриха и выбросил меня из седла.

– Доблестный, судя по всему, воин, – вздохнул Конрад, укоризненно глядя при этом на оплошавшего племянника.

Попытка крестоносцев настичь византийцев закончилась полной неудачей. Пехота не выдержала быстрого марша, а преследовать хитроумного врага силами только конницы, было слишком опасно. Кроме того, за время преследования, всплыли весьма неприятные подробности только что отгремевшего дела. Оказывается, у византийцев были причины для нападения на швабов, о чем Конраду сообщил епископ Пассауский. Благородный Фридрих, вызванный для объяснений, не стал скрывать от дяди, что сжег Ферапонтов монастырь в отместку за убийство своего друга барона фон Зильберштофа.

– Монахи-то здесь при чем? – скрипнул зубами Конрад. – Из-за твоей глупой горячности, Фридрих, мы потеряли полторы тысячи рыцарей и теперь вынуждены вести войну с византийцами вместо того, чтобы помогать своим братьям в Эдессе.

Война с Византией действительно казалась неизбежной. Германские рыцари, умело подогреваемые папским легатом Теодовитом и Вельфом Брауншвейгским, рвались к Константинополю, дабы предать его огню и мечу в отместку за гибель своих товарищей.

Увы, их порыв выдохся, когда они вдруг увидели у стен византийской столицы хорошо снаряженную армию, не уступающую им числом. Император Мануил пошел на изрядный риск, вызвав боеспособные части из восточных провинций для защиты Константинополя, но другого выхода в создавшейся непростой ситуации у него не было. Требовалось, во что бы то ни стало охладить пыл воинственных алеманов и переправить их через Босфор раньше, чем к Константинополю подойдут французы во главе с королем Людовиком. Для решения столь непростой задачи Мануил отправил в лагерь крестоносцев все того же сиятельного Константина. Хотя мудрые старцы из синклита настоятельно советовали ему не раздражать алеманов и без того обиженных воинственным протоспафарием. Однако Мануил, успевший изучить Конрада во время не таких уж давних встреч, полагал, что король алеманов скорее прислушается к доводам победоносного полководца, чем к льстивым речам старых евнухов. Великий логофет секретов, хоть и не был евнухом, но принял едкое замечание басилевса на свой счет, и Мануилу пришлось в частном порядке извиниться перед Арсением, дабы не обижать старого и преданного слугу своего венценосного отца.

В алеманском стане протоспафария встретили куда недружелюбнее, чем в первый раз. Пожалуй, только статус посла и суровый вид оградили сиятельного Константина от оскорблений, готовых сорваться с многих языков. К тому же крестоносцы понимали, что эти переговоры, быть может, последняя возможность избежать кровавого столкновения, вполне способного похоронить все их надежды в самом начале пути на Восток. Епископы Пассауский, Ратисбонский и Фрейзингенский сделали все возможное, чтобы утихомирить свою паству и позволить королю хотя бы приступить к столь нужным обеим сторонам переговорам.

Протоспафарий Константин начал с того, что передал в руки короля убийц барона фон Зильберштофа во главе с лохагом Сафронием. Благородный Конрад расценил этот жест как дружеский, в чем был, безусловно, прав. Кроме того, сиятельный Константин напомнил королю о договорах между империями и вручил ему письмо императрицы Ирины, полное нежных увещеваний. Разговор из откровенно враждебного поначалу медленно перетекал в мирное русло. Что как нельзя более устраивало сторонников Гогенштауфенов и приводило в бешенство приверженцев Вельфов. Закончилось все тем, что Конрад согласился занять Фелопанийский дворец, летнюю резиденцию императора, и воздержаться от враждебных действий до полного прояснения ситуации.

Решение короля вызвало ярость епископа Теодовита, который в узком кругу, разумеется, назвал благородного Конрада изменником. Правда, папский легат не стал уточнять, кому или чему изменил король, дабы не ставить самого себя в щекотливое положение. Герцог Вельф был расстроен провалом тонко разработанного плана, но держал свои чувства в узде, дабы не нарваться на жесткую королевскую отповедь. С Теодовитом согласился только легкомысленный маркиз фон Вальхайм, выразивший готовность сопровождать епископа к королю. Репутация благородного Одоакра среди сторонников Гогенштауфенов была такова, что испортить ее очередной выходкой не представлялось возможным. Что же касается самого Конрада, то он терпеть не мог маркиза и не находил нужным скрывать своих чувств. Возможно, именно этим обстоятельством объяснялась та холодность, с которой был принят в чужом дворце папский легат. Дворце, к слову, настолько роскошном, что даже нагловатый Вальхайм на какое-то время потерял дар речи. И пока благородный Одоакр подсчитывал в уме, какими средствами располагает государь, позволяющий себе строительство подобных сооружений, епископ Теодевит успел выказать свое неудовольствие королю.

– Я знаю, что в моей армии есть люди, готовые втравить нас в кровопролитную бойню с нашим братом императором Византийским. Но я не намерен потакать тем, кто намеревается использовать моих доблестных рыцарей, взваливших на свои плечи тяжкую ношу защиты Гроба Господня, в своих корыстных целях.

– Значит, смерть барона фон Зельберштофа и сотен доблестных рыцарей так и останется не отомщенной? – с вызовом выкрикнул Теодовит, обращаясь не столько к королю, сколько к окружающим его германским князьям.

И, надо признать, слова папского легата нашли отклик в сердцах доблестных графов и баронов, взволнованно загудевших за спиной Конрада. Маркиз фон Вальхайм, обретший, наконец, себя среди неземной роскоши, очень вовремя выкрикнул слово «позор!», не уточняя, правда, к кому конкретно, оно относится.

– Убийцы барона фон Зельберштофа пойманы византийцами, переданы в наши руки и уже допрошены с пристрастием, – холодно произнес Конрад. – Они в один голос утверждают, что их нанял для совершения гнусного преступления один из алеманских рыцарей. Ты случайно незнаком, епископ, с человеком среднего роста, лет тридцати пяти, смуглолицым и темноволосым, с весьма приметной седой прядью в волосах?

– Не знаю такого, – быстро ответил Теодовит, но голос его при этом предательски дрогнул.

– Я уже приказал своим сержантам, найти и арестовать изменника и буду очень вам признателен, благородные господа, если вы поможете мне в этом бесспорно богоугодном деле.

Поднявшийся было ропот мгновенно стих. Поведение короля Конрада, многими осуждаемое, имело, оказывается, под собой серьезные основания. Теперь уже мало кто из германских князей сомневался, что убийство барона фон Зельберштофа было частью хорошо продуманного замысла, венцом которого стала бы война между Германской империей и Византией. Победа в этой войне оказалась бы равносильной поражению, ибо Конрад Гогенштауфен потерял бы единственного своего союзника и вынужден был бы в одиночку отбиваться от своих многочисленных врагов. Ну а поражение и вовсе лишило бы его власти, сделав игрушкой враждебных германским землям сил. Бездна, открывшаяся вдруг перед баронами, заставила их содрогнуться и отступить назад. Многим в эту минуту почудилось, что затеянный папой Евгением поход может обернуться для его участников такими бедами, перед которыми померкнет даже падение Эдессы.

– Мой тебе совет, маркиз, – глухо проговорил Теодевит, садясь на коня, – либо устрани Герхарда, либо помоги ему бежать. Никто не должен знать, что этот человек находился в моей свите.

Глава 8 Царь скифов.

Константинопольский порт произвел на спутников Филиппа ошеломляющее впечатление. Количество скопившихся здесь судов не поддавалось ни подсчету, ни описанию. С немалым трудом две красные ладьи с русами на борту сумели приткнуться к пристани. Никто не обратил на них внимание, если не считать, конечно, портовых чиновников, не замедливших сорвать с дорогих гостей не только пошлину, но и мзду. Олекса Хабар вздумал было протестовать, но Филипп в его сторону только рукой махнул. В столице Византии не принято было ссориться с портовыми служками – себе дороже. Отстали и черт с ними. На поиски подвод у Филиппа ушло едва ли не полдня. Наконец, он пригнал к пристани шесть заморенных кляч, запряженных в скрипучие телеги. К счастью, русы не прихватили с собой товар, а подарки и снаряжение вполне уместились на подводах.

– Не довезут, – покачал головой Олекса, оглядывая лошадей. – Сдохнут по дороге. Помяни мое слово, Филипп.

Однако вопреки пророчествам самоуверенного новгородца византийские клячи все-таки сумели сдвинуть с места возы, груженные тяжелой поклажей, и у гостей появилась, наконец, возможность оглядеться по сторонам. Зрелище им открылось разочаровывающие. Даже Филипп, любивший Константинополь, вынужден был признать, что кварталы в районе порта не блещут красотой. Такого количества жалких лачуг, слепленных из подручного материала, не было нигде в подлунном мире. О чем с полной уверенностью заявил Хабар и в этот раз был, скорее всего, прав. В Константинополе проживало более двухсот тысяч жителей, и подавляющее их большинство обитало отнюдь не во дворцах.

– Вот тебе и Царьград, – крякнул расстроенным селезнем боярин Лют, оглядывая критическим оком покосившиеся каменные дома и прилепившиеся к ним глиняные хижины.

С мостовыми в припортовом квартале Константинополя тоже были большие проблемы. В этом благородный Ростислав смог убедится на собственном опыте, когда его соскользнувшая с камня нога утонула в грязи по самое колено. Боярин Лют разразился такими чудовищными ругательствами, что перепуганные византийские клячи рванули вперед с прытью, которой от них не ожидали даже возницы. Результат превзошел ожидания даже скептически настроенного Олексы Хабара. Передняя кобыла, самая норовистая из всех, мало того что сама увязла по брюхо в гигантской луже, так еще и увлекла за собой своих глупых товарок. Бросившийся было на помощь возницам, Хабар провалился по пояс да еще умудрился обрызгать с ног до головы князя Андрея.

– Это по вашему Царьград! – вторил Олекса, потрясая кулаками, разгневанному Люту. – Это свинарник, а не город! Ты куда нас привез, Филипп?!

Передняя лошадь стала захлебываться в грязи, под печальные причитания седого возницы и радостные вопли константинопольских зевак, мигом собравшихся вокруг гигантской лужи. Мечникам ничего другого не оставалось, как спасать свое и хозяйское добро. С огромным трудом им удалось вырвать из цареградской грязи несчастную кобылу и вынести ее на твердую землю вместе с телегой и возницей.

– Ты куда смотрел? – орал на возницу боярин Блага на чистейшем греческом языке, но тот, принадлежавший к загадочному ливийскому племени, его не понимал и только кивал в ответ словно заведенный.

С помощью ругани и тумаков, которые Хабар и Лют щедро раздавали не только возницам, но и зевакам, злополучную лужу удалось преодолеть. Дальше дорога смотрелась получше. Что, однако, не мешало злопамятному новгородцу проклинать константинопольские порядки сразу на двух языках, на русском и греческом. Воистину этому городу требовался рачительный хозяин не только для того, чтобы поправить мостовые, но и приучить к почтению местный люд, болтающийся по улицам без всякого порядка и докучающий достойным мужам дурацкими просьбами. На величественный храм, стоявший от него по правую руку, Олекса внимания не обратил, зато плюнул грязью в сторону нищих, шарахнувшихся от него как черти от ладана.

Сиятельный Константин был удивлен до крайности, когда перепуганный слуга доложил хозяину, что в ворота его усадьбы ломятся странные существа не то разбойники, не то исчадья ада. Комиты Алексей Котаколон и Михаил Палеолог, наслаждавшиеся в эту минуту тончайшим сирийским вином, были скорее обрадованы, чем шокированы таким оборотом дела. Молодым людям предстояло провести довольно скучный вечер в обществе строгого протоспафария, немудрено, что их обрадовало приключение, свалившееся прямо им на голову в месте, где его никак нельзя было ожидать. Конечно, в Константинополе грабителей хватало. Но чтобы вот так, на исходе дня ломиться с дурными намерениями в усадьбу уважаемого члена императорского синклита, надо быть редкостным наглецом с претензией на манию величия. Недоразумение, возникшее у ворот, едва не завершилось грандиозной дракой между сторожами и гостями, но, к счастью для всех, Алексей опознал в одном из разбойников благородного Филиппа де Руси и мгновенно приструнил своих людей.

– Принимай гостей, Котаколон, – буркнул ему чем-то расстроенный шевалье. – Чтоб он провалился ваш Константинополь.

Комит Михаил с интересом разглядывал гостей, нахлынувших в усадьбу сиятельного Константина, и пришел к выводу, что перед ним не исчадья ада, конечно, а дикие скифы, не знающие ни чина, ни ряда.

– Это что, у них обычай такой, – спросил Палеолог у озабоченного Котаколона.

– Какой еще обычай?

– Купаться в грязи перед тем, как заявиться в гости?

– Вынужден тебя разочаровать, высокородный Михаил, – усмехнулся Алексей. – Это просто несчастный случай. Их телеги угодили в лужу прямо посреди города. Надо полагать, эпарх Константинополя сиятельный Никифор будет огорчен, узнав какими словами привечают его пострадавшие русы.

– Протоспафарий ждет сегодня эпарха? – спросил Михаил.

– Да, – вздохнул Алексей. – Он обещал быть вечером.

– В таком случае, Котаколон, я тебя покидаю, – заторопился Палеолог. – Скажи отцу, что у меня разболелся зуб. Еще одной встречи с этим занудой я не перенесу.

– А я? – жалобно спросил Алексей.

– Натрави на эпарха диких скифов, – серьезно посоветовал другу Палеолог. – Если они разорвут Никифора Кондостефана на куски, Константинополь захлебнется в благодарности.

Сиятельный Никифор прибыл как раз в тот момент, когда молодой Палеолог позорно бежал из чужого дворца. Однако на бегу он что-то успел шепнуть немолодому эпарху, и тот вступил в покои Константина сильно озабоченным.

– На нас напали скифы, протоспафарий? – спросил он с порога у хозяина.

– С чего ты взял?

– Мне сказал об этом высокородный Михаил, поспешно покидавший твой дом.

– Ты не расслышал, дорогой друг, – успокоил гостя Тротаниот, – Речь шла не о скифах, а о гостях из Руси. Я тебя познакомлю с ними немного погодя.

– Любопытно было бы взглянуть, – кивнул эпарх. – Я слышал, что император недоволен мною и поспешил к тебе за советом.

– Не столько тобою, сиятельный Никифор, сколько городскими стенами, – печально вздохнул Константин. – Божественный Мануил опасается, что Константинополь может не выдержать штурма.

– Но ведь алеманы ушли, – нахмурился эпарх. – Я сам видел, как они переправлялись через Босфор.

Сиятельный Никифор Кондостефан был человеком на редкость честным и даже неглупым, но вот умение быстро соображать, не входило в число его многочисленных достоинств. Уж слишком основательным был этот человек, чтобы вот так с пылу с жару, не обдумав, как следует, предстоящее дело, давать свои рекомендации сильным мира сего. Именно по этой причине он застрял в эпархах, хотя и годы, и немалый опыт позволяли ему занять почетное место среди членов синклита.

– Алеманы ушли, но на их место пришли французы, настроенные еще более враждебно и к Византии, и к императору Мануилу.

Константинополь попал в весьма сложную ситуацию, что вынужден был с сокрушением в душе признать сиятельный Никифор. Мануилу пришлось отправить в Элладу армию, собранную против алеманов, дабы не допустить падения Афин. Взятие этого города делало Рожера Сицилийского хозяином всего средиземноморского побережья, что никак не устраивало византийцев.

– У членов синклита есть основания полагать, что Рожер и Людовик заключили тайный союз, направленный против Константинополя, – продолжил неспешный разговор протоспафарий. – Если это действительно так, то осады, а то и штурма города нам не избежать. Числом французская армия не уступает алеманской, зато превосходит ее единством своих рядов. К тому же король Конрад понимает, как важен для него союз с Мануилом, а вот королю Людовику нам просто нечего предложить. До сих пор он проявлял себя скорее как враг, чем как друг Византии. Думаю, для тебя не секрет, сиятельный Никифор, что французы примкнули к коалиции, созданной папой Евгением, куда кроме Людовика и Рожера вошли еще и венгерский король Геза вкупе с Изяславом Киевским. Если нам не удастся быстро выпроводить французов, то я не исключаю вмешательства последних в наши дела.

– Но ведь императору удалось заключить перемирие с султаном Иконийским? – понизил голос почти до шепота Никифор.

– У Махмуда в ближайшее время возникнет много проблем с алеманами, боюсь, он не захочет, да и не сможет нам помочь.

– Я слышал, что целью крестового похода объявлена Эдесса, – покачал головой эпарх. – Почему же их так тянет к Константинополю?

– Потому что римские папы жаждут власти над христианским миром, а мы едва ли не единственное препятствие на их пути. Они пытаются втравить европейских королей и князей в войну с нами, не считаясь с их интересами и желаниями.

Сиятельный Никифор был слегка разочарован видом гостей, которых ввел в покои протоспафария его младший сын Алексей Котаколон. «Дикие скифы» шутника Михаила Палеолога были облачены в шелка и парчу и выглядели ничуть не хуже константинопольских щеголей. Одного из гостей, одетого в лазоревое блио, Никифор уже встречал в доме Тротаниота, а потому вежливо кивнул ему головой. И пока Филипп де Руси представлял своих спутников хозяину, эпарх успел их, как следует рассмотреть. Старшим по годам в этой компании смотрелся смуглолицый человек среднего роста с чуть прищуренными глазами и крючковатым носом, сильно смахивающий на половца или сельджука. Зато остальные бояре были светловолосы, как это и положено русам. Смуглолицего звали Андреем, самого молодого из русов – Олексой, остальных имен, звучащих слишком уж по-варварски, просвещенный эпарх не запомнил. Зато он с удивлением отметил несомненное сходство одного из гостей с протоспафарием Константином. Кстати именно этого рослого, с поразительно красивым лицом, человека хозяин дворца приветствовал особенно сердечно. Кажется, когда-то они были знакомы, во всяком случае, протоспафарий выразил сожаление о том, как все же быстро летит время.

В доме сиятельного Константина умели принять гостей, эпарх это знал, а потому нисколько не удивился роскошному столу, накрытому в честь знатных русов. Протоспафарий усадил смуглолицего Андрея по правую руку от себя, из чего Никифор заключил, что среди русов он самый главный. Эпарх, как свой человек в доме, выбрал себе место сам, напротив Филиппа де Руси, который выступал за этим столом в качестве главного рассказчика. Слева от Никифора сидел Алексей, справа – Олекса. В самом начале ужина выяснилось, что «скифы» очень хорошо говорят по-гречески, что приятно удивило эпарха. От своего соседа Олексы он узнал, что приплыли русы в Константинополь на двух ладьях, в сопровождении ста мечников. Мечников сейчас кормили в соседнем зале, и высокородный Алексей то и дело отлучался туда, дабы отдать необходимые распоряжения слугам. Дворец Константина Тротаниота, состоял из четырех многоярусных зданий и мог без труда вместить впятеро больше людей, объяснил эпарх любезному Олексе, решившему, что гости сильно стеснили хозяина. А что касается усадьбы протоспафария, то она раскинулась на целый квартал и вмещала в себя массу подсобных помещений, о числе которых сиятельному Никифору даже в голову не приходило задуматься.

– Богато живете, – покачал головой Олекса, – а почему мостовые у вас худые?

На лице комита Алексея промелькнула хитрая усмешка, а эпарх едва не захлебнулся вином от неожиданности.