Помоги проекту - поделись книгой:
Поэтому, когда я беру в руки тот или другой том словаря Даля, у меня нет ощущения, что он нужен мне только для справок; мне кажется, что мы беседуем с ним: он учит меня богатству русской речи, а я как бы напоминаю ему о его славной истории. Так некоторые книги, не старея и не остывая, идут в ногу со временем, и времени никогда не опередить их.
В 1869 году вышла в свет книга Н. Флеровского "Положение рабочего класса в России". Флеровский - псевдоним Василия Васильевича Берви, известного экономиста и публициста. Книга Флеровского, так же как и другая его книга "Азбука социальных наук", вышедшая два года спустя, пользовалась огромным успехом у революционной молодежи. Книгу "Положение рабочего класса в России" высоко ценил Карл Маркс.
(28) "Азбука социальных наук" была уничтожена русским правительством. Экземпляр, который хранится у меня, наглядно повествует о том, как книга была уничтожена: обугленные почерневшие края страниц хранят следы огня, но огонь не сжигает человеческой мысли, и с особенным чувством читаешь заключительные строки этой книги:
"...заслуга современной европейской цивилизации, по сравнению с предшествующими, будет равняться если не нулю, то величине очень близкой к ничтожеству - она точно так же, как и ее предшественницы, не учит людей жить создающею солидарность между ними мировою жизнью, она не развивает в них той силы, которая для каждого человека может сделаться источником наибольшего счастья; между тем до тех пор, пока люди этому не научатся, они не будут исполнять своего назначения и будут только уменьшать и собственное свое, и чужое счастье".
Огонь не испепелил этих пророческих строк, и книга Флеровского закономерно стоит на моей книжной полке рядом с другой, тоже сожженной книгой - "Право естественное" Александра Куницына, вышедшей в 1818 году. Куницын был одним из любимых учителей А. С. Пушкина и его товарищей в Царскосельском лицее. Пушкин, на формирование воззрений которого оказал влияние Куницын, вспоминает о нем в одном из самых проникновенных своих стихотворений, посвященном лицейской годовщине:
Обе части "Права естественного", в которых Куницын резко высказывался против тирании и провозглашал право граждан сопротивляться угнетению, были изъяты и уничтожены правительством, а Куницын отстранен от преподавания в лицее.
"Властелин не может употреблять для того средства не совместные со свободою и честью граждан... Ни один из подданных не может принять такого поручения, которой противно свободе его сограждан... Распри народов по праву независимости должны быть решены самими народами; потому на заключение мира между воюющими Державами никакой другой народ не может иметь самопроизвольного (30) влияния" - и многое еще другое хотелось бы выписать из этой сожженной книги, которую держал, может быть, в руках Пушкин.
В русском языке есть устаревшее слово "страстотерпец". В буквальном смысле оно означает - мученик, в переносном - человек, готовый ко всем испытаниям во имя поставленной перед собой цели. К числу таких страстотерпцев можно отнести оригинального, забытого ныне писателя прошлого века - Ивана Гавриловича Прыжова. Обвиненный по нечаевскому делу, Прыжов был отправлен отбывать каторгу на Петровский железоделательный завод в Забайкалье, пробыл там почти десять лет и вскоре, выйдя на поселение, умер. Но мученической была и вся писательская жизнь Прыжова, полная неудач, нищеты, отчаяния, разочарования; статьи и книги Прыжова трудно печатались, найти их ныне почти невозможно.
Мне посчастливилось собрать почти все книги Прыжова, изданные при его жизни: "История кабаков в России", "Нищие на святой Руси", "26 московских лжепророков, дур и дураков". Авторство последней книги присвоил аферист-издатель Барков, выпустив ее без фамилии автора и указав только, что это издание Баркова, из чего можно было заключить, что он и является автором книги. (Прыжов в отчаянии подарил ему рукопись, так как никто из книгопродавцев не захотел приобрести ее даже за 8- 10 рублей.)
Книги Прыжова повествуют о трагических условиях жизни народа в царской России, о нищете, о систематическом спаивании. Они разоблачают "блаженных", "пророков" - проходимцев, дурачивших народ, насаждавших суеверие и изуверство.
В книжке "Житие Ивана Яковлевича известного пророка в Москве" Прыжов разоблачает кумира московских купчих, плута и изувера Корейшу, на защиту которого немедленно поднялся архимандрит Федор, ибо церкви нужны были всяческие "пророки" и "провидцы", поддерживавшие веру в чудесные исцеления, "святую" воду и прочие атрибуты церковного обмана.
В 1934 году вышел большой том очерков, статей и писем Прыжова; но его книжки, изданные в семидесятых годах прошлого века, всегда пробуждают во мне особое чувство: и то, что они так бедно изданы, и то, что мошенник-издатель попросту украл у Прыжова авторство одной (31) из его книг,- все это так наглядно и грустно представляет нищую, трагически завершившуюся жизнь одного из своеобразных писателей прошлого.
История судеб декабристов - не только история судеб многих блистательных и мужественных людей, но в ряде случаев и судеб загубленных писательских и поэтических талантов. Книги декабристов А. Бестужева-Марлинского и К. Рылеева были переизданы не раз в наше, советское время, и все же, когда держишь в руках первое издание "Дум" Рылеева или его поэмы "Войнаровский", невольно переносишься к тем временам, когда книги эти были изданы и когда наряду с книгами Рылеева вышли книги ряда других поэтов-декабристов, получивших меньшую известность; но кто знает, как развернулись бы эти поэтические таланты при других обстоятельствах.
Вот они лежат передо мной - скромные книжечки, заявка на большую поэтическую судьбу. "Опыты" Александра Шишкова 2-го, вышедшие в 1828 году, с пророческими строками заключительного стихотворения "Родина":
Книжки В. Кюхельбекера "Смерть Байрона" и "Шекспировы духи", изданные в 1824 и 1825 годах, его же "Ижорский", напечатанный стараниями Пушкина в 1835 году, когда сам автор находился в далеком изгнании и даже имени его нельзя было указать на книге.
Вот вышедшие одновременно в 1826 году "Опыты священной поэзии" и "Опыты аллегорий" Федора Глинки, "Записки о Голландии 1815 года" Николая Бестужева (1821), "Поездка в Ревель" Александра Бестужева, первая книжка будущего популярного писателя, вышедшая в 1821 году.
Может быть, сами авторы держали в руках эти книжки, а если и не они, то во всяком случае те, кому они были духовно близки, кто не забывал о них, когда "во глубине сибирских руд" хранили они не только гордое терпение, но и веру в конечное торжество своего дела.
Любовь к книге меньше всего подразумевает любовь к редкой книге. Но рассказы о ней побуждают по-особому относиться к этому совершеннейшему созданию человека, (32) к памятнику времен и народов. Если воспитать с детства любовь к книге, то из юного книголюба вырастет человек, привязанный к книге, сеятель просвещения в самом возвышенном смысле этого слова и прежде всего вдумчивый и требовательный читатель.
Написав о некоторых книгах, стоящих на моих полках, я, по существу, побеседовал с книгами, на этот раз печатно: обычно беседы мои с ними - устные, но они происходят всегда, углубляясь и обогащаясь, если о той или другой книге узнаешь что-либо новое; а свойство книг таково, что история их никогда не кончается, она подобна живой воде, она в вечном движении.
ЖИВЫЕ НАДПИСИ
Много лет книги дарят меня находками. Находки позволяют проникнуть в глубину жизни писателей, которых отделяют от нас иногда целые столетия. Исследователи литературы хорошо знают радость таких находок: надо пройти сложный лабиринт фактов, сопоставлений, архивных материалов, эпистолярного наследия писателя. Открытия книголюба проще, но не менее поучительны. На моих книжных полках есть книги, с которыми у меня давно установилось потаенное содружество: я знаю некоторые их тайны, открытие которых волнует меня, потому что они дополняют образ писателей, написавших эти книги, или образ бывших владельцев этих книг.
У писателя есть близкие, есть друзья, есть просто знакомые. Тем и другим он дарит зачастую свои книги с автографами. Автографы бывают различные, в зависимости от (33) степени чувства. Но бывают и такие, которые проливают свет на отношения между писателями или, напротив, сами могут служить загадкой.
У поэта Василия Андреевича Жуковского были две племянницы- сестры Юшковы: одна из них - Авдотья Петровна-впоследствии Киреевская, другая-Анна Петровна Зонтаг, ставшая известной в свое время детской писательницей. Жуковский относился с глубоким вниманием и нежностью к обеим племянницам, известна его обширная переписка с ними.
Однажды, заключая, видимо, какие-то давние взаимные споры о назначении поэзии, Жуковский подарил А. П. Киреевской книжку из своей библиотеки. Книжка была на французском языке под названием "О старости, или древний Катон. О дружбе или Лелий. Творения Цицерона, переведенные М. Королевским судьей Д***. Париж. 1780". На титульном листе есть надпись на французском языке рукой Жуковского: "Василий Жуковский - госпоже Киреевской". На первой же пустой страничке книжки Жуковский написал четверостишие, из которого можно понять, что спор между ним и племянницей был о поэзии.
Подчеркнутые Жуковским слова "Дружба" и "Старость" находятся в перекличке с названием подаренной им книжки. Таким образом, маленькое неизвестное четверостишие Жуковского уточняет его взгляд на значение поэзии. Вспомним, что первое печатное произведение Пушкина - "К другу стихотворцу" - появилось в "Вестнике Европы" именно в 1814 году, и строки "Арист, не тот поэт, кто рифмы плесть умеет и, перьями скрыпя, бумаги не жалеет" - находятся в прямом соответствии со строками Жуковского о том, что поэзия-прежде всего дело.
Вызывает у меня особое чувство и одно из изданий басен Крылова. Иван Андреевич Крылов скончался 9 ноября: (ст. стиля) 1844 года. Его последним распоряжением было разослать всем знакомым и друзьям по экземпляру нового издания его басен ("Басни И. А. Крылова в девяти книгах. Санктпетербург. 1843").
(34) Душеприказчик Крылова Я. И. Ростовцев на рассвете того же дня, когда умер Крылов, распорядился, чтобы в типографии ручным способом была оттиснута на первом чистом листе каждого экземпляра следующая надпись:
9-го Ноября
41/2 часов утра.
По желанию Ивана
Андреевича Крылова.
Присланное душеприкащиком его
Яковом Ивановичем Ростовцевым.
В таком виде вместе с траурным объявлением экземпляры книги были в то же утро разосланы знакомым Крылова.
На экземпляре, который хранится в моей библиотеке, написано от руки следующее:
"1844. Через три часа с четвертью, после изъявления желания, чтобы всем знакомым его было послало по экземпляру басен, И. Крылов - скончался!..
Книга эта была прислана отцу моему в 4 часа пополудни вместе с приглашением па погребение поэта и немедленно отдана была мне.
В память траурной ея обертки из белого картона с черным ободочком я сделал настоящий ее переплет. Николай Арбузов".
Переплет, сделанный из белого муара с черным траурным ободком в точности воспроизводит картонную обложку. Николай Алексеевич Арбузов был, по-видимому, племянником поэта Н. А. Арбузова.
Трогательно не только предсмертное распоряжение Крылова, но и то, что наборщики успели в несколько часов тиснуть ручным способом дарственную посмертную надпись.
Два года назад я приобрел в Ленинграде то же издание басен Крылова, но с иным, уже печатным текстом на обложке:
Приношение.
На память об Иване Андреевиче.
По его желанию.
1844.
9-го Ноября.
8-го, утром.
(35) По печатному тексту обложки можно уточнить час смерти Крылова, а на экземпляре, принадлежавшем Арбузову, указан час, когда Крылов изъявил желание, чтобы всем знакомым было послано по экземпляру его книги: за три с четвертью часа до смерти.
Когда держишь в руках эти оба экземпляра басен Крылова, то наглядно представляешь себе и холодное ноябрьское утро в Петербурге и труд наборщиков типографии военно-учебных заведений, главным начальником которой был именно душеприказчик Крылова Я. И. Ростовцев... Добавим к этому строки из книжки академика Михаила Лобанова "Жизнь и сочинения Ивана Андреевича Крылова", изданной в 1847 году и хранящейся у меня с дарственной надписью вдовы автора Ольги Лобановой Я. И. Ростовцеву: "Его превосходительству Якову Ивановичу Ростовцеву, на память о его приятеле Иване Андреевиче Крылове и сочинителе его биографии Михаиле Евстафьевиче Лобанове, почитавшем их обоих. Вдова Ольга Лобанова. 25 Марта. 1847".
Вот что пишет Лобанов о последних часах жизни Крылова:
"За несколько часов до кончины он велел перенести себя в кресла, сказал: "тяжко мне!" и потребовал, чтобы снова положили его в постель. Вспомнив, что напечатано им новое издание его басен, еще не выпущенное в свет, он поручил окружавшим его разослать по экземпляру всем помнящим о нем. Не я один, а, конечно, многие заплакали, получив приглашение на похороны Крылова и вместе с тем экземпляр изданных им самим басен, на заглавном листе которых, очерченном траурной каймою, было напечатано: "Приношение. На память об Иване Андреевиче по его желанию".
Но есть некоторая неточность в утверждении Лобанова, что это издание басен еще не было выпущено в свет: у меня хранится отдельно обложка этих басен с автографом И. А. Крылова: "Милым маленьким Грубачевым от сочинителя И. Крылова". Следовательно, какое-то количество экземпляров было выпущено в свет еще при жизни баснописца.
Вот как много может рассказать короткая надпись на книге, если уметь прислушаться к ее, надписи, голосу.
Меня волнует, например, надпись И. С. Тургенева на пятой части его сочинений, изданной в 1874 году и открывающейся повестью "Первая любовь".
(36) "Екатерине Николаевне Кравченко-Половцевой на память незабвенного нашего вечера 15 М-а. СПБ. 1879. От Ив. Тургенева".
Вечер этот несомненно оставил глубокий след в душе собеседницы Тургенева, так как даже на корешке заказанного ею переплета для книги напечатано золотом "16 марта 1879".
Екатерина Николаевна Половцева, следует предполагать, была женой литератора Ан. Половцева, оставившего воспоминания об И. С. Тургеневе. В 1876 году, собирая материалы по истории быта крестьян Орловской губернии, Половцев заехал в Спасское познакомиться с Тургеневым; знакомство их продолжилось и в Петербурге.
Иногда о литературных судьбах или даже целых событиях в литературной жизни повествуют не только надписи на книгах, но и вклеенные в книги вырезки или дополнительные сведения: известный библиограф П. А. Ефремов зачастую вплетал в книги такого рода материалы, правда, не только обогащая ими будущих исследователей, но иногда и озадачивая.
Мне попал как-то в руки том стихотворений А. Н. Плещеева, изданный в 1887 году. В этот том вклеено было кем-то меню обеда в честь А. Н. Плещеева в одном из петербургских ресторанов 3 декабря 1885 года, когда Плещееву исполнилось шестьдесят лет. Это был, видимо, просто литературный обед, так как официальный юбилей А. Н. Плещеева праздновался 15 января 1886 года.
В письме к С. Я. Надсону от 23 ноября 1885 года Плещеев писал:
"Вы, конечно, не подозреваете, что вчера, в день моего рождения (мне исполнилось 60 лет. Невеселый возраст!), вы, вместе с некоторыми юными поэтами, преподнесли мне адрес с выражением сочувствия за то, что я на старости лет не исподлился. Инициатива шла от милейшего В. М. Гаршина, который не только сочинил и собственноручно написал этот задушевный и очень меня тронувший адрес, но и подписался за вас, да так удачно, что не отличишь его подписи от вашей".
А Гаршин, в свою очередь, писал Надсону в конце января 1886 года:
"Мы праздновали юбилей (А. Н.) Плещеева в два приема: во-первых, в большом виде, у Понсе, где было 120 человек, а затем в ред. "Сев. Вестника", где были все свои (38) люди, человек 15, поднесшие юбиляру венок (серебряный) и при этом обедавшие".
Так, меню обеда в честь Плещеева, вклеенное в книгу его стихов, приоткрывает страницу литературной жизни прошлого, и притом страницу, связанную также и с именами Надсона и Гаршина. Это очень трогательная страница, и я с особым чувством храню книгу А. Н. Плещеева, который "не исподлился на старости лет".
ДВЕ ВСТРЕЧИ
Иван Иванович Дмитриев является автором прославленного стихотворения "Стонет сизый голубочек", ставшего народной песней. Дмитриева роднила с Державиным не только общность поэтических интересов, но и сердечная дружба между ними. Когда-то я приобрел переплетенные в один том две части "Сочинений Ивана Дмитриева", изданные в 1803 году. На первой чистой странице этой книги есть надпись: "Его Высокопревосходительству Милостивому государю Гавриилу Романовичу от автора. Москва. 1803 года. Сентября 21 дня". В книге есть следы руки и самого Державина, читателя взыскательного и радующегося удачам и находкам другого. Так, возле последних строк стихотворения "Подражание Петрарку" есть пометка Державина:
"Прекрасно, прекрасно!!"
И страждущий Петрарк на камень упадает
Без памяти, без чувств, так холоден, как он,
Лишь эхо отдает глухой и томный стон.
(39) Есть одобрительная пометка Державина и возле другого стихотворения "Без друга и без милой брожу я по лугам...".
Мне вдвойне дорога эта книга, запечатлевшая перекличку двух славных поэтов прошлого. Пометки Державина представляются мне добрым примером внимания одного писателя к другому.
Во время минувшей войны мне привелось как-то побывать в качестве корреспондента газеты "Известия" в. Куйбышеве. В одном из магазинов старой книги, где торговали и канцелярскими принадлежностями, я увидел на прилавке стопку книг, видимо, таких, каких никто не покупает за их ненадобностью. Действительно, все это была так называемая "разбить", то есть отдельные тома сочинений или книги, которые библиотека ликвидировала за полным их обветшанием. Но в самом низу стопки лежала какая-то старенькая книжечка, судя по корешку с цветной наклейкой, и я не без труда вытащил ее. Книжечка оказалась третьей частью сочинений Ивана Дмитриева, вышедшей в 1805 году, и на обороте переплета был автограф Дмитриева: "Его Высокопревосходительству Милостивому Государю Гавриилу Романовичу Державину в знак душевного почтения от Издателя".
- Что вы там такого нашли? - поинтересовался продавец, вероятно, прочитав на моем лице то, что истинные книжники обычно скрывают под маской равнодушия: такова природа собирания. Я не захотел кривить душой и рассказал продавцу об изумительной находке: о том, что первые две части уже множество лет стоят у меня на книжной полке, а теперь - в войну, в Куйбышеве, неизвестно откуда взявшаяся, повстречалась мне и третья часть, тоже с авторским посвящением Державину.
- Ничего удивительного нет, -сказал мне продавец философски.- Книги прежде ходили пешком, а теперь они летают на самолетах, как и люди... мало ли кто мог привезти в эвакуацию эту книгу.
Я не внял трезвому голосу, я все же был поражен находкой, но в одном продавец был прав: книга вместе со мной прилетела на самолете из Куйбышева в Москву, и тридцать лет спустя все три части сочинений Дмитриева, подаренные им Державину, соединились у меня на книжной полке: это все-таки маленькое чудо.
(40) Впрочем, почти то же самое произошло с Пушкиным и Денисом Давыдовым. Тоже тридцать лет, если не больше, стоял у меня на полке томик "Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданный А. П." в 1831 году. Томик этот оклеен зеленоватой бумагой в прожилках, и корешок у него золотой, в сеточку, столь отличительный, что, увидев его раз, уже не забудешь.
Год назад в одном из книжных магазинов я увидел родного брата или, вернее, родную сестру этой книжечки: это был томик, оклеенный такой же зеленоватой бумагой в прожилках, с тем же узором на корешке, того же формата, что и "Повести Белкина"; на этот раз томик оказался стихотворениями Дениса Давыдова издания 1832 года. У меня было это издание, но в другом переплете, и я все же купил этот томик просто из-за разительного сходства с томиком Пушкина.
Дома, сравнив обе книжки, я увидел, что они не только из одной и той же библиотеки, но и но чернильному библиотечному номеру бывшего владельца стояли на его полке, разделенные лишь одной книгой: на томике Пушкина был № 267, на томике Давыдова - № 269.
"Что ж,- сказал я мысленно,- вот вы и соединились снова примерно через 120 лет, попробуйте сказать, что у книг нет своей судьбы и что судьбы эти нередко бывают удивительны".
Только я поставил их ныне рядом, и кто знает - не найду ли я со временем и третью книжку, которая разделяла их когда-то.
"ДУШЕНЬКА" У НОГ ДЕРЖАВИНА
В тридцатых годах во многих букинистических магазинах Москвы появился ряд старинных книг. На одних был штамп "Нарышкинская особая библиотека в г. Тамбове", на других - экслибрис-монограмма "ДВП", на третьих - надпись выцветшими чернилами "Ф. Д. Хвощин-ский". Была та пора, когда некоторые библиотеки, желая обновить свой фонд, без сожаления расставались со старыми изданиями, определяя значение книги только спросом па нее. В воспоминаниях старого книжника П. П. Шибанова "Полвека со старой книгой и ее друзьями", пока еще не напечатанных, рассказано, между прочим, о том, как таким же образом опустошалась в те годы морская библиотека в Севастополе, основанная адмиралом М.П. Лазаревым и пополнявшаяся книгами из собраний целого ряда русских мореплавателей. Сейчас, естественно, об этом можно вспомнить лишь с глубоким сожалением.
Свою судьбу и историю имели и книги со штампом "Нарышкинская особая библиотека в г. Тамбове". Тамбов - город культурных традиций. В Тамбове вышло в свое время не мало провинциальных изданий, в Тамбовской губернии было много дворянских библиотек, наконец, губернатором в Тамбове был в свое время Г. Р. Державин. Постепенно книжные сокровища стекались из помещичьих библиотек в Тамбов, где и была образована "Нарышкинская особая библиотека", включившая в себя и дворянские библиотеки Д. В. Поленова и Ф. Д. Хвощинского и, наконец, личную библиотеку самого Державина.
Собирателю книг всегда свойственно одно особое чувство; чувство жалости к редкой книге, если она по (42) небрежению, в силу случайности или недопонимания ее ценности рискует попасть в руки несведущего человека. Так, однажды я нашел в одном из книжных магазинов том стихотворений В. Жуковского с мельчайшей неразборчивой надписью выцветшими чернилами на титуле. Я долго пытался разобрать в полусумраке магазина надпись, так и не разобрал ее и решил перенести это на утро, легкомысленно не попросив отложить для меня книгу. Только вернувшись домой, я расшифровал надпись и утром поспешил в магазин. Но продавец сообщил мне, что всего четверть часа назад какой-то летчик, желая сделать своему сыну подарок в день рождения, купил эту хорошо переплетенную книгу стихотворений Жуковского.
Надпись же, какую я с опозданием расшифровал, была сделана рукой Жуковского: "Дымной печурке от Светланы"; по кличкам известного литературного общества "Арзамас" (1815-1818) "Дымной печуркой" именовался А. Ф. Воейков, а кличкой самого Жуковского была "Светлана". Можно почти с уверенностью сказать, что том стихотворений Жуковского с его автографом навсегда погиб.
Книги из попавшей частично в продажу "Нарышкинской особой библиотеки" заинтересовали меня. В большинстве случаев это были первые издания русских поэтов и путешествия русских прославленных мореходов. Но, просматривая книги, я увидел на одной из них - на "Стихотворениях Анакреона Тийского", выпущенных в 1794 году в переводе Николая Львова,- такую надпись:
"Любезному Другу моему Гавриилу Романовичу. Числа 12. С. П.-бург".
Н. А. Львов, один из первых собирателей русских народных песен, поэт, композитор и архитектор, был другом Державина. В Гатчине до сих пор сохранилась построенная Львовым пристройка к Приоратскому дворцу на Черном озере - одно из чудеснейших архитектурных творений.
Надпись Львова на книге свидетельствовала, что "Анакреон" из библиотеки Державина. Порывшись в привезенных книгах, я нашел и другой томик, принадлежавший некогда Державину, с его инициалами на корешке,- "Душеньку" И. Ф. Богдановича.
В русской литературе есть немало примеров, когда имя писателя прочно закрепилось благодаря одной вещи. Богданович был человеком просвещенным. Он составил один (44) из первых сборников русских пословиц, изданный в 1785 году, сборники стихов и драматических произведений. Но его "древняя повесть в вольных стихах" "Душенька" не только прочертила яркий след в литературе, но именно с нею и связана писательская известность Богдановича. "Душенька" издавалась множество раз; она выходила и миниатюрными изданиями, и с иллюстрациями, и как текст оперы с превосходнейшими гравюрами - заставками и концовками.
Но экземпляр из библиотеки Державина был самый непритязательный: первое издание 1783 года; он отличался лишь авторской надписью на титуле: "Гавриле Романовичу Державину приносит сама Душинька".
Однако выискал я не только книги, подаренные авторами Державину, но и книгу самого Державина с его необычайно трогательной надписью, некогда хранившуюся, наверно, под зеленой тафтой, как одна из самых близких сердцу драгоценностей.
В 1794 году у Гавриила Романовича Державина умерла его первая жена. В его "Записках", изданных "Русской беседой" в 1860 году, есть такая запись:
"Июля 15-го числа 1794 году скончалась у него первая жена. Не могши быть спокойным о домашних недостатках и по службе неприятностях, чтоб от скуки не уклониться в какой разврат, женился он Генваря 31 дня 1795 года на другой жене, девице Дарье Алексеевне Дьяковой.
...В одно время, сидя в приятельской беседе, первая супруга Державина и вторая, тогда бывшая девица Дьякова, разговорились между собой о счастливом супружестве. Державина сказала, ежели бы она г-жа Дьякова вышла за г. Дмитриева, который всякой день почти в доме Державина и коротко был знаком, то бы она не была безсчастна. "Нет, отвечала девица, найдите мне такова жениха, каков ваш Гаврила Романович, то я пойду за него, и надеюсь, что буду с ним счастлива". Посмеялись, и начали другой разговор. Державин, ходя близь их, слышал отзыв о нем девицы, который так в уме его напечатлелся, что, когда он овдовел и при мысли искать себе другую супругу, она всегда в воображении его встречалась".
Поделиться книгой: