Хей, Осман!

И после этих своих слов Эртугрул поднялся и двинулся вслед за посланным.

Пришли в один покой, переходя коридорами, галереями, лестницами... Покой скромно был убран. Султан сидел на простой кожаной подушке. Поклонился Эртугрул, и султан велел ему сесть.

   - Я обрадован твоим приездом, Эртугрул, я не забыл тебя. И я знаю, ты не из досадников. Должно быть, дело важное привело тебя ко мне. Почтенный Джелаледдин, мудрец, очень хвалил тебя...

И в ответ на эту речь Эртугрул так заговорил:

   - Всемилостивейший султан! Мудрый Джелаледдин удостоил меня, бедного невежественного тюрка, своей мудрой беседой. Сладкими словами напитал он мой бедный разум!.. Вместе с мудрецами Коньи я молился в городской мечети. И вспомнилась мне особенно ясно незабываемая наша с тобой беседа о законах правой веры. И душа моя затосковала и возревновала о нашей правой вере! И до сей поры молимся мы без имамов, как можем, сами. Пришли к нам имамов, всемилостивейший!..

Султан усмехнулся:

   - Это и есть дело, ради коего ты проделал свой путь в мою столицу? - Смотрел испытующе.

   - Нет!.. - Эртугрул покраснел. Тёмная смуглота не скрыла румянца.

   - Я буду с тобою откровенен, — сказал султан. — Пожалуй, не знаю я таких имамов, каковые решились бы отправиться на становища твоего рода и поселиться вместе с тобой и родичами твоими. Молитесь уж в своих месджидах, как можете! Тот же мудрый Джелаледдин полагает, что душа твоя чиста и молитвы твои угодны Аллаху. И не огорчайся, мой друг! Придёт время, и многие учёные улемы и имамы сочтут за честь славить Аллаха и толковать священные слова Корана при дворах твоих потомков.

   - Это сказал почтенный Джелаледдин? - тихо спросил кочевник.

   - Да, это он сказал. А он зря не скажет, речей на ветер не бросает. Он храбр в своих речах, искренен и откровенен. Однако всё же, говори мне, какое дело привело тебя в Конью! Есть у меня догадка, но прежде чем её высказать, хочу услышать твои слова!..

Эртугрул глубоко вздохнул и заговорил:

   - Ты, всемилостивейший султан, пожаловал мне и моему народу земли хорошие для становищ летних и зимних. А неверные из Караджа Хисара и не думают почитать твои приказы. Отряды неверных тревожат мои стада набегами, угоняют овец, нападают на пастухов, убивают моих людей! Мы отбиваемся, мстим, но ведь нас не так много, да и оружие у нас не такое хорошее, как у этих неверных...

   - Чего же ты хочешь? - Взгляд султана вновь сделался испытующим.

   - Объяви войну неверным! - сказал горячо Эртугрул. - Пусть мои всадники идут как верная часть твоего войска...

И султан в ответ на горячность своего полководца проговорил слова согласия:

   - Я уже думал о таком походе, равно как и о том, чтобы твои конники-воины помогали мне, как уже случилось однажды. Сейчас возвращайся в хан и завтра поутру отправляйся в своё становище. И готовься к войне! Жди вестей от меня, из Коньи, будут к тебе от меня гонцы!..

И Эртугрул возвратился в гостевой дом, где стоял со своими спутниками. Быстро они собрались, чтобы наутро пуститься в обратный путь. А утром, едва рассвело, прибыли в хан Айдина богатые подарки из дворца, привели и коней, дорогих, красивых и резвых, также в подарок... И Эртугрул, довольный, пустился в обратный путь...

А вскоре прибыли в Эрмени, где в то время были раскинуты юрты Эртугрулова становища, посланцы султана. А воины-всадники Эртугрула уже пребывали в готовности. И выступили в поход. И соединившись с войсками султана, ударили на Караджа Хисар. Надо было вызволить из рук неверных Кютахию.

Крепость Караджа Хисар, которую неверные звали Дорилайон, расположенная на реке Порсук, сдалась. Греки запросили мира, но султан ответил отказом на их условия. Крепость не возвратил им. Тогда неверные, которые являлись подданными императора румов Теодора Ласкариса[114], сговорились с монгольским воеводой Баянджаром и пошли на город Эрегли, они этот город Гераклеей[115] звали, в память о своём древнем богатыре по имени Геракл. Тогда султан вызвал к себе в ставку Эртугрула и сказал ему так:

   - Эрегли теперь в руках неверных. Ты должен взять эту крепость!..

А сам султан двинулся на Бога Оюк и скрутил монголов поистину в бараний рог.

А люди Эртугрула стали у стен Эрегли. И гарнизон Гераклеи отбил первые два приступа. И тогда Эртугрул сказал так:

   - Мы - люди привычные к лишениям, кочевники; тюрками-грубиянами кличут нас изнеженные горожане, когда оскорбить хотят. А вот теперь наши простота, грубость и привычность к лишениям сослужат нам добрую службу! Я знаю, эти румы изнежены и трусливы ещё более, нежели конийцы, ведь всё-таки в жилах конийцев течёт-бурлит славная тюркская кровь! Станем лагерем перед этим городом Эрегли. Терпение - вот самая важная добродетель того мира, где нам суждено жить. Нам не нужно много еды и питья. А вот неверные в городе привычны к излишествам. Скоро они начнут страдать от голода и жажды. Я верю: они сами сдадут нам крепость!..

Так оно и сталось.

   - Этот город - ваш! - сказал Эртугрул своим воинам. - Отдохните от воинских трудов. Берите добычу, кто сколько возьмёт, но не враждуйте друг с другом при этом!..

И воины Эртугрула, не вступая друг с другом во вражду, набрали в крепости много добычи. А пленных жителей и одну пятую часть добычи Эртугрул отправил в ставку Алаэддина Кейкубада...

И два года, три месяца и четыре дня провёл Эртугрул в битвах. Он бы ещё расширил владения султана, однако тяжкие времена настали. Скончался всемилостивый султан Алаэддин Кейкубад, сын Кейхюсрева. И многие годы после его смерти Эртугрул рассказывал своим сыновьям и внукам о милостях, великом уме и великой доблести величайшего из султанов, Алаэддина Кейкубада, сына Кейхюсрева; под рукою щедрой и милостивой его правления процветала некогда Конья... И после его смерти сделалась беда. И сына его, султана Гияседдина[116], победили монголы. И монголы сделались господами земель Малой Азии. Так и пропала династия сельджукских султанов. И снова неверные захватили Караджа Хисар. И минуло двадцать лет. И Эртугрул отошёл давно от воинских дел. Жил вместе со своим народом на становищах, некогда пожалованных. И неверные, и монголы не смели тревожить его. Он не был жаден к богатству; жилища его людей были хорошо украшены, но отступать совсем от обычаев жизни своих предков он не хотел. Он жил вместе со своим народом и доволен был своей жизнью; любил охотиться, любил награждать своих ближних, когда они добывали много дичи. Все три жены Эртугрула жили счастливо, каждая - в своей юрте, нарочно для неё одной устроенной, и имели много одежды дорогой хорошей и украшений... И ни в чём не нуждались люди Эртугрула...

Но византийские хронисты ничего не написали об участии Эртугрула и его людей в войне султана с императором византийским. А летописец деяний потомков Эртугрула, Идрис Битлиси, полагает, что захватил Караджа Хисар не Эртугрул, а один из сыновей его, Осман. Впрочем, когда Идрис Битлиси писал это, Осман уже сделался... Да, Осман...

Тянется вдаль равнина Малой Азии. Инжирные деревья стоят, низкорослые, крепкие. Мохнатая листва оливковых деревьев сплетается в серебристый свод... Эртугрул так и не полюбил есть оливки. А Осман приучился к их вкусу много позднее своего детства, уже когда подружился с Михалисом, о котором наша речь ещё пойдёт...

А по зимам заносит горы и равнины Анадола снегом. И всё голубое и серое кругом...

Эх, если бы Осман был человеком воспоминаний! Эх, если бы он был человеком писаний! Но он человеком таким не был. И лишь в дни старческой немощи, когда поневоле приходилось долгие часы проводить на постели, всплыли в памяти, в сознании, прежде занятом лишь заботами ежедневными, то смутные, а то вдруг яркие живые картины детства, юности ранней...

Должно быть, люди Эртугрула всё ещё не сделались хорошими правоверными, и много сохраняли в укладе своей жизни от обычаев многобожников.

Вспоминается темнота, в юрте она, должно быть. Она, темнота, живая, колеблется, человеческим людским духом пахнет... В темноте клики людские, голоса мужчин и женщин:

   - Старайся! Старайся!

   - Эх, хорошо!

   - Ай! Трудись, трудись!..

В полутьме старый жрец-шаман кладёт на циновку большой бубен. Смутная тень девочки-подростка, тонкой, как веточка древесная, девочки, в рубашке длинной, становится обеими ногами на бубен. Девочка переступает маленькими ступнями на бубне. Шаман-жрец надевает ей на шею связку прутьев наподобие ожерелья... Шаман поёт и выкрикивает... В полутьме видна его фигура в длиннополом халате, отороченном волчьим мехом; и на голове - шапка волчья...

Бубен гремит-звенит... Запахло горячим, бубен нагрели на огне очага... Мужчины пляшут... Слова шамана зазвучали:

   - Ой! не великий я, не большой! Где мои духи? Куда ушли? Ой, боюсь, боюсь! Отец, мать, помогите мне с неба. Духи из тумана, прилетайте ко мне! Тучи, туман... Болезни, уходите, уходите!..

Вдруг откидывается полог, дневной свет врывается в юрту, в её внутренность, будто атака сабельных клинков... Это отец!.. Он кричит грозным голосом и гонит всех... Упрекает грозно... Осман уже на руках у отца. Руки жёсткие, грудь отца твёрдая, одежда жёсткая... Вдруг женщина выхватывает мальчика из рук отца... Но мальчик пугается этой женщины, это его мать, но он плохо знает её... Он кричит и толкает её своими слабыми ещё руками... Вдруг вспыхивает огненно перед глазами мальчика лицо суровое отцово... Вскидывается широкая ладонь отца, сжимается кулак... Отец бьёт мать. Она падает, упускает из рук своего сына, мальчик ушибается больно и вскрикивает... Знакомые толстые руки кормилицы, знакомое её толстое тело... Мальчик всхлипывает, ему больно... Неосознанно ища успокоения, он прячется лицом заплаканным в грудь кормилицы, тычется...

Отец запретил жречество-шаманство. В тот день шаман заклинал духов, чтобы вылечить старшую сестру Османа. Девочка болела, худела и кашляла. Мать тогда осмелилась возразить на приказания мужа. И более никогда он не входил в юрту, отведённую ей. Девочка скоро умерла. Осман вовсе не помнил свою сестру. Их было у матери только трое детей. Она жила одинокая, всё ещё красивая, сильная; прежде, давно уже, так любимая Эртугрулом... Когда Осман вырос, он относился к ней почтительно, но никогда меж ними не было близости... И она не ждала от сына ласковых слов, не просила. Одна из последних женщин среди народа Эртугрула, сохранявших давнюю горделивость, свойственную кочевницам...

Осман напрягает память. Видит свою мать, на голове её — светлый плат; лицо смутное сквозь нити - она ковёр ткёт... Его тянет к матери; но он отчего-то знает, что не нужно тянуться ему к ней, не нужно... Он вдруг подбегает к ней... но это уже в другой раз... она сидит на траве, рядом с ней - старуха, беззубая почти... Мать горделивая, сумрачная и замкнутая. Обе женщины прядут. Быстрые, грубоватые смуглые пальцы сучат нить. Нить грубая белая наматывается на веретено простое, острое... Мальчик подбегает к матери, но вдруг замирает, не добежав; стоит, замерев, несколько мгновений, заложив руки за спину, и поворачивается круто и быстро бежит назад... А мать сидит, опустив глаза, горделивая, и не смотрит на сына, не посмотрела. Но она душою всей своей чует, как он подбежал, как хотел сказать ей, своей матери... Хорошие слова сказать хотел... Она это чует, знает...

Отец в голубом кафтане коротком, тесьма тёмная. На голове повязан убор полосатый — чёрный, красный; кисточки красные подрагивают... Отец красивый; глаза чёрные глубокие, но покрасневшие напряжённо; густые брови поседелые нависли над глазами чёрными глубокими; взгляд горький, сумрачный, пристальный; седые усы и бородка круглая окружают выпуклые губы, чуть запёкшиеся, бледные немного... Эртугрул видится сыну совсем старым, хотя не стар ещё; видится тоскующим, хотя любил веселье... Но более всего занимает мальчика отцов пояс широкий, кожаный. За поясом - ножи в ножнах и подвески какие-то деревянные красные, всё тукается, перестукивается, подрагивает-побрякивает...

Отец никогда не носит дорогое платье, один лишь только плащ красный, султаном Алаэддином Кейкубадом, сыном Кейхюсрева, подаренный. Великим султаном, под рукою его процветал Конийский султанат... Дорогое у отца лишь оружие. Порою мальчик не может глаз оторвать от шлема, тонко золочёного, сверкающего-бликующего... Колчан со стрелами оперёнными, тёмно-красный, разузоренный мелкими цветками голубыми...

Тёмные большие пальцы отца прикрывают выпуклый смуглый лобик мальчика... Щекотно... войлочная шапочка наползает на глаза детские смеющиеся...

Круглое личико ребёнка — милое, волосики ещё светлые, почти русые, после потемнеют. Он сходен с отцом, но весёлый почти все дни, часто заливается смехом, закидывает головку. С маковки свешивается, поматываясь, тоненькая коска; так ходил когда-то, давно, брат его отца, младший, дядя мальчика, Тундар, ныне храбрый воин с длинными чёрными косами...

На шее тонкой мальчика - низка голубых ониксовых бусин - от сглаза, от порчи... Мальчик испытывает странно нежное чувство к этим камешкам на простой толстой нитке; это мать надела ему; он не помнит, когда... Вдруг он примечает взгляд отцов, быстро, исподлобья брошенный на эти голубые камешки... Эта низка простых бусин словно бы единит отца и сына в чувстве затаённом к той, кого они видят редко; к той, с которой не хотят говорить... Но на деле-то любят!..

И если говорят что-то доброе о женщинах, мальчик совсем невольно соотносит слова с обликом матери... Звучит густой, с провизгом, голос кормилицы:

   - ...вот неверные напали на становище. Все как один кинулись защищать свои юрты, очаги, детей своих. Женщины выхватывали ножи из ножен и бежали на битву вместе с мужьями, отцами и братьями. Только одна старая, дряхлая старуха не могла бежать вместе со всеми. Она стояла у юрты своей и смотрела с тревогой на битву, вглядывалась. Там её любимый сын бился. Наши одолели неверных, сбросили с коней и гнали. И вот один из преследуемых, раненный, кинулся к юрте, подле которой замерла старуха. Наши побежали по пятам за ним. И что видят? Старуха вскинула руки и не допускает своих родичей в юрту.

   - Ты что, мать? - закричали на неё. - Ты что? Он сына твоего убил!.. Ты пусти нас, мы убить должны его!..

А она горделиво голову подняла и сказала:

   - Этот человек - гость мой!..[117]

И сердце мальчика ударялось о ребра детские, обмирало обмиранием сладостным, билось радостно... Он чуял без слов: «И моя мать, и моя мать, она бы тоже так!.. Она смелая, она самая смелая и благородная!..»

Мальчишки растут, балуются, узнают свойства тела своего... На берегу одного ручья - кенаре аб - нужник. Здесь разглядывают концы друг у дружки, маленькие ещё кончики; теребят, мнут - абе алу герефтан; малую нужду справляют друг у дружки на глазах - кто дальше... Говорят друг дружке скверные плохие слова; друг за дружкой гоняются, колотят, вскрикивают сердито и смеются тотчас... Меряются концами - у кого длиннее... Осман маленький знает чужое слово «кир» — конец... Чужое слово, не тюркское; стало быть, плохое!..

   - Кир! Кир! Кир!.. - выкрикивает Осман...

За ним бегут; ударяют, хлопают с размаха по спине... Вдруг жёсткие железные руки отца, будто кузнечными горячими клещами, хватают Османа... Он замирает, как птица маленькая, схваченная пальцами человечьими...

   - Прочь! - гонит отец мальчишек. - Пошли прочь!..

Они разбегаются молча и поспешно. Вдруг они вспоминают, что ведь отец Османа - вождь Эртугрул, а Осман ведь - сын Эртугрула!..

   - Ты совсем забыл, кто твой отец! - произносит отец горько, но голосом спокойным.

   - ...не забыл. - Осман почти шепчет.

Глаза отцовы глубокие и чёрные приближаются к самому лицу мальчика...

   - Забыл мой сын о том, что все мы - люди правой веры! А что повелевает наша святая книга Коран о скверных дурных словах?

   - Нельзя их произносить, - шепчет мальчик.

   - Плохо я слышу твой голос! Или на тебя болезнь хрипоты напала?

Мальчику худо, но ведь сам виноват, знает...

   - Я здоров, - говорит громче. - Я знаю, по законам правой веры нашей нельзя говорить плохие слова...

   - А вы здесь только и делаете, что говорите! Это всё персидские слова...

   - Чужие слова всегда плохие! - вдруг быстро выговорил, почуяв, что отец смягчается.

   - Кто сказал тебе?

   - Старухи говорят!

   - Старухи и прочие женщины всю свою жизнь - на становищах. А мужчина - воин, полководец; мужчина правит посольства к правителям иных многих стран...

   - И к неверным?

   - И к неверным! А персы - люди правой веры...

   - Чужие, даже если и правой веры, всё равно чужие... - проговорил колебливо.

   - Ты и персов-то никогда не видел!..

   - Их никто не видел! - Мальчик супился.

   - Стало быть, когда-то кто-то видел, слова-то знаете!

   - Большие тоже говорят эти слова! Большие видели многих чужих, даже неверных... И все слова чужих - плохие!.. От своих отцов все мальчишки слышали...

   - И ты от меня слышал?

   - Нет... - смутился, опустил голову, шершаво обритую, косичка мотнулась.

   - Видишь, как!.. Тебе отец, стало быть, - не указ?

   - Ты - вождь, набольший...

   - Разве не следует тебе вести себя, как подобает сыну вождя? Вырастешь - и сам сделаешься вождём, тебя изберёт наш род...

-Не!

   - Не хочешь?..

Мальчик не говорит в ответ ни слова. Отец берет его за руку и ведёт в свою юрту. Теперь оба молчат. Прежде мальчик бывал в отцовой юрте два, быть может, три раза... Отец велит ему сесть на простую кожаную подушку... Мальчик не решается вертеть головой, но глаза его смотрят внимательно...

   - Садись! - И отец и сам садится лицом к сыну. - Хорошо у меня?

-Да...

   - А что тебе по душе более всего в этом жилище? Видишь, хорошие ковры постланы... - Отец явно испытывает его, голос отца нарочитый. Но мальчик понимает. Радуется маленький Осман, стараясь не показать своей радости; а радует его то, что возможно ему отвечать с искренностью на многие вопросы отца...

   - Ковры и у женщин постланы!

   - Верно! - Чёрные глаза отца, глубокие, продолговатые, вспыхивают улыбкой краткой.

   - У тебя оружие хорошее, самое хорошее на становище; вот что мне по душе!

   - Верно отвечаешь! А вождём, стало быть, не хочешь сделаться?..

Мальчик ничего не успевает сказать в ответ. Полог приподымается и входит его дядя Тундар, младший брат его отца; мальчик играет с сыновьями дяди Тундара и многое узнал от них... Тундар лёгкими шагами - ведь успел разуться, а маленький Осман и не заметил! - и лёгкими шагами подходит к брату старшему, к вождю Эртугрулу Тундар и слегка пригнувшись, будто для прыжка, целует ему руку...

   - Ты повелел прийти после полудня... - произносит спокойно и с почтением.

Дядя Тундар похож на отца, но волосы и глаза - светлее; и в глазах нет этой глубины, глаза поуже - щелями...

   - Я для беседы звал тебя, Тундар; да вот, с сыном заговорился!..

   - Отец и сын - великое дело! Сыну должно почитать отца...

Осман насторожился.