Помоги проекту - поделись книгой:
- Зачем этот негодяй пришёл к нам? - резко спросила Харикло, отложив шитье.
Дне дочери, находившиеся тут же и игравшие и куклы, разом примолкли и посмотрели на мать: облик её говорил, что она разгневана.
- Зачем ещё может приходить Стесилай, - презрительно хмыкнула служанка. - Если диктериады торгуют передом, то этот торгует задом!
- Останься с детьми, Праксифея, - властно произнесла Харикло.
Служанка подавила сочувственный вздох, посмотрев вслед своей госпоже: та решительным шагом направилась в мегарон[41].
Харикло была готова не позволить Стесилаю опять завлечь Аристида в свои сети. Она собиралась сказать мужу, что они только недавно расплатились наконец с долгами, а ненасытный и бессовестный Стесилай вгонит их семью в новые долги. Харикло намеревалась воззвать к совестливости Аристида, к его благородству и любви к дочерям. Если мужу наплевать на жену, то пусть он подумает о детях!
Однако Харикло опоздала со своими нравоучениями и упрёками. Из-за дверной занавески донеслись знакомые звуки, которые она уже имела возможность слышать несколько лет тому назад. Замерев у дверного полога, Харикло слышала тяжёлое учащённое дыхание Аристида и похотливое постанывание Стесилая. Приученная стыдиться мужской наготы, Харикло не осмелилась войти в экус. Так она и стояла, кусая губы от обиды и бессильной злости.
Вдруг с улицы долетел зычный голос глашатая, призывающий на народное собрание. Этот призыв был хорошо знаком всем афинянам.
Сердце Харикло учащённо забилось от радостной надежды: она расслышала негромкую, но в то же время эмоциональную перепалку между своим мужем и его любовником. Аристид хотел отправиться на Пникс. Стесилай же настойчиво удерживал его, то принимаясь целовать, то изображая глубокое отчаяние. Красавчик восклицал, что Аристид разбивает ему сердце и платит чёрной неблагодарностью за намерение возродить былые тёплые отношения.
- Что с тобой, Аристид? Я не узнаю тебя! - негодовал Стесилай. - Если уж ты завёл меня, так закончи дело, которое начал столь успешно. Я весь горю от страсти! Ничего не случится, если ты немного опоздаешь, а то и вовсе не придёшь на одно-единственное собрание. Таких собраний будет ещё великое множество!
- Прости, мой милый, но мне пора уходить, - твёрдо, хотя и с нескрываемым сожалением говорил Аристид. - Я не имею права пренебрегать государственными делами, ибо у меня есть принципы, от которых я не отступаю никогда. Ты же знаешь об этом. Приходи завтра. А ещё лучше останься здесь и дождись меня. Обещаю, мы прекрасно проведём время!
- Нет уж! - обиженно отвечал Стесилай. - Коль тебе дороже грязная толпа, то меня ты больше не увидишь в своём доме. Оставайся со своими принципами! У меня обожателей хватает и без тебя. Прощай!
Харикло поспешно выбежала во внутренний дворик и спряталась за колонну портика[42], чтобы Аристид и Стесилай не заметили её.
Они прошли через внутренний двор к выходу. Стесилай демонстративно шёл с гордо поднятой головой.
Аристид же - униженно выпрашивая прощения и что-то обещая взамен. Вид у него был жалкий.
Харикло стало противно от увиденного. Если она была озлоблена против Стесилая, торгующего собой, то мужа просто ненавидела. Он позволял себе так унижаться перед каким-то ничтожным метеком, не совершившим ничего достойного в жизни!
Фемистокл и его друзья оказались на Пниксе в числе первых. Это было сделано с умыслом. Находясь подле стражей-скифов, пропускавших к месту собраний только полноправных граждан, Фемистокл делал вид, что помогает коллегии секретарей подсчитывать идущих на собрание афинян. По закону народное собрание можно было открывать, если приходило не меньше половины граждан.
На самом деле Фемистокл, как обычно, блистал своей изумительной способностью запоминать людей и их имена. Встречая поднимающихся на Пникс сограждан, Фемистокл чуть ли не каждого второго, приветствуя, называл по имени. У многих сограждан Фемистокл знал родственников, родителей и детей, тут же осведомляясь об их здоровье. Причём его внимание распространялось не только на знатных афинян, но и на бедноту, которой было неизмеримо больше и которая считала Фемистокла своим заступником перед эвпатридами.
По море того как толпы граждан заполняли плоскую вершину Пникса, рассаживаясь на грубо сколоченных сиденьях и плоских камнях, ограждавших лобное место, настроение у Фемистокла всё улучшалось. Секретари уже насчитали десять тысяч афинян, имевших право голоса. А это означало, что половина граждан пришла и отмены собрания не будет.
Фемистокла также радовало, что среди пришедших афинян не было Аристида, Эпикида и ещё нескольких граждан, обладавших даром красноречия; они могли помешать осуществлению задуманного. То, что этих ораторов не было сегодня на Пниксе, не было случайностью. Фемистокл и его друзья позаботились, чтобы сложившиеся обстоятельства не позволили самым опасным недоброжелателям прийти сегодня на собрание.
Наконец секретари подали знак архонтам, что можно начинать процедуру открытия экклесии.
Фемистокл поднялся на возвышение и занял своё место на скамье архонтов рядом с коллегами. Острым взглядом он окинул вершину холма, напоминавшую людской муравейник. Но густые светлые брови вдруг сомкнулись на переносье, а на лбу залегли суровые морщины: Фемистокл узнал в одной из припозднившихся фигур Аристида.
Аристид проталкивался туда, где расположились аристократы, выделявшиеся своими яркими одеяниями на фоне неброских плащей простонародья. Самый непримиримый недруг всё-таки вырвался из объятий Стесилая! При всей своей неприязни к Аристиду Фемистокл не мог не почувствовать невольное уважение к нему за такой поступок.
Пока шло обсуждение малозначительных дел, в собрании царило спокойствие. Но это было затишье перед бурей, которая разразилась хором негодующих голосов и возмущённых криков, едва Фемистокл закончил своё выступление, предлагая согражданам отказаться от лаврийского серебра ради сильного афинского флота.
Архонтам с трудом удалось восстановить порядок. Начались прения. Ораторы выступали один за другим: кто-то поддерживал Фемистокла, кто-то нет. Явного перевеса не было ни у его сторонников, ни у противников.
Но вот слово взял Аристид.
- Граждане афинские! - начал он. - Здесь так много говорилось о доблести и счастье, что если я в своей речи не коснусь того же, то, наверное, буду неверно понят большинством присутствующих. Если вдуматься, к чему призывает нас Фемистокл? Он хочет посадить афинян на суда, отняв у них щит и копье, вручив взамен весло и корабельный руль. Безопасная морская торговля это, конечно, большое благо для Афин. Однако наше государство во все времена славилось не оборотистыми купцами, но доблестью предков, полученной в сухопутных сражениях. Говоря о славе морских побед, Фемистокл намерен унизить афинский народ до гребной скамейки. В своём намерении сокрушить эгинцев он забывает, что афиняне побеждали в прошлом и более сильных недругов, например халкидян и беотийцев. Причём побеждали конницей и гоплитами[43]. Хорошо ли, граждане афинские, отказываться от верного и устоявшегося ради смутного и определённого, подумайте сами.
Если на суше наша гоплитская фаланга[44] способна победить любого врага, то на море победа часто зависит не от доблести войска, а от ветра и волн. Я знаю, что это бесполезно доказывать Фемистоклу, который в своём упрямстве подобен глухому, поэтому я обращаюсь к вам, граждане афинские. Сегодня он желает отнять у народа причитающиеся ему деньги с целью постройки флота. А завтра, если вы, сограждане, поддержите его, этот честолюбец обложит поборами не только государство, но и всех вас под предлогом содержания этого самого флота, без которого мы до сих пор прекрасно обходились.
Речь Аристида была долгой. После его выступления произошёл перелом. Почти все ораторы, поднимавшиеся на возвышение, резко выступали против предложения Фемистокла. В основном это были люди знатные и богатые.
Видя, что дело близится к голосованию, на котором всё решится, Фемистокл поднялся на трибуну, чтобы ободрить своих сторонников и постараться своими доводами затмить доводы Аристида.
- Граждане афинские! - обратился к народу Фемистокл. - Уважаемый всеми Аристид говорил тут о былых победах афинского войска над Халкидой и Фивами. Они, вне всякого сомнения, могущественнее какой-то Эгины. Спора нет. Однако весь позор нашего положения в том и заключается, что, победив сильных врагов, мы вынуждены терпеть обиды от врага гораздо более слабого. Покуда такие, как Аристид, с восторгом рассуждают о доблести наших отцов и дедов, в это самое время эгинцы, ни с кем не советуясь и никого не опасаясь, решают, какое торговое судно с понтийским зерном пропустить в Аттику, а какое задержать. Аристиду и его друзьям-эвпатридам голод не страшен, поскольку они владеют самой плодородной землёй в Аттике. Нехватка хлеба грозит в первую очередь безземельным, а также малоземельным афинянам, коих в нашем государстве большинство. В качестве примера, граждане афинские, я хочу привести коринфян, которые тоже являются соседями эгинцев, однако торгуют где хотят и не испытывают перебоев с подвозом хлеба, ибо имеют сильный боевой флот. Напомню вам также, граждане афинские, про критского царя Миноса, который благодаря сильному флоту установил некогда свою гегемонию по всей Эгеиде. Даже Афины платили Миносу[45] страшную дань юношами и девушками до тех пор, покуда храбрый Тезей[46] не избавил наше государство от этого унизительного побора. Не могу не упомянуть и про древнего афинского царя Менесфея, потомка Эрехтея, войско которого ходило на кораблях вместе с Агамемноном и Менелаем осаждать Трою. Ныне афиняне горды тем, что в знаменитой Троянской войне участвовали и наши далёкие предки, родоначальники ионян. Но если бы среди советников царя Менесфея оказался бы человек вроде Аристида, то в гомеровском списке кораблей не было бы вот этих строк:
Затем началось голосование, которое осуществлялось в собрании афинян простым поднятием рук.
Секретари, поделив вершину Пникса на секторы, сначала подсчитали голоса за предложение Фемистокла, потом были сосчитаны голоса против. У каждого секретаря в руках была навощённая табличка, куда записывались полученные результаты. После этого все таблички переходили к коллегии архонтов, которые определяли общий результат голосования.
Итог был таков: за предложение Фемистокла высказалось шесть тысяч четыреста тридцать граждан, против - шесть тысяч триста шестьдесят.
Глава вторая. КАЗНАЧЕЙ БОГИНИ АФИНЫ.[47]
Аристид мучительно и тяжело переживал своё поражение не только потому, что эта победа невероятно возвысила Фемистокла. Печалило то, что ему стало известно о неоднократных попытках Стесилая сблизиться с Фемистоклом.
И тут судьба улыбнулась Аристиду, не знавшему, куда девать себя в приступах мрачной меланхолии. Неожиданно умер казначей богини Афины. Были незамедлительно проведены выборы, в результате которых эта должность досталась Аристиду.
Вся казна афинян хранилась на Акрополе в сокровищнице богини Афины, покровительницы города. Потому-то государственный казначей назывался попросту казначеем богини Афины.
Обязанностью казначея было не только вести учёт поступающих в казну средств и текущих расходов на нужды государства, но и инспектировать всех должностных лиц, причастных к расходованию денег. Казначей также должен был следить за добросовестностью тех чиновников, на которых лежала обязанность собирать налоги и штрафы в пользу государства. Помощниками казначея являлись логисты[48], их было трое. Логистов казначей, как правило, выбирал себе сам, но утверждал в должности совет Пятисот.
Аристид выбрал себе в помощники людей бескорыстных, как и он сам. Репутация их не была запятнана ничем предосудительным.
Пританы без малейших возражений утвердили в должности новых логистов, несмотря на то что один из них доводился Аристиду дальним родственником. Это было не совсем законно, однако авторитет честнейшего из афинян помог Аристиду и на этот раз.
Казнокрадство было бичом всех древних государств. Страдали от этой беды и Афины. Несмотря на огромные штрафы, конфискации имущества и наложение атимии[49] на уличённых в хищении государственных денег, искоренить зло никак не удавалось.
Аристид приступил к исполнению своих обязанностей с присущей ему добросовестностью. В первый же день, проверяя отчётность своего умершего предшественника, Аристид обнаружил большую недостачу в части выплат за аренду государственной земли и помещений. Все денежные суммы, поступавшие в казну, заносились на особые нумерованные медные таблички. На такие же таблички заносились и расходные суммы. Золото и серебро, поступавшее в казнохранилище, раскладывалось по сундукам, также пронумерованным. Для каждого месяца года имелся свой сундук. Проверка всех сундуков и медных табличек показала, что деньги из казны просто-напросто уплывают направо и налево.
После тщательного обыска в казнохранилище Аристиду и его помощникам удалось отыскать тайник, где были спрятаны чеканные серебряные монеты на сумму в семь талантов[50]. Там же была обнаружена навощённая табличка, на которой, по всей видимости, была запись чистых денежных поступлений за прошедшие полгода, а также были указаны истинные расходы и суммы, присвоенные незаконным путём как ныне покойным Софенетом, так и другими людьми, причастными к его махинациям. Аристид нисколько не удивился, увидев в этом списке имя Фемистокла, сына Неокла.
Очень скоро Аристиду стало ясно, что в хищении государственных денег участвовали и логисты, состоявшие при покойном ныне Софенете. Все трое оказались в том потайном списке. Один из отстранённых логистов, по имени Эвмел, был давним другом Фемистокла и уже привлекался к суду по обвинению в подделке какого-то завещания. Правда, благодаря красноречию Фемистокла, Эвмелу тогда удалось выпутаться.
«Поглядим, поможет ли Фемистокл Эвмелу на этот раз! - усмехался про себя Аристид. - Интересно, как станет выпутываться он сам, оказавшись в компании отъявленных казнокрадов?»
Семья покойного Софенета надеялась, что государство возьмёт на себя все расходы, связанные с погребением столь уважаемого гражданина. В молодости он был победителем на Истмийских играх[51], а в зрелые годы удостаивался чести заседать в пританее, дважды был агораномом и один раз архонтом. Помимо этого покойный Софенет отличился в Марафонском сражении: будучи раненым, он не покинул боевой строй. Однако вместо ожидаемой денежной помощи от государства старшему сыну Софенета пришлось держать ответ перед судебным следователем по обвинению покойного отца в крупном хищении государственных средств.
Судебное разбирательство было затеяно Аристидом, который припёр к стенке бывших логистов, пособничавших Софенету. За такое преступление грозило изгнание с конфискацией имущества, поэтому, дабы смягчить себе наказание, они валили всё на покойного Софенета, а также на Фемистокла, который, по их словам, распоряжался государственными деньгами как хотел, пользуясь своей неограниченной властью. Аристид, осознав, сколь сильное оружие у него имеется, действовал решительно и без промедления. Скоро вызов в суд получил и Фемистокл.
Главным обвинителем выступал не столько Аристид, сколько Эвмел, желавший таким способом облегчить свою вину. Помогали Аристиду вести расследование и двое других отстранённых от должности логистов, через их показания удалось значительно расширить круг людей, причастных к хищениям государственных денег. Среди этих людей оказалось немало аристократов, на первый взгляд имевших безупречную репутацию, что неимоверно изумило и огорчило Аристида. Более всего его поразило то, что все эти люди исключительно из корыстных побуждений помогали Фемистоклу проводить в жизнь его морскую программу, хотя в народном собрании они, как истые эвпатриды, голосовали против предложения о закладке большого военного флота.
Оправдывая прозвище справедливого, Аристид предъявил обвинение и своим единомышленникам-аристократам, невзирая на дружеские отношения, смазывающие его со всеми обвиняемыми. Кое-кто из фесмофетов[52], обычно председательствующих на суде, счёл своим долгом предостеречь Аристида: мол, дело пахнет большими неприятностями.
Уже то, что Аристид собирался привлечь к суду архонта-эпонима, состоящего в должности, а вместе с ним и трёх проворовавшихся логистов, наделало бы немало шума в Афинах.
Если ещё начнётся судебный процесс над нечистыми на руку эвпатридами из столь почтенных семейств, тогда и вовсе получится неслыханный скандал. И скандал этот может выйти боком прежде всего самому Аристиду. Народ озлобится на него за преследование Фемистокла, любимца демоса, а знать обидится на Аристида за то, что он, желая выглядеть беспристрастным, топит в одной луже и друзей и врагов. 'Гак говорили Аристиду многие его сограждане, вынужденные по должности заниматься этим расследованием. Они были бы признательны Аристиду, если бы он не стал предъявлять обвинение и Фемистоклу, поскольку изворотливость последнего всем хорошо известна. Судебные следователи с радостью согласились бы произвести дознание лишь над тремя несчастными логистами, взвалив всю вину на них и на покойного Софенета.
Однако Аристид упрямо стоял на своём: он будет в полной мере следовать закону, не делая никому ни уступок, ни поблажек.
- Если мои проворовавшиеся друзья невзлюбят меня за то, что я привлёк их к суду, значит, в душе они заранее готовы к тому, что ради них я соглашусь преступить закон. В таких друзьях я не нуждаюсь, - говорил Аристид. - Я не хочу, чтобы афиняне думали, будто я придираюсь к Фемистоклу из неприязни к нему. Но афиняне так и подумают, если я вдруг закрою глаза на преступления своих друзей-аристократов и займусь только делом Фемистокла.
Впрочем, говоря так, Аристид слегка кривил душой: от неприязни к Фемистоклу он не мог избавиться всю свою жизнь.
Аристократы, которым было предъявлено обвинение в хищении государственных денег, через своих родственников и знакомых всячески старались воздействовать на Аристида. Понимая, что подкупить деньгами его бесполезно, они старались разжалобить казначея либо взывали к его великодушию. Каждый день с раннего утра у дверей Аристидова дома толпились просители, не гнушавшиеся самой грубой лестью и откровенными рыданиями в присутствии хозяина. Это раздражало и возмущало Аристида, который полагал, что знатный человек обязан быть честным. Если всё же получилось так, что ты провинился перед законом, то и наказание надлежит принять с достоинством, не прибегая к попыткам разжалобить судей.
Однажды под вечер в гости к Аристиду пожаловал и Фемистокл.
Тот был несказанно удивлён этим визитом и уже было восторжествовал в душе, надеясь услышать призывы к жалости и состраданию.
Однако Фемистокл повёл речь о другом.
- Сейчас ты находишься меж двух огней, Аристид, - начал он, - и рискуешь сгореть. Ты затеял дело, с одной стороны, законное, а с другой - нелепое и ненужное. Посуди сам…
Аристид раздражённо прервал Фемистокла:
- Это я уже слышал! Ты, погрязший в воровстве и интригах, будешь учить меня жизни! Твои речи для норов и негодяев. У меня совсем другие принципы.
- Я не собираюсь учить тебя жизни, - невозмутимо возразил Фемистокл. - Я хочу лишь предостеречь тебя…
- Тронут твоей заботой! - резко бросил Аристид. - Однако мне кажется, что тебе сейчас лучше поразмыслить над довлеющим над тобой обвинением, сын Неокла. Ты же суёшься с нравоучениями к людям честным и непогрешимым. Мне смешно тебя слушать, клянусь Зевсом!
- А мне смешно глядеть на тебя, сын Лисимаха, - не остался в долгу Фемистокл. - Вернее, на то, как ты изображаешь из себя справедливейшего из людей и при этом в государственных делах не видишь дальше своего носа. Нашему государству давно пора усилиться на море, чтобы впредь не страшиться набегов с Эгины и не испытывать перебоев с привозом понтийской пшеницы. Я не стану отрицать, что часто брал деньги из казны сверх сметы. Но разве я на эти деньги построил себе новый дом, купил четвёрку лошадей для участия в Олимпийских играх[53] или подарил жене золотые украшения? Все деньги пошли на постройку флота. Не скрою, мне приходилось давать взятки из этих же денег подрядчикам и торговцам корабельным лесом, но всё это было для пользы дела. В наше время без взяток не обойтись. И ты зря усмехаешься, Аристид. Честным и неподкупным хорошо быть, сидя в кресле главного казначея и особо не вникая в государственные нужды и в истинные денежные затраты на тот же флот.
- Фемистокл, если ты то же самое скажешь на суде в свою защиту, это тебе не поможет, - заметил Аристид. - Полагаю, ты сам понимаешь это.
- Понимаю, - согласился Фемистокл. - Потому и пришёл к тебе домой, чтобы договориться.
- О чём договориться? - удивился Аристид.
- Ты прекращаешь судебное расследование, а я, со своей стороны, обещаю тебе на выбор кресло притана или фесмофета в следующем году.
- Разве назначением на столь важные государственные должности распоряжаешься только ты? - съязвил Аристид. - Разве в Афинах ныне не демократия, а тирания?
- Ты знаешь, Аристид, что у меня много друзей, а также есть немало людей, мне обязанных. - Фемистокл вздохнул. - Я в отличие от тебя дорожу дружбой, поэтому имею возможность в какой-то мере влиять на жеребьёвку и распределение голосов при голосовании. Подумай, Аристид. Моё предложение верное!
- И думать не стану! - сердито отрезал Аристид. - Ты приобрёл большое могущество, обворовывая государство и потакая толпе. Поглядим, достанет ли твоего могущества оказаться сильнее закона. Ступай, Фемистокл. Нам не о чем больше разговаривать!
Перед тем как уйти, Фемистокл не удержался и кольнул Аристида замечанием:
- Знаешь, какая между нами разница? Я - друг закона, а ты - его раб. Два друга всегда смогут договориться. А вот господин и раб - никогда. Скоро ты на себе почувствуешь, что афинские законы столь же несовершенны, как и афинская демократия.
Аристид сдержал себя, не желая вступать в полемику и зная, что это может затянуться надолго. И самое главное, ему вряд ли удастся убедить своего извечного соперника в том, что законы Клисфена гораздо совершеннее древних законов Драконта[54] и Солона.
Прошло немногим больше месяца после этого разговора.
Затем случилось то, чего Аристид меньше всего ожидал. Судебный процесс не только продемонстрировал ему несовершенство афинского законодательства, но и в полной мере подтвердил правоту Фемистокла.
Последний, благодаря хитростям и уловкам, сумел и дело повернуть в нужное ему русло, и судей заговорить длинными цветистыми речами, и даже влезть в доверие к аристократам. Они обратились к нему за помощью, видя, что Аристид не собирается им помогать и даже старается не замечать тех, кого ещё недавно называл друзьями.
Сначала состоялся суд над проворовавшимися логистами, двое из которых сумели свалить всю вину на покойного Софенета. В результате огромный штраф пришлось платить старшему сыну Софенета. Третий из логистов, Эвмел, отделался незначительным штрафом, поскольку его защищал лучший друг Фемистокла Эпикрат, поднаторевший в такого рода делах. Аристид поначалу даже решил, что Эпикрат пребывает во вражде с Фемистоклом, ибо тот на суде всё валил на архонта-эпонима, выгораживая Эвмела. На самом же деле Эпикрат переиграл и Аристида, и председателя суда. Они оба полагали, что теперь-то Фемистоклу придётся очень плохо: груз доказательств против архонта-эпонима был слишком велик.
Однако Фемистокл с блеском выпутался из сложнейшей паутины обвинений. Ничего по сути дела не отрицая, он настроил в свою пользу большинство присяжных, разглагольствуя о том, сколько сил потрачено на постройку флота, благодаря которому афиняне скоро будут господствовать на море. Председатель суда был настроен явно против Фемистокла, так как был сторонником Аристида, но среди присяжных преобладали люди из афинской бедноты, которые слепо верили каждому слову. Присяжные приговорили архонта-эпонима к такому ничтожному штрафу, что Аристид от возмущения на какое-то время потерял дар речи.
Домой из гелиэи[55] Аристид пришёл еле скрывая клокотавшую в нём ярость. Он наорал на слуг, а за обедом излил супруге своё невысказанное недовольство.
- Прав был Солон, утверждавший, что судить и властвовать должны люди знатные, получившие это право от богов, самых первых устроителей Афинского государства, - кипятился Аристид. - При Солоне так и было. А ныне в суде заседают голодранцы, неучи и мужланы! Любой мало-мальски обученный оратор способен забить этим горе-судьям мозги откровенной ерундой, отвлечь их от сути дела и выиграть процесс, понося эвпатридов и превознося свои заслуги перед демосом. О Фемида![56] Ты и впрямь слепа, коль позволяешь негодяям вроде Фемистокла трактовать законы себе в угоду и дурачить суд. Сегодня он обворовал государство на двадцать талантов и убедил почти всех присяжных в своей правоте. Завтра он обворует казну уже на шестьдесят талантов, а тупоголовые судьи будут стоя рукоплескать, восхищённые речью о величии Афин!
Кусок не лез Аристиду в горло. Он придирался к поварихе, говоря, что лепёшки пригорели, рыба несвежая, а сыр - твёрдый, как камень!
Досталось от Аристида и законодателю Клисфену, который, по его мнению, совершил непростительную ошибку, отняв гражданское судопроизводство у Ареопага и передав в народный суд - гелиэю. Злость распирала Аристида от осознания того, что Фемистокл вышел практически сухим из воды, а виноватым оказался покойный Софенет, за которого теперь отдувается его старший сын.
Судебные процессы грозили затянуться ещё на несколько месяцев, поскольку в списке обвиняемых числилось ещё много людей. Однако в Аристиде что- то надломилось. У него уже не было прежнего желания докапываться до истины, поскольку он видел, что всё отдано в руки случая, а не правосудия. Аристид закрыл глаза на то, как его друзья, проходившие по обвинению, скрывают улики, договариваются с судебными следователями о снисхождении, суют взятки направо и налево. Часть улик он уничтожил сам, устав от просителей, обивавших порог его дома. Шум вокруг процесса и вовсе стал стихать после того, как Аристид снял обвинение с самых знатных виновных. Народ, не получивший любимого зрелища, когда выносятся суровые приговоры отпрыскам знатных семейств, был разочарован в Аристиде и выражал ему своё недовольство. Знать же, наоборот, расточала похвалы человеку, который, по её мнению, вовремя одумался.
Аристиду же были одинаково неприятны и гнев народа, и признательность эвпатридов, поскольку он впервые в жизни пошёл на сделку с самим собой.
Но самый страшный удар ожидал Аристида по окончании срока его полномочий главного казначея. Фемистокл предъявил ему обвинение в растрате государственных денег. И когда специальная комиссия сделала проверку, то, к изумлению Аристида, выяснилось, что в казне действительно имеется небольшая недостача. Дело дошло до суда. И, несмотря на псе красноречие Аристида, присяжные присудили его к огромному штрафу и конфискации имущества. Так народ мстил казначею за преследование Фемистокла и за снисхождение к проходившим по этому же делу эвпатридам.
Аристид был раздавлен. Афинское правосудие казалось ему каким-то злобным фарсом! Фемистокл, укравший из казны двадцать талантов, отделался ничтожным штрафом. Аристид же, не взявший из казны ни обола[57] и пострадавший по недобросовестности одного из своих помощников, присвоившего горсть серебряных монет, получил самое суровое наказание.
Судебная комиссия уже отправилась производить опись имущества Аристида, когда первые и лучшие из афинских граждан возмутились. Возмущение это достигло такого накала, что Аристид был немедленно оправдан и даже вновь назначен на прежнюю должность.
Но он не только отказался от должности казначея, но и произнёс перед согражданами речь, полную обиды и недовольства существующим положением вещей в Афинском государстве.
- Когда я старался следовать закону и покарать главного вора Фемистокла, то на меня ополчились и бедные и богатые, - с горечью говорил Аристид. - А из-за недостачи в несколько драхм я опозорен на все Афины. Теперь, спохватившись, сограждане удостаивают меня честью вновь стать казначеем. Однако я сам отныне стыжусь этой чести и сожалею о вас, граждане афинские, ибо вы охотнее одобряете того, кто угождает негодяям, нежели того, кто охраняет государственную казну. В результате наша демократия более похожа на червивое яблоко. Причём сами черви, разъедающие его, громогласно возмущаются тем, что всё подвержено наговорам, воровству и подкупам. А кто виноват? Виноват, оказывается, я, поскольку один желаю быть честным и следовать закону.
Когда Аристид кончил говорить, то площадь перед зданием Пританея, полная народа, хранила гнетущее молчание. Тысячи собравшихся здесь граждан разом словно онемели. И только Фемистокл и кучка его друзей, среди которых были Эвмел и Эпикрат, рукоплескали Аристиду.
Этим рукоплесканием Фемистокл хотел напомнить недавний разговор о несовершенстве афинского законодательства.
И Аристид понял это.
Поделиться книгой: