Смерть и жизнь рядом

Борис Семенович Тартаковский

Смерть и жизнь рядом

НОЧЬЮ В САМОЛЕТЕ

Нестор Степовой смотрит в окошко самолета, и ему кажется, что он обгоняет звезды: до них рукой подать. Когда-то подростком в мечтах он уносился вместе с героями прочитанных книг на Луну. Но сей час его путь лежит не так далеко — за Карпаты. Впрочем, кто может сказать, куда короче путь: на Луну или за Карпаты?

Земля не видна, она угадывается по зареву пожарищ: самолет пересекает линию фронта. Орудийные вспышки напоминают летние зарницы, но по календарю — осень, октябрь 1944 года.

Напротив Нестора сидит командир десантной группы майор Зорич. Его худощавое лицо в полумраке едва различимо. Полгода назад, когда Зорича сбросили на парашюте где-то под Люблином, Майор не носил усов. Нестор хорошо это помнит. Не забыть ему апрельского вечера и переклички перед посадкой в самолет:

— Кудрявцев!

— Есть.

— Карпенко!

— Есть.

Сейчас нет ни того, ни другого: из шестнадцати в живых осталось семеро. Трое из них опять летят в немецкий тыл, в горы Словакии.

В черное окошко вдруг хлынул свет — яркий, ослепляющий: по небу, среди звезд, шарили лучи прожекторов. Нестор вздрогнул. Сразу было забыто прошлое, и властно заявило о себе настоящее.

Зенитные снаряды разрывались, казалось, бесшумно, как в бредовом сне. Они разрывались среди звезд. Но самолет сманеврировал, вырвался из холодного клубка прожекторных лучей, и опять наступила темнота — еще более густая после света. Нестор вытер вспотевший лоб и услышал облегченный вздох Тани Кашириной — девушки с сержантскими погонами на хрупких плечах.

— Жутко, — призналась она.

В эту минуту кто-то вскрикнул и ожесточенно выругался. Тонкий лучик фонарика пробежал по скамье и выхватил серое лицо Даньки Грунтового.

— Ты ранен? — спросил майор, и Нестор увидел темную струйку крови, сбегавшую по белой щеке Грунтового.

— Какая-то зараза чиркнула по лбу, — ответил Грунтовой, ощупывая голову.

— Не тронь! — приказал майор и повернулся к Тане Кашириной. — Помогите ему…

Девушка поспешно достала из сумки пакет и, покачиваясь, шагнула к парню. Майор продолжал светить фонарем. Все молчали.

— Пустяки, — дрогнувшим голосом сказала Таня. — Царапина. — Девушка вскрыла пакет и стала быстро и ловко накладывать бинт.

— Шальной осколок, — криво усмехнулся Данька, — или пуля.

— Пули не может быть, — отозвался капитан Агладзе — грузин в черной папахе, заместитель Зорича.

Нестор напряженно следил за руками девушки. Наконец она вернулась на свое место рядом с ним. Он почувствовал, что ее знобит,

— На, возьми куртку!

— Не надо.

— Возьми, чего там…

Таня взяла и накинула на плечи.

— Спасибо!

Майор опять осветил Даньку.

— Да ничего… до свадьбы заживет, — смущенно улыбнулся тот.

Данилу Грунтового знали как лихого разведчика и неутомимого танцора. А посмотришь на него и только плечами пожмешь: ростом не вышел, ходит вперевалочку. До войны Грунтовой токарничал в МТС под Чигирином на Украине, был секретарем комсомольской организации. В партизанский отряд попал прямо из Бяла Подляска — лагеря военнопленных в Польше, откуда бежал с Ванушем Сукасьяном — тоже комсомольцем. Они закадычные друзья, и этому не мешает ни разница в возрасте — Даниле двадцать пять лет, и он старше Вануша на три года, — ни разные характеры. Сукасьян — рачительный партизанский завхоз и не может примириться с легкомыслием и разбросанностью друга. A Грунтовой насмешливо отзывается о хозяйственной деятельности Вануша. Один со вздохом вспоминает о жизни в колхозе далекого армянского селения, другой с любовью говорит о станках и металле. Но когда Вануш затягивает грустные песни Армении, Данила все прощает — очень уж он любит песню. Когда же взлетает песня о Днепре, ее подхватывает Вануш. Любовь к родному краю, юношеская отвага, песня — вот что роднит молодых людей.

Нестор опять прильнул к окошку: фронт отдалялся, под крылом самолета мерцали снежные вершины Карпат. Значит, уже снег выпал! А может быть, снег лежит в Карпатах и летом? Последнюю неделю он старательно читал книжки, которые давал ему Зорич. Это были географические очерки о Словакии, и они казались Нестору увлекательней любого романа: каждому человеку хочется заглянуть в свое будущее. Его будущее было теперь связано с горами Словакии.

— Что ты знаешь о Словакии? — спросил его Зорич недели две назад.

Этот вопрос был задан в одной из комнатушек Украинского штаба партизанского движения. Майор сидел за столом и внимательно изучал военную карту. «Опять в дорогу…» — подумал Нестор. А он ведь собирался на родину, в Донбасс.

— Александр Пантелеймонович, твердо я знаю лишь то, что мы и словаки — из одной славянской семьи, — ответил Нестор.

Он назвал майора по имени-отчеству, как всегда обращался к своему другу в часы душевных бесед о будущей мирной жизни, ради которой, собственно, они и воевали. Один собирался возвратиться в школу. «Представляешь, вхожу в класс, и сорок пар глаз — озорных детских глаз — устремлены на тебя с молчаливым вопросом: какой ты будешь, наш новый учитель?» А Нестор мечтал о своей донецкой шахте, где до института работал взрывником. «В институт не пойду сразу, успеется, — рассуждал Нестор. — Вначале надо поднять шахту, взорванную фашистами».

Александр Пантелеймонович с воодушевлением начал рассказывать о Словакии. В заключение спросил:

— Так пойдешь ко мне? Разведчиком, ну и радистом, как на Висле. Я получил приказ сформировать новую десантную группу.

Небольшие, глубоко посаженные глаза майора настороженно следили за выражением молодого лица. Подумав, Нестор ответил:

— Что ж, это по мне.

— Я так и ожидал! — удовлетворенно кивнул Зорич. — Значит, еще попартизаним…

Вот о чем вспомнил Нестор, глядя в окно самолета, за которым стлалась октябрьская ночь сорок четвертого года.

Вдруг самолет сделал вираж, и Нестор увидел сигнальные огни аэродрома. Все разом заговорили.

Первым по приставной лестнице спустился на землю майор. В просвете дверей вдали маячил силуэт двухэтажного здания, к самолету бежали словаки, и кто-то уже обнимался с майором, слышны были слова привета и дружбы.

ДВА ИЗМЕРЕНИЯ

Неделю спустя после высадки десантной группы майор Зорич рапортовал по радио в Украинский штаб партизанского движения, что созданный им отряд готов к выполнению боевого задания.

Это был один из многих партизанских отрядов, рожденных в ту пору в горах Словакии. Но ему предстояло еще прорваться через фронт немецких войск, упорно стремившихся к центру Словацкого повстанческого района — Банска-Бистрице.

Отряд Зорича формировался в небольшом селении Старе Горы, единственная улица которого была словно прорублена в горе и тянулась километра полтора. Вдоль улицы белели под красными шапками крестьянские Дома — сто или сто пятьдесят, и все из белого известняка.

Село пересекала бурная речушка, мчавшая свои воды в. тени ажурной зелени летом и под тонким ледком- зимой. Деревья еще не облетели, и ветви в золотом уборе ниспадали до самой воды.

И вот нужно уходить из Старе Горы. Грустно расставаться с хозяевами, с девушками, с которыми плясали по вечерам в корчме, и с новыми друзьями из Банска-Бистрицы. Особенно тепло отзывался Зорич о надпоручике Чехословацкой армады Вильяме Брунчике. На прощание тот передал Зоричу тридцать винтовок и десять пистолетов — настоящий клад для партизан. Но сам остался со своей ротой в Банска-Бистрице. Командующий Чехословацкой армадой не признавал партизанской тактики и не собирался уходить в горы.

— Вы не потеряли адреса жены? — беспокоился Брунчик, когда прощался с Зоричем. — О, к ней вы можете обратиться за помощью в любую минуту. Терезия — большая патриотка. Мой привет ей и любовь!

Жена Брунчика жила в Нитре, но город уже находился в руках немцев.

Встреча с Брунчиком состоялась вчера, а сегодня Зорич последний раз едет в Банска-Бистрицу, чтобы доложить полковнику Асмолову — начальнику Главного штаба партизанского движения в Словакии, что отряд сформирован и ночью собирается выступить по своему маршруту.

На городской площади было шумно. У входа в Партизанское велительство стояли запыленные автомашины и толпились люди. Одни, с окровавленными марлевыми повязками, ждали направления в госпитали, другие требовали отправки в партизанские отряды.

Узнав от Зорича о его желании встретиться с полковником Асмоловым, офицер с красной повязкой на рукаве откозырял и обещал немедленно доложить. Майор в сопровождении начальника штаба отряда старшего лейтенанта Волостнова поднялся по лестнице и оказался в коридоре, куда выходило несколько дверей. В одну из них вошел дежурный офицер. Он тут же вернулся.

— Прошу, пан майор.

Зорич и Волостнов вошли в кабинет. Им навстречу поднялся среднего роста человек с полковничьими погонами на хорошо пригнанном кителе. Строгое выражение лица полковника смягчалось изредка появлявшейся улыбкой. За большим столом справа от Асмолова сидел его заместитель — словак в роговых очках, внешне похожий на школьного учителя.

Зорич стал докладывать о численности отряда, его боевом и материальном оснащении.

— Желающих вступить в отряд столько, что на всех не хватит обмундирования…

— Что представляют собой новобранцы? — поинтересовался полковник.

— Большая часть — крестьяне. Лесорубы и пастухи. Есть и рабочие — с химической фабрики, шахтеры из Новаки, Банска-Штявницы, целое отделение цыган. Они упросили взять их, хотя, может быть, мне и не следовало уступать им.

— Почему?

— На дворе — осень, а они босые, товарищ полковник. Я же всех обуть не в состоянии.

— Зачем же ты взял их? — полковник искоса, снизу вверх, посмотрел на Зорича.

— Они так просили, что не хватило духу отказать. Многие из них, товарищ полковник, я уверен, боевые парни.

— Боевые хлопцы нужны, — согласился Асмолов.

Он предложил офицерам садиться и заговорил о главной задаче отряда.

Зоричу, как и Волостнову, она была известна еще до вылета в Словакию: подробные инструкции они получили в Украинском штабе партизанского движения, с которым в дальнейшем будут поддерживать постоянную радиосвязь. Но с тех пор как Зорича с десантной группой перебросили через линию фронта, многое изменилось.

— Перед вами уже не тисовская жандармерия и гардисты, как называют здесь словацких фашистов,- говорил Асмолов, подчеркивая свои слова выразительным жестом руки. — Все коммуникации из района Банска-Бистрицы на Братиславу перерезаны немецкими войсками.

Затем полковник все так же спокойно, хотя в его голосе зазвучали более жесткие ноты,перешел к политическому положению в Словакии, заговорил о происках лондонского правительства Бенеша и союзников — англичан и американцев, наблюдатели которых появились в Банска-Бистрице, как только Словацкое восстание приняло широкий размах.

Асмолов говорил:

— Нужно переходить к партизанским методам войны, но наших союзников страшит мысль, что народ возьмет власть в свои руки.

Заместитель Асмолова добавил:

— Их ошибка заключается в том, что они не спросили мнения чехов и словаков…

Асмолов одобрительно кивнул, и заместитель убежденно повторил по-словацки:

— Да, так это!

— Беда лишь в том, — продолжал начальник штаба, — что генералы армады, получающие директивы из Лондона, не считаются с этим. Они погубят войско, не спасут и себя.

В словах Асмолова и его заместителя звучали горечь и гнев. Видно, споры с командованием армады велись не первый день и пока результатов не дали. А опасность с каждым днем нарастала. Полковник назвал немецкие части, действующие против повстанцев: танковая дивизия «Татра», несколько пехотных дивизий СС, артиллерия, авиация…

— Немцы имели основания всполошиться: восстание поставило под угрозу важнейшие коммуникации, — заметил заместитель начальника штаба.

— Я советую, — заключил Асмолов, обращаясь к Зоричу и Волостнову, — не ввязываться в бой и избегать стычек с немцами, пока не выйдете в свой район… И помните, — сказал он прочувственно, когда Зорич и Волостнов уже поднялись, собираясь уходить, — народ всегда с вами. Опирайтесь на местных коммунистов. Вот письмо ко всем повстанческим частям и национальным комитетам с просьбой оказывать вам всемерное содействие: