Бывших ведьмаков не бывает

— А как же моя мама? — слабым голосом запротестовала Владислава.

— Что — мама? Знаешь ли ты, что она сама попросила меня позаботиться о тебе?

— Мама? — От неожиданности девушка оцепенела. Она немного не так представляла себе материнскую заботу.

— Да, твоя мама… А теперь будь хорошей девочкой и не упирайся. Ты же не хочешь ее огорчить, особенно сейчас, когда ей нельзя волноваться?

— Моя мама, — вспомнила девушка, — она будет волноваться, что нас долго нет.

— Ну и что? Пароход будет стоять еще полтора часа. Мы все успеем.

— Что — все? Объясните!

Вместо ответа князь Михаил прижал девушку к себе и поцеловал.

В тот момент, когда его губы накрыли ей рот, Владислава от неожиданности оцепенела. Чего-чего, а этого она не ожидала. Когда отчим осмелел, попытавшись заставить ее открыть рот, и его язык скользнул по ее зубам, она очнулась и, взвизгнув, изо всех сил влепила ему пощечину.

— Влада!

Девушка отпрянула, срывая с себя его руки.

— Влада, ты чего? — Он сделал шаг вперед, но она отскочила.

— Не приближайтесь ко мне! Как вы посмели? Что вы сделали?

— А что тут такого? Ты упрямо не замечала моих взглядов и намеков. Владочка, я наблюдал за тобой последние два с половиной года. Я видел, как из девочки ты превращалась в юную и прекрасную девушку. Ты достойна не просто любви — ты достойна преклонения, обожания. Когда я представлял, как будут сражаться за твою благосклонность кавалеры, я сходил с ума от ревности и зависти!

Он сделал шаг, и девушка попятилась.

— А моя мама? Вы женаты на ней!

— Елена? Да, она мила, умна, красива. Но она — лишь твоя бледная копия. Да, мы соединены перед Богом и людьми, но, Владочка, если бы ты знала, как часто я корил себя за поспешное решение! Если бы я в первые дни нашего знакомства понял, что под внешностью гадкого утенка — помнишь, какой ты была в тринадцать лет? — таится прекрасный лебедь, я бы ни за что не стал флиртовать с твоей матерью. Я бы сделал все, чтобы ты полюбила меня и в положенный срок стала моей женой. Да, я виноват, я уже связан долгом… Но Господь меня покарал за поспешное решение. Ах, Владислава, если бы ты знала, как я страдаю, как терзаюсь! Дома, в просторных комнатах, мне как-то удавалось сдерживаться, но не сейчас, когда ты так близко, когда тебя отделяет от меня всего лишь тонкая переборка в каюте. Я страдаю, я мучаюсь, Владислава. Неужели в тебе нет ни капли ответного чувства?

— Нет!

— Ну тогда хоть капля жалости к бедному влюбленному?

— Пожалейте лучше мою мать. Она ждет вашего ребенка. Неужели вы его бросите?

Протянутые руки опустились, словно по ним ударили.

— Ты права, — промолвил Михаил Чарович таким тоном, что Владислава чуть было ему не поверила. — Я должен оставаться с твоей матерью. Так судил Бог, таков закон. Но если бы ты знала, как это тяжело! Если бы в тебе нашлась хоть капля сострадания, хоть немного нежности… Надеюсь, ты не выдашь Елене мою маленькую тайну? Она ждет ребенка, мы не можем ее волновать по пустякам.

— По пустякам? — вспыхнула девушка. — Вы пытались меня… пытались…

— Только поцеловать. Ничего более, и то потому, что не мог устоять перед твоей красотой. Теперь я вижу, что действовал в ослеплении, эгоистично, необдуманно. Ты простишь меня?

С этими словами он опустился перед нею на одно колено, прижимая одну руку к сердцу, а другую протягивая ей.

— Умоляю о милосердии, о моя прекрасная дама!

Владислава с тревогой оглянулась по сторонам, мечтая, чтобы на пустынной дороге показался хоть кто-нибудь. Нищий бродяга, бабы с ведрами, стайка босоногих мальчишек, телега… Как назло, никого.

— Прости меня или я не сдвинусь с этого места!

Девушка закусила губу. Мама и отец часто говорили ей о милосердии, о том, что прощать — долг всякого. И что нет такого преступления, которое нельзя было бы простить. Простил же ее отец, князь Владислав Загорский, свою неверную жену.

— Прощаю, — со вздохом согласилась девушка.

— Тогда пожмем друг другу руки? — Михаил Чарович все еще не вставал с колен.

Владислава заколебалась, но все-таки вложила свои пальцы в его ладонь.

Мужчина проворно вскочил с колен — девушка даже вздрогнула. Он улыбался, когда целовал ее запястье.

— Ну а теперь, в знак примирения, не пойти ли нам в ресторан? — поинтересовался он. — До отплытия еще есть время, и там наверняка найдутся свободные столики.

Владислава была готова идти куда угодно, лишь бы там были люди. Оставаться наедине с отчимом ей решительно не хотелось.

В ресторане играла музыка; почти все столики были заняты, но метрдотель нашел им один свободный. Расположение его было не совсем удачное — мимо постоянно ходили люди. Но Владислава была рада и этому, так она была уверена, что отчим не станет к ней приставать. Да и не все ли равно, где сидеть? Она вдруг обнаружила, что проголодалась, и налегала на поданный бефстроганов с удвоенной энергией. Помнится, мама все время высказывала ей, что девушке неприлично так много есть.

Отчим за едой помалкивал, руки под столом не распускал, и в глубине души Владислава была ему за это благодарна. Но как ей теперь жить? Как смотреть матери в глаза? Пока не выйдет замуж, она остается под властью родителей…

Родителей! Ну конечно же! Как можно было забыть? Ведь есть же ее родной отец, князь Владислав Загорский! Он жив и здоров и должен защитить родную дочь. Тем более что Владислава — единственная продолжательница фамилии. Интересно, она успеет написать отцу уже сегодня?

— Сколько времени?

Михаил Чарович вытащил на цепочке золотой «брегет», откинул крышку.

— До отплытия еще почти полчаса, без трех минут. Зачем тебе, Владочка? Мы отлично все успеем доесть. Нам еще должны принести бланманже и ликер. И мы, может быть, уговорим твою маму немного пройтись по пристани.

— Мне на почту надо.

— Отправить письмо? Что за блажь? Кому тебе писать?

— Моей школьной подруге, Анастасии Ланской. Мы состоим в переписке, но я давно не писала. А путешествие — отличный повод, чтобы возобновить переписку и…

— И письмо уже при тебе? Отдай мне, я передам.

— Нет. Оно… я его не закончила. Хотела дописать и отправить сразу…

— Не говори глупостей. Ты не успеешь, если будешь дописывать его в спешке. Лучше в каюте спокойно закончи письмо, а завтра утром на первой же остановке мы его и отправим. Не будем терять времени в ресторанах, а сразу отправимся искать почту.

Владислава прикусила губу. Она думала, что быстро добежит до почты, черканет пару слов на гербовой бумаге, опустит конверт в ящик — и станет ждать ответа. Казенная бумага должна убедить отца, что все серьезно. Что же делать, если отчим не собирается оставлять ее без внимания?

Громкий переливчатый рев прокатился над водой, ворвался даже в ресторан, заставив посетителей обернуться к двери.

— Мы опаздываем! — Владислава вскочила, от души благословляя эту случайность. — У вас, наверное, часы отстают.

— Нет, погоди, не торопись. — Отчим схватил ее за руку. — Куда бежишь?

Половина посетителей ресторана встала и направилась к выходу. Владислава с Михаилом Чаровичем вышли вслед за ними.

Они ожидали увидеть, как пыхтит и гудит их пароход, готовый пуститься в дорогу. Но навстречу, с верховьев, натужно пыхтя и тарахтя колесами, двигался другой пароход, такой же по размеру, с широкой двойной полосой по борту — широкой красной и узкой зеленой. Трубы и поручни были выкрашены в черный цвет, и даже металлические части тоже были в краске. На носу красовалась надпись «Цесаревич Андрей». Он явно торопился, и издалека послал предупредительный гудок. Потом еще один и еще. Они слагали какой-то ритм, и, услышав его, Михаил Чарович нахмурился.

— Требуют позвать представителей власти.

— Что? — не поняла Владислава.

— Если я еще помню морские и речные сигналы, это значит: «На борту больные. Опасно!»

— Больные?

«Цесаревич Андрей» не стал подходить к пристани. Он бросил якорь чуть в стороне, перекрыв тем самым «Царице Елизавете» путь. Стало ясно, что о том, чтобы вовремя пуститься в путь, и речи нет.

Владислава боялась, что отчим сейчас напомнит про письмо — мол, пока суд да дело, допиши и отдай мне, а я отправлю. Но тот был так заинтересован другим пароходом, что, казалось, забыл о падчерице.

Предупрежденные начальником пристани, через полчаса, когда «Царице Елизавете» пора было уже отчалить, появились дрожки, где сидели врач, исправник и двое городовых. Они пересели в лодку, которую кто-то успел подогнать к пристани, и решительно направились к пароходу, который застыл посередине реки.

Пассажиры «Царицы Елизаветы» столпились кто на обеих палубах, кто на пристани, и во все глаза смотрели, что происходит. Звучали тревожные и любопытные голоса:

— Интересно, а что случилось?

— Говорят, на борту парохода есть больные!

— Ужас! Надеюсь, ничего серьезного? Нет, что вы улыбаетесь? Есть же оспа, чума, холера, тиф… А вдруг там тифозные больные? Что же нам делать?

— А мы-то тут при чем?

— Ну как же? А зараза? Вдруг мы заразимся?

— Успокойтесь, нет никакой заразы. Мы же не на том пароходе.

— А что, если они сойдут на берег?

— И что тут такого?

— Как — что? Мы же будем рядом! Будем дышать одним воздухом с этими!

— Тогда не дышите!

— Вам бы все смеяться! А я ни минуты тут не останусь. Я сейчас же иду к капитану. Пусть снимается с якоря и скорее уплывает отсюда!

В толпе возникло движение — паникер старательно протискивался прочь. Ему что-то кричали вслед. Громко возмутилась какая-то женщина, которой он наступил на подол платья.

Отвлекшись на минуту на этого человека, Владислава просмотрела тот момент, когда на «Цесаревиче Андрее» произошли перемены. От борта отделилась лодка, стремительно направлявшаяся к берегу.

— Плывут! Плывут сюда! — послышались шепотки. — Интересно зачем?

— Держитесь от них подальше.

— О, еще один паникер! Да это городовой.

— Сейчас у него и спросим.

Люди настороженно следили, как лодка подходит к пристани. Гребли два матроса с «Цесаревича Андрея». Они остались в лодке, а поднявшегося на пристань представителя власти засыпали вопросами, что да как.

— Спокойнее, господа, спокойнее, — отвечал тот, протискиваясь сквозь толпу. — Не напирайте!

— Это не эпидемия? Нет, не эпидемия? — высоким пронзительным голосом лепетал какой-то старичок.

— Нет, господа, все в порядке. Просто один из пассажиров найден мертвым.

Толпа шарахнулась в стороны. Кто-то перекрестился, кто-то потянул с головы шапку.

— Слава богу, слава богу! — повторял старичок, крестясь. — Как же хорошо!

— Чего ж тут хорошего? Человека ведь убили, — возразили ему.

— Слава богу, что мы-то живы останемся!

Владислава стояла в стороне. Девушка внезапно поняла, что осталась одна — отчима не оказалось поблизости. Убежал? Отправился успокаивать маму? Как бы то ни было, она радовалась передышке. Хоть несколько минут побыть без его назойливого внимания.

К представителю власти шагнул один из пассажиров. Услышав его голос, Владислава узнала того самого мужчину с холодными цепкими глазами, который каких-то два-три часа назад утешал некую графиню.

— Я из полиции, — коротко промолвил он. — Что происходит?

— Несчастный случай, — ответил городовой. — Один из пассажиров найден мертвым. Врач констатировал, что…

— Я могу осмотреть тело и место преступления?

— А могу я узнать… э-э-э…

— Можете. — Мужчина полез во внутренний карман сюртука. — Вот мой паспорт и подорожная.

У городового глаза полезли на лоб, едва он бросил взгляд на бумаги.

— Третье отделение? В-вы? — прошептал он внезапно севшим голосом.

— Именно. Так что?

— Пр-рошу… — Служитель закона сделал широкий жест.

Владислава внимательно смотрела им вслед. Она лишь понаслышке знала о Третьем отделении Тайной канцелярии его величества, но слышала, что его представителей боятся все, даже обычные преступники. На вопрос, что же такого страшного было в Третьем отделении, округляли глаза и шепотом произносили одно-единственное слово: «Инквизиция». В гимназии девочки шептались, что инквизиторы всегда ходят в алых мантиях, чтобы не так была заметна кровь, а вот поди ж ты — с виду обычный человек в цивильном платье. Разве что подтянут и одет с иголочки — иные князья и графы не умеют так одеваться и держаться.

Отойдя в сторонку, чтобы ее не задевала толпа, девушка осталась ждать, посматривая на «Цесаревича Андрея». На пароходе пробили склянки, в это время «Царица Елизавета» должна была готовиться к отплытию. Но из-за непредвиденной задержки она пока оставалась у пристани Дмитрова. Краем глаза Владислава заметила капитана, он вышел на палубу и говорил с пассажирами. Все ее внимание было приковано к несчастному пароходу, и она одной из первых заметила, что лодка отчалила во второй раз.

Теперь в ней кроме городовых были врач, исправник, инквизитор и еще один человек — судя по мундиру, старший помощник капитана. Два матроса бережно снесли и уложили на дно объемистый мешок.