Петля для полковника

— У нас тоже такое есть, — отозвался Пастухов-старший.

— Я и на внешторговские конторы выход найду!

— Будет у нас соответствующий оборот — тогда и найдешь!

Они вернулись в зал.

— Ну как? — бодрячески спросил Киреев. — Нравится?

— Да тут пока еще особенно нечему нравиться, — отозвался Борис. — Но место бойкое, народу, как я наблюдаю, много здесь ходит.

— А как вам, Кирилл Степанович?

— А мне все всегда нравится. Были бы люди хорошие.

— Тогда решим первый вопрос. Какие работы, какими силами необходимо произвести в первую очередь?

— Убраться бы тут надо, — оценивающе глянув на полы, сказала Люся. — Прямо и не знаю, кто тут возьмется. Из «Зари» такие капризные...

— Сейчас, Люсенька, я поднимусь наверх, позову жену, вы с ней, как добрые хозяюшки...

— Как наверх? — оторопел Глеб. — Разве ты тут?..

— Ты не узнал дом моей мамы?

V

Кафе назвали «Ветерок». Без претензий. Киреев устраивал конкурс названий, но путного ничего не выходило, все крутились вокруг стандартных «посадов», «харчевен», «огоньков». Хотели назвать и эдак, по-прибалтийски, — «У... чего-то». Или кого-то. Однако архитектурных и прочих городских достопримечательностей поблизости не имелось, кругом стояли блочные дома, никаких ассоциаций со стариной. Да и райисполком торопил. Открываться было пора, рекламу давать. Вот и назвали как назвалось. Люся придумала «Ветерок». А почему бы нет?

Открылись, составили недельное меню. Народ поначалу шел робко, но к концу третьей недели в обеденное время у дверей уже стояла очередь, и волей-неволей Кириллу пришлось-таки исполнять обязанности швейцара. Теперь он в шутку именовал себя «экспедитором-уборщиком, и. о. швейцара» — и Люся поняла, что не особенно лестны сии занятия закатившейся спортивной звезде. А сама Люся теперь после работы пулей летела в кафе, чтобы помочь Лиде прибраться, перемыть посуду, поставить пироги к утру (с завтраками пока не клеилось, народ все же не приучен по утрам бывать в заведениях, а приезжих в этом районе почти нет), но пироги шли и так. Иногда Кирилл выходил с ними к метро — раскупали споро. Киреев стал прикалывать к корзине картонную рекламу — «Кафе «Ветерок» — и адрес. Так что покупатели теперь знали, куда идти, чтобы отведать пироги с черемухой, с куртом и яйцом, курники и банницу с брынзой. И по утрам начала появляться клиентура. Для ранних посетителей стали покупать творог у частников на рынке. К двенадцати он расходился целиком. Лида не могла нарадоваться. Она теперь ходила на службу через день, используя льготы для матерей малолетних детей. А Ленусю сдали в детсад. Лида не ленилась, как это бывало дома, — вертелась. Тут все вертелись.

Прошел месяц. Киреев подсчитал прибыль — и все обомлели... Хорошо! Не зря вертелись день и ночь до седьмого пота.

— Эдак через год импортное оборудование купим, — довольно улыбался Пастухов-старший.

— Подождите, что скажет фининспектор, — невесело предупреждал Киреев, поглядывая в ведомость. — Не круто ли забираем? Ладно, я в райисполком...

С утра Кирееву позвонили из прокуратуры. На вопрос, по какому поводу его приглашают, молодая, судя по голосу, женщина ответила уклончиво: «За вами замечены нарушения соцзаконности». Киреев тут же подумал о работе «Ветерка», о том, кто и что мог «накапать». По существу, беспокоиться было не о чем. Но на всякий случай он попросил перенести встречу в прокуратуре на вторую половину дня, рассудив, что с документами в руках, с документами, в которых полный ажур, ему будет проще объяснить, что он и его сотрудники-кооператоры работают честно, исключительно в рамках законности.

По пути в исполком он вспомнил мемуары об Алексее Толстом, где Наталья Крандиевская очень выразительно обрисовала, как писатель в сердцах разбил пишущую машинку потому как при «таких налогах писать вовсе бессмысленно». Вспоминал и «Разговор с фининспектором...» Маяковского. То была, конечно, литература, но на мажорный лад она, однако, не настраивала.

Но в райисполкоме все прошло гладко. Отчитался, получил нужные бумаги, зашел в ближайшую сберкассу, уплатил. Все как по маслу.

Не рассчитал, что освободится так быстро, на прием в прокуратуру было еще рано. Взял такси, поехал за Ленусей в детский сад, хотя туда тоже было рано. Не отпускал такси, пока собирал дочку. Она упрямилась, уходить не хотела — ее уже укладывали спать. Но он настоял, посадил девочку в такси. Она перестала капризничать, увлекшись ездой в автомобиле, но вид был утомленный — бледненькая. «Это и к лучшему, что она так смотрится...» — подумал Киреев и заколебался: не стоит ли и ему переодеться? Впрочем, костюм на нем был далеко не новый, и рубашка не первой свежести, как и положено в конце педели человеку, который работает, а не дурака валяет. Они немного погуляли с Ленусей в небольшом скверике напротив того старинного особняка, который пригрел прокурорских работников. Киреев специально избрал для прогулки аллейку погрязней, чтобы его новые ботинки утратили блеск и издали напоминали стоптанные.

Ровно без пяти три к особнячку подкатили голубые «Жигули». Высокая молодая женщина в широкополой кокетливой шляпе, меховом ондатровом жакете — последний крик моды — привычным жестом вогнала ключ в замок автомобильной дверцы. «Однако!..» — оценил Киреев, поняв, что это и есть та самая Татьяна Львовна Сергеева, ему описали ее достаточно подробно.

Когда они встретились в кабинете, уже не было экстравагантной шляпы и шикарного жакета — был строгий синий прокурорский мундир, который, впрочем, сидел на ней как костюм от дорогого портного и, несомненно, шел к стройной фигуре и светлым пышным волосам.

«Она либо дочь весьма достойных родителей, либо прекрасно выдана замуж, — подумал Киреев, почувствовав запах «Же-Озе» — восьмидесятирублевых французских духов. — Либо...»

— Извините, Татьяна Львовна, что я с ребенком. Оставить, понимаете ли, не с кем, — извиняющимся тоном проговорил Виктор Николаевич.

Сергеева так холодно посмотрела на девочку, что Киреев сразу понял — своих детей у нее пока нет.

— Хорошо, — сказала она, поправляя обеими руками прическу, словно перед ней сидел не мужчина, а так... нечто. — На вас, гражданин Киреев, поступили сигналы о противоправных поступках.

— Минутку, Татьяна Львовна. Я, кажется, несмотря на сигналы, не совершил доказанно противоправных действий, чтобы вы могли именовать меня гражданином. Так что в социальном отношении мы с вами пока на равных, и будьте любезны...

Сергеева наконец увидела его. Посмотрела с минуту в лицо, криво улыбнулась:

— Ради бога... Привычка. Так вот, товарищ Киреев, на каком основании вы сняли пломбы, — она придвинула к себе какие-то документы, — с опечатанной участковым инспектором двери квартиры номер двадцать три дома номер два по улице Алых Роз, в которой до апреля этого года проживала умершая Киреева?

— Прежде всего умершая, как вы говорите, — он печально потупился, — умершая Киреева — это моя мать, вот ее бабушка. А снял пломбы я невольно. Я живу в этой квартире, и, выходя утром, даже не заметил, что сорвал. Поставил об этом в известность нашего участкового. Но я напомнил ему, что квартира отходит мне, поэтому ему не стоит волноваться и повторять неуместные манипуляции с пломбами.

— Как это не стоит волноваться? — Сергеева надменно подняла брови. — Вы, товарищ Киреев, что, не знаете закона?

— Я все знаю, Татьяна Львовна. Я понимаю, что после смерти мамы я должен был выехать из квартиры, в которой прожил с семьей более пятнадцати лет, ведя при этом общее с родителями хозяйство. Оставлять насиженное место, отлаженный быт...

Он вовремя сказал о ведении общего хозяйства, отлаженном быте — на гладком, покрытом персиковой крем-пудрой лице Сергеевой появилось замешательство.

— Позвольте, — медленно проговорила она, — какое общее хозяйство?.. Вы же прописаны в другом месте. На улице Даргомыжского.

— Совершенно верно. Но я пятнадцать с лишним лет жил с матерью, вел с ней общее хозяйство. Людские судьбы складываются настолько по-разному, что... Татьяна Львовна, моя больная мать не могла жить одна. А я не могу сейчас вернуться туда, где прописан. В той квартире проживает моя замужняя старшая дочь от первого брака со своей семьей — мужем и двумя детьми. На площадь к своей нынешней супруге, ее маме, — он кивнул на Леночку, сонно покачивающуюся на стуле, — я тоже не имею морального права: там, в комнате коммунальной квартиры, буквально ютятся моя теща и свояченица. Куда же нам деваться? Честно говоря, я был крайне удивлен, когда увидел эти пломбы. В отделении милиции прекрасно известно, что на правлении кооператива, к которому относится дом два по улице Алых Роз, сейчас решается вопрос о моем приеме в члены ЖСК и передаче квартиры матери мне как сыну и единственному наследнику. Вопрос в стадии оформления.

— Так... Следовательно, проживать по месту своей прописки и прописки своей жены вы не можете. Документы у вас с собой?

— Простите, какие?

— Ну, на квартиру, меня интересует выписка из домовой книги по улице Даргомыжского. Документы по месту прописки вашей жены. Копия заявления в ЖСК. Мне ведь нужно реагировать.

«В конце концов эта муть, склока семейная, перетрется. Есть пломбы, нет пломб... Говорим о человеческом факторе, а в формальности упираемся, как бараны в новые ворота. Действительно, какие же могут быть пломбы, когда в квартире живут люди?» — подумала Сергеева, но, словно споткнувшись о свою мысль, тут же спросила недоверчиво:

— Одно неясно, гражданин Киреев, если вы находились дома в момент опечатывания дверей, почему не вышли, не отозвались?

Он неопределенно пожал плечами, но нашелся довольно быстро:

— Вероятно, дело происходило утром. Жена ушла на службу, дочку увела в садик, а я, видите ли, Татьяна Львовна, человек свободной профессии. Я вполне мог накануне этого события всю ночь работать. После этого я так сплю, хоть канонада — не услышу.

Она вяло улыбнулась.

— Счастливый вы человек. Так вы поняли, какие документы вам следует принести?

— Разумеется. Думаю, в самом скором времени я принесу вам и копию постановления правления о моем приеме в члены кооператива. И все ваши вопросы окажутся автоматически сняты.

— Что ж, я очень рада, что недоразумение так легко разрешилось. Всего доброго, товарищ Киреев. Но не тяните, это в ваших интересах.

«А что, собственно, мне тянуть? Бумаги подделывать мне не нужно, — подумал он. — Одного я не выяснил, кто же заявил на меня в прокуратуру? Соседи?»

— Извините, Татьяна Львовна, я заранее готов принять ваш отказ, если мой вопрос нарушает служебную тайну. Но не могли бы вы объяснить, кто пожаловался? Повторяю, начальник отделения милиции, начальник паспортного стола полностью в курсе дела и в виде исключения...

— Да-да, — кивнула Сергеева, — сигнал поступил не из милиции. Пришло письмо за подписью граждан Киреевой и Пожарской.

— Вы знаете, что это мои родные сестры? — потрясенно спросил Киреев.

— Конечно, — равнодушно отозвалась помощник paйонного прокурора. — Собственно, это и позволяет мне в известной степени допускать исключение из обязательного общего правила. Видимо, у вас семейный спор? Я не ошиблась?

— Да нет, вовсе нет...

— Ну, словом, это ваше семейное дело. И тем не менее формальности я соблюдать обязана. Так же, как и вы, товарищ Киреев. Жду вас через... Думаю, недели на оформление вам хватит.

Он опять взял такси, подъехал к дому. Сквозь витрину за одним из столиков своего кафе увидел Лиду.

— Иди к маме, — сказал Леночке, — пусть она тебе мороженого даст, с вареньем, дядя Глеб сегодня готовил... — а сам направился на кухню, к Глебу.

— Привет, Глебушка, как дела?

— Скоро вечерний гость пойдет.

— Потчевать чем будешь?

— Борис привез отличную баранину с рынка и языки. Уже объявили в меню шурпу, чанахи, плов, манты. Из выпечки сегодня шаньги — с картофелем, с зеленым луком, с творогом... Про языки я тебе сказал?

Они зашли в маленькую комнатку, где стоял сейф с документами, выручкой и рабочий стол с телефоном, за которым обычно сидели Виктор Николаевич или Борис, если ему нужно было делать заказы.

— Что-то меню у тебя больно обширное сегодня, — с сомнением проговорил Киреев, — успеешь все блюда распродать?

— Конечно. У меня всего понемножку. А Боря придумал над меню плакат вывесить: «Сегодня мы угощаем блюдами из баранины».

— Длинно. Надо короче, ярче. Например: «У нас в гостях чайхана». И заваривай зеленый чай.

— А вот зеленого чая у нас как раз и нет. А мысль недурна.

— Сейчас пошлю Виноградова на Кировскую.

В зале Виноградов уже включил недавно купленную в кредит акустическую систему. Звучал Рей Кониф. «А ведь это только у нас, — с гордостью отметил Киреев. — Только у нас можно теперь послушать настоящую джазовую музыку, а не модный трень-брень, от которого глохнут в ресторанах и на дискотеках». Он поспешно пошел к выходу, даже не поговорив с женой. Ленуська ей расскажет все — и что надо, и что не надо.

VI

Александр Павлович Павлов четвертый год работал в Прокуратуре РСФСР. Десять лет назад он не мог бы себе и представить, какие люди окажутся сидящими напротив него, следователя по особо важным делам, на привинченном к полу табурете в камере следственного изолятора. Шлюзы прорвались, и звания, чины, должности, деньги, связи — все, что многие годы служило всеоткупающей индульгенцией, оказалось сметено.

Сегодня Павлов занимался необычной для себя работой — вел прием граждан. По специальному графику его осуществляют все ответственные работники Прокуратуры России.

В кабинет вошли две немолодые, но очень следящие за собой женщины: хорошая косметика, неброские, весьма элегантные туалеты. Павлов понял, это сестры. Очень похожи.

Женщины переглянулись, словно спросили друг у друга, кому из них начать — начала та, что показалась выше ростом:

— Видите ли, мы так устали ходить по замкнутому кругу, мы так устали, извините, от вранья в самых авторитетных кабинетах, что... Нам о вас говорили как о человеке знающем и, главное, справедливом. Как о неподкупном человеке.

— Пожалуй, это главное, — тихо заговорила вторая сестра. — До чего же мы дожили! Все только за деньги. И закон поворачивается куда угодно. Но ведь правда-то существует? От нее все равно не уйти?

— Хотел бы на это надеяться, — кивнул Павлов. Он не любил комплиментов. При его должности порой комплимент нечто вроде взятки.

— Понимаете, — снова заговорила та, что была повыше. — Нам с сестрой уже ничего и не надо. Но до того обидно! Мы хотим одного — справедливости. Да, Варя?

Ее сестра кивнула:

— Смешно, но он нам даже по сувенирчику не дал на память о маме.

— Кто? — не понял Павлов. — Районный прокурор, на которого вы, судя по заявлению, жалуетесь?

— Брат. Районный прокурор, начальник райотдела милиции, районный нотариус, завотделом распределения жилплощади в райисполкоме — это все марионетки у него в руках. В руках нашего брата.

Павлов глянул на женщин с любопытством. Кто же такой их брат?

— Давайте познакомимся для начала, — сказал Павлов. — Это вы подписывали жалобу на помощника прокурора Сергееву? Стало быть, вы, — он повернулся к той, кого сестра назвала Варей, — Киреева Варвара Николаевна. А вы, значит, Анна Николаевна Пожарская?

— Да. Урожденная Киреева. Киреев Виктор Николаевич — наш брат. Таких, как он, давно надо сажать на скамью подсудимых.

— Вот как! — недоверчиво покачал головой Павлов.

В последние годы в судах все чаще стали слушаться дела по разделу наследуемого имущества между родственниками. Да, люди теперь живут обеспеченнее. Но как эти дела обнажают подчас глубоко спрятанную, спящую в людях жадность, как сеют они рознь между самыми близкими! Вот, пожалуйста, не поделили на троих дачу, и засудить готовы родного брата! Ну да, в своем заявлении они уже намекают и на взятки, и на круговую поруку, и на прочее лихоимство, обеспеченное якобы кошельком братца.

Павлов склонился над документами, аккуратно сложенными сестрами в тонкую голубую папочку. Итак, помощник районного прокурора Сергеева обвинялась ими в том, что сквозь пальцы посмотрела на действия милиции, не опечатавшей своевременно квартиру умершей гражданки Киреевой М. В., не воспрепятствовавшей проживанию в квартире не прописанных на этой площади сына покойной и членов его семьи. Далее сестры жаловались на Сергееву, что она не рассмотрела их жалобу на нотариуса Ивлеву, которая якобы нарушила закон о наследовании, умышленно не проведя описи имущества, подлежащего разделу. А это уж совсем любопытно: Сергеева не приняла надлежащих мер против незаконного решения районного народного суда об отмене решения общего собрания членов ЖСК, отказавшего Кирееву в приеме в кооператив. Значит, в деле не все так просто, как кажется этим милым с виду женщинам.

— Кто ваш брат? — спросил Павлов.

Варвара Николаевна покраснела:

— Стыдно сказать, в кого он превратился. Наш отец, генерал Киреев, перевернулся бы в гробу!

«О господи, — мелькнуло в голове у Павлова. — Началось! Сразу норовят задавить титулами. Генералы, министры, маршалы... Отцы, дядья, знакомые... Надоело. И при этом сами же требуют социальной справедливости!»

Сестры ничего не прочитали на его лице. Все их мысли были сосредоточены, видимо, на более выгодных для себя ответах на вопросы о брате.

Анна Николаевна иронично подняла брови:

— Что ты говоришь, Варя! Он у нас всегда на острие событий. Наш брат недавно поменял профессию журналиста на дело председателя кооперативного кафе. Это же так популярно! Он, правда, экономист по образованию, так что, возможно, наконец-то оказался на своем месте. Организовал себе справку об инвалидности второй группы... Как жениться на шестом десятке и дитем обзаводиться — он здоров как бык! А, что там!.. Он делец. И всегда был дельцом.

«Значит, их отец тот самый генерал Киреев... Довольно известный военный конструктор, — наконец понял Павлов. — Каково же может быть наследство, за которое вступили в борьбу эти трое? И все трое, видимо, далеко не нищие люди, что характерно!»

— Наш отец, генерал Киреев, военный инженер, профессор... Он вел кафедру в академии, он лауреат трех Государственных премий, у него много трудов. Больше всего я страдаю от того, что гибнет, просто гибнет уникальная библиотека отца. Сожительница нашего брата половину уже отправила к букинистам, — скова заговорила Варвара Николаевна.

— Минутку... Однако среди документов, — Павлов постучал карандашом но папке, — я не вижу самого необходимого. Коли у вас имущественный спор, почему же вы не обратитесь в суд?

— У нас не приняли иск, — ответила Анна Николаевна.

— Почему же?