Петля для полковника

— Связь — дело загадочное. Значит, бросил писанину, на настоящее дело набрел, хорошо, Николаич. А знаешь, ту «Волжанку», что ты помог добыть, я продал. Но память не продается. Поэтому и отношусь к тебе с интересом. Но поскольку ты человек на этом поприще свежий, для начала объясню, что к чему, за счет чего. Иначе тебе непонятно будет, при чем тут старые наши отношения и как они перельются в новую фазу.

— Давай без предисловий.

— Ладно. — Балакин оглядел свои мохнатые валеночки. — Знаешь, что самое сложное в нашем деле? Покрыть недостачу — это пара пустяков. А вот от излишков грамотно избавиться — это целая история. Но и мои излишки в нашем с тобой разговоре — это только предмет. А суть в том, как мы с тобой разойдемся. Федор сказал, ты горишь на закупках. Это ясно как божий день. Ты и должен на них сгореть, потому что закупаешь по кооперативной цене, а то и по рыночной. Но мы изберем золотую середину. — Балакин достал из обтрепанного кармана старых брюк японский микрокалькулятор. На кнопочки легонько нажал.

— Смотри сюда, вот мой навар, со ста кил мяса. — В окошечках зеленые циферки показали три сотни. — Это я считаю по кооперативной цене на говядину вообще. А если вырезка? У частника вырезка по десятке идет, так что тут и вовсе навар миллионерский. И учти, тебе твои две сотни с центнера пойдут чистоганом, а я вынужден делиться с тем же завскладом. Разве справедливо? Новую «Волжанку» ты уже мне не достанешь.

— Жизнь течет, все меняется... — неопределенно отозвался Киреев. — Пусть мне останется полторы сотни Пятьдесят добавишь кладовщику из моих. Больше я не могу. Я еще и сам на ноги должен встать.

— Понял... Молодец. А то все как-то не верилось, что у тебя базовое экономическое образование. Да, пожалуй триста пятьдесят к полутораста будет честнее. Но ты не пожалеешь! Я тебе организую договор на овощи и фрукты. Шампиньоны хочешь? То-то! Но имей в виду, это уже другой склад. Я с тем кладовщиком ни-ни, понял?

— Отлично, Игнат Игнатьевич! — Киреев задумался. — Значит, у тебя два склада. Один — мясной, другой — со всем прочим... Так?

— Так точно.

— Приходно-расходные накладные и там и там одного образца?

— Разумеется. А ты что, Витюшка, хочешь и мясо получать по накладным?

— Так было бы лучше. Бланков, надеюсь, у тебя хватает?

— Неужели своих надуть решил? — Балакин предостерегающе поднял сухую ладошку, как бы заранее останавливая Киреева. — Я это сразу понял, как ты мне легко уступил полсотни.

— Не будем об этом, Игнат Игнатьевич. Хотелось бы вот чего еще — в договоре не указывать всю номенклатуру товаров.

— Ну, насчет мяса — само-собой...

— Разумеется. Я не о том. Хотелось, чтобы перечень продукции был подвижным. С одной стороны, сезонность, с другой, не всегда у вас есть, не так ли?

— Что верно, то верно. Помаракуем, сделаем. Слышал, мать твоя померла? Ну, царствие ей небесное. И говорят, квартирка тебе отходит? А твоя? Я ведь помню твою квартирку на Даргомыжского. Сдавать будешь?

— У меня там дочь.

— А я свою сдаю. Аспирантам из Закавказья. Совхоз же меня теперь служебной площадью обеспечивает. И на дачу не надо ездить. Ты родительскую дачу продавать не собираешься?

— Нет. Никогда.

— Верно, крыша над головой в наше время — крайне ценная штука. Держись за крышу.

IX

В воскресенье Киреевы с утра собирались на дачу. Но выехать по утренней свежести не удалось.

Виктор Николаевич терпеть не мог любых выяснений отношений, чего бы то ни касалось, но все его жены (почему так «везло»?), пожалуй, кроме первой, Сони, покойной Машиной матери, ввязывались в склоку с полуоборота.

— На кой ляд тебе эти мошенники? — начала Лида, едва встав с постели. — Небо в крупную клетку захотелось увидеть? Не торопись! Ленуська растет! А этот Балакин, этот Федя — проходимцы, прохвосты... Что тебя так и тянет к прохвостам?

Сначала Киреев останавливал жену испытанной фразой:

— Лида, храни очаг...

Но она лишь больше распалилась:

— Да ты посмотри, кем ты себя окружаешь! Этот твой польский грек Харитоныч чего стоит! Со мной в доме уже не здороваются! Ну и что, что за него голосуют на отчетно-выборных собраниях в правление? А кто еще эту обузу на себя возьмет? Кому охота мараться? И вообще! Вместо того, чтобы отмыться, тихо тянуть новое дело и под него спокойно свое тратить, ты... Ты что думаешь? У тебя вторая жизнь будет? Ты что, свои мешки с деньгами в гроб положишь? Жить надо! Сколько тебе лет?! Может, вторую кубышку ты и сложишь, только потратить не успеешь! Кончай с проходимцами, говорю!

В машине сидели взвинченные, ничто не радовало. А он так любил дачу! И как ее не любить? У кого теперь еще такая есть? Отец этот участок получил вскоре после войны — генеральский гектар, как тогда говорилось. Все есть — и лес, и сад, и огород с теплицей, и бассейн с рыбками, правда, повымерзли они прошлой зимой. Даже пчельник был — пчелы тоже погибли, давно, через год после смерти отца. За ними ухаживать ведь надо. А дом! Боже мой, какой дом! Его строили загорские мастера. И ведь как построили! Конечно, теперь нужно ремонтом заняться. Но договариваться с сестрами о ремонте бессмысленно. Вот закрепить дачу за собой, тогда и браться за дело. Через ветровое стекло такси Киреев увидел, что калитка их дачи отворена.

Благостное настроение, охватившее его, как ветром сдуло. «Прикатили сестрички, — подумал зло. — Лида была права, когда предлагала поменять замки».

Лида выгружала вещи, Ленуська уже скакала по дорожке между переродившимися в шиповник штамбовыми розами, Виктор Николаевич расплачивался с водителем такси.

Затем, не глядя на сестер, пошел к дому, понес вещи. Эти дачницы новоявленные уж и костры поразводили — прошлогоднюю листву жечь, перерядились в спортивно-туристические костюмы. Распоясались на его даче!

Он остановился и в упор посмотрел на сестер. Они оценили его взгляд.

— Варя, — спокойно сказала Анна, — поставь чайку. Пора перекусить.

«А я не дам ей пользоваться плитой! — злорадно подумал Виктор Николаевич. — Баллоны они привозили? Они за них платили?» — и, завернув за угол дома, перекрыл доступ газа.

Варвара показалась из кухни через пять минут. С лицом сухим и бесстрастным.

— Виктор, я не советую тебе заниматься мелкими гадостями, — подошла и включила газ.

Он сейчас же выключил. Она опять включила. Он вновь выключил. Когда Варвара снова потянулась к баллону, Виктор Николаевич резко толкнул сестру в грудь. Варвара ударилась спиной о железный ящик и закричала пронзительно, горько. Увидев в ее глазах недоумение, он еще больше рассвирепел и завопил:

— Убирайся отсюда вон!

Лидия, стоя у окна, с интересом и торжеством наблюдала за происходящим.

X

В понедельник Павлов отправился в районный нарсуд. Иск Киреева против правления жилкооператива вела судья Масленникова И. Д.

— Здравствуйте, Ирина Даниловна, — сказал он, зайдя за Масленниковой в комнату отдыха. — Вот мои документы. Мне необходимо ознакомиться с делом Киреева против правления ЖСК.

— А, да... Было такое... Здравствуйте, Александр Павлович. А что? По делу заявлен протест?

— Пока нет. Поступила жалоба.

Масленникова молча достала из шкафа папку с делом и положила ее перед Павловым:

— Знакомьтесь. А я, извините, выйду чая глотнуть...

Перевернув последний лист дела, Павлов представил себе его суть таковой. Чтобы получить квартиру матери, Кирееву необходимо стать членом жилищного кооператива. Но общее собрание его не приняло. Люди не считали основанием для приема то обстоятельство, что в этом же доме открыто кооперативное кафе во главе с Киреевым. Именно на это обстоятельство ссылался председатель правления ЖСК. Председателю возражали, напоминая, что отданная под кафе площадь прошлогодним общим собранием пайщиков предназначалась под культурно-оздоровительный комплекс. Председатель правления считал, что это решение утратило силу, ссылался и на райисполком, на его решение открыть кафе, на некоего ответственного работника Квакина. «Нужно уточнить», — отметил для себя Павлов.

А что же Масленникова? Суд отменил решение общего собрания ЖСК и рекомендовал снова рассмотреть вопрос о приеме Киреева. При этом упоминалась статья Гражданского кодекса РСФСР, которая гласит, как помнил Павлов, что предметы обычной домашней обстановки, обихода переходят к наследникам, если они проживали совместно с наследодателем до дня его смерти не менее одного года. Киреев прожил с матерью пятнадцать лет. Но он ведь претендует не только на утварь и предметы обихода, а на квартиру в целом. Нигде в наследственном праве не говорится о наследовании жилой площади. В кооперативах наследуется пай, но не площадь. Масленникова не случайно акцентировала в своем решении факт длительного проживания Киреева с матерью. А далее она указывала, что Кирееву негде больше проживать, поскольку по месту прописки живет его взрослая дочь с семьей. Вот и выписка из ДЭЗа по улице Даргомыжского: в двухкомнатной квартире фактически две семьи, трое малолетних детей — дочь Киреева от последнего брака и двое его внуков. Действительно, тяжелая ситуация. Есть и еще одна деталь: муж старшей дочери Киреева на Даргомыжского не прописан. Значит, она разведена? Вряд ли она мать-одиночка, детей-то двое. Значит, разведена. Тоже осложняющее ситуацию обстоятельство. Киреева М. В. женщина еще молодая, тридцати с небольшим, надо же дать ей возможность и личную жизнь устроить. Как-то даже неладно — у отца жизнь сложилась, у дочери — нет. Наверное, это тоже гнетет Киреева.

Пришла Масленникова.

— Ирина Даниловна, я посмотрел дело, действительно неординарная ситуация. Вы беседовали со старшей дочерью Киреева?

— А зачем? Она претензий не предъявляет.

— Старшая дочь Киреева должна была быть вызвана в суд и опрошена.

— Да что еще прояснять! Вы бы видели этого человека, Киреева! До сих пор в таком горе после утраты матери! — возмутилась Ирина Даниловна. — Рядом ребенок, жмется к отцу, словно чувствует, что вот-вот лишится крыши над головой. А там уже сложившийся быт. Ребенок ходит в детский сад рядом с домом, в спортивную секцию, тоже недалеко. И все это ломать? Мы же люди и должны понимать...

— Все так, но Киреев не единственный наследник, и здесь, — Павлов постучал карандашом по обложке папки, — должно быть это сказано.

— О господи, — вдруг вздохнула Масленникова, — подождите, Александр Павлович... Вспомнила! Ко мне приходили две женщины. Точно! Сестры его! С жалобой на милицию и нотариат. И я их отправила в отдел юстиции... А что же они тянут? Замоталась, — она сокрушенно покачала головой, — это у вас в прокуратуре, видимо, свободный режим, а у меня — конвейер.

XI

«Человечек, — определила про себя Люся, едва увидев Балакина. — Осколок от человека». Почему так, не могла понять. Почувствовала, и все. Она увязалась с Борисом и Виноградовым в «Зеленодолье» получать продукты, потому что хотела на обратном пути заехать в Малаховку, в тот магазин, где много лет проработал Борис. Скопилась определенная сумма, та, на которую можно не просто купить что-то, а вообще можно покупать: прийти в хороший универмаг и не ломать голову выбором — если я куплю то-то, уже не смогу купить того-то, а купить и то, и другое, и третье. Вот такая сумма впервые в жизни скопилась в семье Люси и Бориса Пастуховых. Выписывая накладную, Балакин покосился на Люсю. На ней был индийский брючный костюм — Лида себе купила, но он ей мал оказался, уступила. Костюм, между прочим, из «Березки» — Люсе он очень нравился. Модно, ярко, кругом заклепочки, удобно и не жарко, но Балакину, видно, броский наряд не по душе пришелся.

— Давай, иди, получай... — протянул накладную Борису. — В следующий раз, — опять бросил на Люсю тяжелый взгляд поверх очков, — разделяй дела и пленэр. До четверга, привет...

Люсе стало совестно. Надо было остаться в машине с Кириллом. Но не хотелось. Настроение у него было не ахти, он не балагурил, как обычно, не рассказывал интересных историй из своего спортивного прошлого, о чем-то думал явно озабоченно. Неужели из-за вчерашнего? Люся вспомнила, как после закрытия Кирилл из-за какой-то ерунды сцепился с Лехой, безобидным парнем, который приходит убирать тару за двадцатку в месяц, на красненькое-то Лехе не хватает в нынешних условиях. Так что сидеть рядом с угрюмым Кириллом ей не улыбалось, и она пошла следом за мужем в контору.

— Кирилл, ты сейчас на Егорьевское ориентир бери, — сказал Борис, когда они покончили со вторым складом — получили телятину. До этого на первом они загрузились огурцами, зеленым луком, творогом. — Там я покажу, как к Малаховке повернуть.

Магазин выглядел непритязательно. Казалось, что и товар в нем на самый повседневный, самый невзыскательный спрос. Но так лишь казалось.

Люся с Кириллом потянулись вдоль прилавков, а Борис сразу прошел к Фоме Фомичу, своему бывшему директору.

— Знал, что ты рано или поздно вернешься.

— Здравствуйте, Фома Фомич, — Борис широко, даже заискивающе улыбался: неужели, робел, он все-таки утратил расположение этого милого старика? — Я по дороге завернул.

— Тянет, однако, к нам?

— Честно говоря, скучаю без коллектива. Без вас, — признался Пастухов.

— Без хороших людей и правда скучно. А приехал-то, говори, зачем?

— Навестить хотел. А вы меня в штыки, — Борис невольно сделал шаг назад в тесной директорской комнатушке.

— Если в гости, садись, — Фома Фомич наконец улыбнулся. — Садись, не стесняйся, частничек... А что подзуживаю — обида на тебя не отпускает.

— Человек, Фома Фомич, ищет, где лучше...

— Ага, а рыба... Только в придонной темени невода не видать. Знаешь об этом?

— Да нет, там все нормально. Честно. Люди солидные. Все вполне достойно.

— Рассказывай, интересно ведь... — Фома Фомич усмехнулся. — Большую я жизнь прожил, много видел, а вот к новым этим веяниям никак не приживусь. Читаю, умом понимаю, а на сердце преграда стоит.

— Это от робости, Фома Фомич. Робеют люди от такого резкого поворота во взглядах на экономику, да и на все... А за границей, в соцстранах, давно так... И хорошо.

— По телеку видел. У них по-всякому быть может, у нас только по-нашему. — Фома Фомич вдруг оборвал себя, словно не хотел договаривать. — А жить, значит, стал лучше. Приоделся, гляжу...

— Да... — неопределенно протянул Борис.

— Сколько тебе в месяц положили?

— Все от выручки зависит. Мы же на самоокупаемости. Как постараешься, так и получишь. У меня иной раз до четырехсот. А Глеб, мой брат, он поваром, так и семьсот, и восемьсот имеет.

— Это после выплаты налога? — удивился Фома Фомич. — Интересно, конечно. Ну а публика идет к вам? Вы ведь дороже берете. А у жен какая калькуляция по утрам — вот тебе, касатик, рупь на обед, шестьдесят копеек на сигареты. И себе рублешник отложит перекусить, а то и сэкономит его, по магазинам перерыв пробегав.

— Мы в центре, люди идут к нам. У нас быстро, вкусно. Котел маленький, поэтому получается прямо по-домашнему. Продукты качественные, воровать никто не норовит, себя невыгодно обирать. Так что в кастрюлю — полную выкладку. И у Глеба руки золотые.

— А вечером?

— Вечером вроде маленького ресторана. Раз в неделю дискотеку для молодежи устраиваем. Ребята — народ невзыскательный, небогатый. Мы им хорошую музыку и что подешевле — жюльены, оладьи с медом, блинчики, сладкое, соки, мороженое... И Глебу разгрузка. А молодежи главное — музыка хорошая. Кирилл Виноградов — за диск-жокея, в зале — не протолкнешься. Ребятня, знаете, как на него глядит? Во все глаза! Живая знаменитость...

— Ну, заезжай... — сказал Фома Фомич на прощание. — А если что, возвращайся.

Люся покупала самозабвенно. Мерила кофточки, туфельки, перебирала в руках белье. В ее сумке уже лежал большой сверток.

— Я сейчас такие весенние сапоги оторвала! — упоенно сообщила мужу. — «Робингудовки», Австрия. Сто рэ... Умереть — уснуть!

Кирилл стоял возле полок с магнитофонами и телевизорами, был поглощен разглядыванием какой-то сверхмодерновой акустической системы.

— Жаль, денег не взял, — сказал он Борису. — Хотя бы предупредили, братцы: мол, бери, Виноградов, заначку, едем в клевое место.

— У меня казенные деньги остались. У Люськи попросим, — предложил Борис.

Кирилл покосился хмуро:

— Не... Это ты брось. Казенные даже в долг трогать нельзя. Чтобы в привычку не вошло. Это дело святое. А скурвиться легко. Не надо, Боря, никогда не надо.

XII

От плиты шел сладкий дух ржаного хлеба. Глеб сидел за пишущей машинкой и печатал обеденное меню. Вошел Киреев.

— Над чем пыхтишь? Что печешь? — спросил весело. — Почему черняшкой пахнет?

— Ржаную муку в нашем магазине вчера давали. Я взял десяток килограммов, — отозвался Глеб, не поднимая головы. — Калитки пеку с картошкой и пшенкой. Забытый рецепт... А вот как выкрутиться завтра, не знаю, — он посмотрел на Виктора Николаевича. — Что-то Бориса долго нет. Раньше тебе надо было отправлять его в «Зеленодолье». Не успеем к ужину, придется дуть на Черемушкинский рынок. А там свинина по десятке кило. Это будет такое блюдо, что самим придется платить, есть и плакать.

— Вегетарианцев нынче мало, и по кафе они не ходят.

В кухню заглянула Люся:

— Виктор Николаевич, там вас спрашивают...

Посреди зала, неуверенно оглядываясь, стоял молодой человек с папкой под мышкой.

— Я вас слушаю, — подошел к нему Киреев.