Летучие бурлаки (сборник)

Но эту мрачную территорию оставьте в покое. Тут спасаются по старинке.

Россию, конечно, будут прессовать. Будут говорить, что мы дикие. Писать нам письма. Слать смс.

А мы не дикие. Мы свободные.

Национальная идея? Мы уже придумали

Одни уже молчат об этом, вторые ещё говорят, но никто не способен всерьёз сказать, какой быть национальной идее России.

Вопрос ведь, в конце концов, не в идее как таковой, а в том, зачем мы вообще живём здесь.

Есть ещё третьи, которым достаточно самих себя для того, чтоб иметь полноценные ответы на любые вопросы: национальная идея — это я сам, мир создан для того, чтоб радовать меня, пусть всё идёт к чёрту, а мне чаю пить. Но о них мы сегодня умолчим, и так слишком много времени стали уделять всяким насекомым.

Главная ошибка в поиске идеи кроется, как нам кажется, в одном: мы хотим, чтоб она возникла немедленно и честно послужила нам для нашего самоуважения. Ведь сколько бы мы ни хорохорились, а внутренне прекрасно осознаём, что выплаченных кредитов для самоуважения мало. Должно прийти что-то, что больше, чем каждый из нас со своими бесконечными человеческими желаниями.

Но идея не может нам послужить немедленно, потому что все мы разобщены так, как мало когда ранее.

В идее свободы мы разочаровались: с этой свободой настал такой разврат, что туши свет. Идея накопительства тоже как-то приелась. Идея равенства увлекает, но до определённого предела: пока тебя самого не решают подровнять с другими. Первоначальное значение выражения «Москва — третий Рим» уже мало кто помнит, и многие готовы понимать это буквально — что тоже радости не приносит: в Риме полно проблем, в Стамбуле не меньше, мы на третьем месте в этом печальном ряду. В итоге Третий Рим скорей уже антиидея, чем идея.

Всё, что нам до сих пор могли предложить, — это идея врага. Сплотимся и купно кого-нибудь победим, кто нечаянно подвернулся.

Однако враги попадаются не соответствующие то нашему размаху, то реальному положению дел.

Сейчас многие государства живут по принципу «другие — это ад». Для бывших республик СССР и ряда европейских стран «другие» — это Россия. Для многих азиатских и ряда европейских стран «другие» — это США.

Выбравшие идею «другие — это ад» в качестве национальной всерьёз думают, что раз они сбежали от «других», то, значит, они сбежали из ада. На самом деле свой ад они унесли в себе — и чем больше они думают о «других» и клянут их — тем их личный ад жарче.

Все враги внутри нас, вы же в курсе.

Но тогда есть смысл предположить, что и друзья тоже где-то поблизости?

Что бы вокруг ни говорили, но мы все понимаем, как должны выглядеть нормальный человек и нормальная страна. Себе мы многое можем простить, хотя бы временно, но про человеческий идеал догадываемся.

То же самое со страной. Мы можем сколько угодно повторять все эти благоглупости и пошлости на тему «…а из кого выбирать?», «…а где лучше?», «…а когда было хорошо?» — но, если всерьёз, мы понимаем, что происходящее вокруг нас по области нормального уже не проходит.

Осталось осознать, как нам предполагаемый идеал применить к своей давно некондиционной фигуре.

Не может же быть достойной национальной идеи у такого беспутного сброда, как мы, — погрязшего в разврате, распаде, распиле и социальных сетях? Не может.

У спартанцев — она могла быть, спартанцы были парни те ещё. У викингов — могла быть, они садились в лодку и верхом на идее плыли через океан. У французов в Средние века могла быть — они не только всех научили одеваться и раскланиваться, но и понятие чести поставили так высоко, что треть своей элиты перебили на дуэлях. У британцев могла быть — они, невзирая ни на какую толерантность, владели третью мира. А посмотрите фотографии наших лётчиков и полярников годов тридцатых или шестидесятых, посмотрите на лица людей, которые слушают Окуджаву и Вознесенского в «Олимпийском». Давно вы видели такие лица? Где? На концерте этого, как его… нет, я даже имён этих не буду называть, меня мутит.

Вас тоже, я верю, слегка мутит, но вы, превозмогая тошноту и омерзение, всё равно слушаете то, что вам подают, смеётесь над тем, чем вас смешат, читаете то, к чему вас принудили, работаете там, где выпало подлататься, выбираете тех, кого уже выбирали много раз, хотя результат заранее известен.

Нам уже не вырваться из этого круга.

Зато мы имеем прекрасный шанс посмотреть на тех, кто сможет иначе, чем мы.

У нас не может быть никакой национальной идеи, кроме наших детей.

Эва! — скажете вы, — а то мы не догадывались.

Нет, не догадывались.

То, о чём мы догадывались, нужно довести до абсолюта.

Ближайшие десятилетия — а Россия в нынешнем её положении на большее чем десятилетия и не может рассчитывать — так вот, ближайшие даже годы мы должны поставить на то, что нам необходимо вырастить поколение новых людей.

Все силы наших бюджетов, все средства, бросаемые на бесконечные празднества, юбилеи, коронации, дни городов — туда, в детский бюджет.

Сверхналоги на богатство, на самые прибыльные телеканалы — раз уж их нельзя закрыть вовсе, все золотые запасы и бочки с серебром — тоже туда.

Капиталы, вытекающие за рубеж, хотя бы частично развернуть — и тоже направить в указанном направлении.

Законодательно определить, что дети государственных чиновников получают среднее и высшее образование только в России — тогда власть вложит все средства в то, чтоб их отпрыски получали достойные знания здесь.

Школы и университеты, детская медицина, детский спорт, кружки и секции, детские научные журналы, детские телеканалы, детские радиостанции — это должно быть сделано лучшими умами страны и обладать всеми необходимыми качествами: отсутствием государственного догматизма, сверхинтересностью, высоким интеллектуальным уровнем.

Каждый ребёнок должен быть — в самом лучшем смысле — поставлен на учёт.

Каждого ребёнка мы должны воспринимать как национальное достояние.

Путин и вся его рать, все Михалковы и каждый Кара-Мурза, Лимонов и Навальный, Гребенщиков и Шевчук, «синие ведёрки» и экологи, «Эхо Москвы» и лично Эрнст, либералы и националисты, Перельман и Канделаки, Ходорковский и его прокуроры, Волочкова и Валуев, Церковь и фейсбук, Собчак и Виторган, экстремисты и центр «Э», Калининград и Владивосток — все должны понять, что всякая тема по отношению к теме детей является вторичной, потому что национальное спасение — только здесь.

Через шестнадцать лет после своего рождения ребёнок должен получить то, чего никогда не получали дети ни одной нации мира.

Он должен говорить как минимум на трёх языках. Владеть как минимум одним ремеслом. Играть как минимум на одном музыкальном инструменте. Быть профи как минимум в одном виде спорта. Знать алгебру и физику, анатомию и астрономию. Увидеть и покорить географию всей страны, от края до края. Ориентироваться в тайге и в экономических школах. Подшивать воротнички и вязать носки. Помнить наизусть как минимум по одному стихотворению ста поэтов и уметь разыграть как минимум сто самых известных партий в шахматы. Представления его о чести и совести должны быть определённы, а не бесконечно расплывчаты, как у нас. Образцами его поведения должны стать святые и подвижники, образцами его речи — поэты и пророки. Он должен уметь стрелять, петь, танцевать двадцать разных танцев, молиться, управлять любым видом транспорта, включая летательные аппараты, плавать под водой, создавать и взламывать компьютерные системы, оказывать первую медицинскую и последнюю психологическую помощь, принимать роды и знать поминальные причты.

Всякая строка бюджета, связанная с детьми, должна быть самой жирной строкой бюджета, она должна отекать от переизбытка как Сочинская олимпиада, не меньше.

Интеллигенция должна пойти к детям, как народники уходили в народ. К детям надо плыть, как Колумб поплыл в Америку. В отличие от Колумба у нас есть шанс найти сразу и Америку, и Индию, и даже Россию.

Представляете, прошло двадцать лет — а у нас двадцать миллионов новой, с иголочки, элиты?

То, что мы через двадцать лет не узнаем своей страны, едва такие дети войдут в жизнь, — это полдела.

То, что мы сами захотим стать хотя бы слабым подобием своих детей, — другие полдела.

Самое важное, что никаких других шансов у нас просто нет. Мы отработанный материал, надо честно себе в этом признаться. Каждый из нас, может быть, и хорош, в целом мы — годимся только на то, чтоб уступить дорогу тем, кто даст нам право добраться до своего предела и не заголосить от ужаса, оглянувшись назад.

Национальная идея есть, осталось заставить работать на неё всё это государство и всю нацию целиком — на все его и наши оставшиеся мощности.

Путешествие на воздушном шаре в идеальной компании

По большей части мы не служим в армии, не ездим на великие стройки, не покоряем гор, напевая «…пусть он в связке в одной с тобой…», не спешим на покос всей деревней, не тушим пожары целой слободой.

У человека пропадают некоторые столетиями присущие ему качества.

Он привыкает быть один.

Отныне другие — это если не ад, то маета и суета точно.

Мы встречаемся, только чтобы потанцевать. Впрочем, и танцы должны быть такие, чтоб слишком долго не держать друг друга за руки. Сейчас вообще за руки держаться не очень принято.

Уметь быть независимым — нелишнее. Впрочем, порой возникает ощущение, что люди сутками торчат в социальных сетях в силу той причины, что независимость их наигранная, неорганическая. Если ты такой независимый, чего ты всё время напоминаешь о себе?

В любом случае, плохо не когда ты научился быть независимым, а когда ты положил все силы на то, чтоб ничьё благополучие не зависело от тебя.

Люди так страстно, так самолюбиво повторяют «Я отвечаю за себя сам!» — но слышится при этом «Я ни за что не хочу отвечать!».

Сначала мы хотели, чтоб у нас было меньше детей. Теперь мы вообще не желаем жить парами. Куда будет следующий шаг, я не знаю, да и не очень интересуюсь.

Мои личные, не претендующие на статистику наблюдения говорят о том, что разносчиками новой самодостаточной философии бытия являются городские дети, выросшие в одиночестве, с минимальным количеством сестёр и братьев поблизости или вовсе без них.

Родившие такого ребёнка хотели ему дать больше («Нечего нищету плодить!») — а дали меньше.

Они хотели, чтоб он стал щедр, оттого что всегда был сыт, но странным образом получилось ровно наоборот.

Родившие его думали, что, если выросшее дитя умеет оборвать любую привязанность, ценя свою чистоплотную свободу, оно никогда не оставит их самих — но что-то подсказывает, что такой вариант будет использован самым первым.

Всё, что мы — общность людей, разговаривающая на русском языке и занимающая определённую территорию, — имеем к сегодняшнему дню, мы получили в наследство от детей, имевших братьев и сестёр. Объективный, собственно говоря, факт: до нас здесь жили миллионы многодетных семей, и все мы оттуда родом.

То, что мы получим на этой территории через полвека, — будет следствием проживания здесь детей, выросших в одиночестве. И тогда сверим результаты.

Одно непонятно: кто потом эти результаты будет исправлять.

Есть, к примеру, такое основополагающее для любого народа качество, как самоотверженность. Можно скупить в ближайшем киоске все глянцевые журналы за этот месяц, внимательнейшим образом перечитать их — и ни разу там это слово не встретить.

Когда-то его употребляли очень часто. Может, даже чрезмерно часто.

Дети, вырастающие в многодетной семье, приучаются к этому качеству помимо собственной воли.

Тебе хочется гулять, но ты должен присмотреть за младшей сестрой. Ты, обливаясь неожиданными, кипячёными слезами, принесёшь младшего брата на руках, потому что он слетел с велосипеда и снёс себе не только колено, но и щёку с виском об асфальт. Ты поделишься самым сладким куском с голодным старшим братом, которому сейчас попадёт от отца. Ты невольно начнёшь взрослеть раньше, чем это положено (сегодня мальчикам положено начинать взрослеть в районе тридцати). Тебе нужно будет демонстрировать силу, которой ты ещё не имеешь, и смекалку, которой вчера ещё не было. Ты против воли попадёшь в ситуации, когда разнородные человеческие эмоции, замеченные, но, быть может, даже не осмысленные тобою, неизбежно сделают тебя мудрей, наблюдательнее, зорче.

Самоотверженней, наконец.

Потом это качество пригодится тебе ещё тысячу раз.

Живущий в многодетной семье — живёт словно бы в лесу, где приучается различать звуки и краски. Выясняется, что мир — это не хаос, что здесь всё на своём месте: и если что-то мешает тебе, или потерялось, или больно ударило тебе по голове, упав откуда-то сверху, — то это лишь потому, что ты сам не положил эту вещь на место.

Учись содержать в порядке мир вокруг тебя, и если кто-то рядом не умеет этого делать — поухаживай за ним, пока он научится.

Несомненный плюс такого обучения нелишним человеческим привычкам — в том, что это делается через любовь и по любви. Как бы ни сердились братья и сёстры в большой семье — но они любят друг друга, и ежедневно держатся за руки, и целуют друг друга.

Надо чаще держаться за руки. Надо чаще целоваться.

…Ну а потом, конечно, родители.

Эти торопливые взрослые люди, у которых всегда так много дел.

Им не жаль потратить шесть лет на получение образования, и ещё три — на образование дополнительное. Года три в общей сложности проиграть в компьютерные игры, ещё года три, если суммировать, провести в танцевальных клубах и проболтать в кафе. Лет пять подряд помещать разнообразной степени глупости посты в ЖЖ, инстаграмить, флудить и троллить. Семь лет спустить на то, чтоб добиться статусного продвижения в своём отделе. Ещё год на похудение, полгода на лечение некоторых издержек свободной жизни. Три года на добросовестную выплату кредита, сопровождаемую нешуточными ограничениями. Год туда, два сюда. Машину поменять надо непременно. С парашютом прыгнуть хоть раз.

И только на второго, а лучше третьего, а то и четвёртого ребёнка — времени совершенно нет. Кажется, что это ужасно долго — ждать, пока они вырастут.

Знаете, это с одной стороны долго, с другой стороны — нет. Примерно как сама жизнь. Она длинная, длинная, длинная — потом раз, и прошла. Надо успеть кое-что сделать до этой минуты.

Моему старшему идёт шестнадцатый год. И хотя трое младших ещё только оперились, возникло очень ясное и твёрдое ощущение, что самое трудное позади. Они уже понемногу перебираются в свою взрослую жизнь, а мне нет сорока́ — я молод, моя жена молода, мы всё успели. Больше ничего нагонять не придётся.

Пока я писал этот текст, старшие гуляли с самой маленькой во дворе нашего дома.

Каждый по полчаса. Это недолго и вполне весело.

Сейчас я поставлю точку и пойду налью всем молока.

В конце концов, большая семья — это в первую очередь эстетическое удовольствие. Мне всегда есть на что посмотреть, чтоб моё неизменно хорошее настроение стало окончательно прекрасным.

У них оно, кстати, тоже всегда хорошее. Дети в многодетных семьях не умеют тосковать.

Самоотверженность привита, а хандра — нет.

Взрослый мир, конечно, внесёт свои суровые и скучные коррективы в их характеры. Но главная задача заключается в том, чтоб ребёнок знал: есть место, куда он всегда может вернуться и вспомнить, как оно бывает.

Это место — его детство, огромный солнечный шар, где он прокатился в отличной компании любящих его и самых близких людей.

И он в курсе, как этот шар сконструировать.

Как скажешь — так и будет

Тогда у нас ещё был только один ребёнок — старший сын. Мы были замечательно бедны. Питались жареной капустой и гречкой. Новогодние подарки ребёнку начинали покупать за полгода, не позже, так как точно знали, что накануне Нового года денег на все заказанные им у Деда Мороза сюрпризы точно не хватит. Так вот и жили, приобретая один подарок в месяц: на него иногда уходила треть моей нехитрой зарплаты.

Старший очень долго верил в Деда Мороза, чуть ли не до восьми лет. По крайней мере, я точно помню, что в первом классе он реагировал на одноклассников, которые кричали, что никакого Деда Мороза нет, как на глупцов.

Каждый год он составлял списки: что он желает заполучить к празднику. Мы по списку всё исполняли, иногда добавляя что-либо от себя.

И вот, помню, случился очередной Новый год. Мы с женою глубоко за полночь выложили огромный мешок подарков под ёлку. Легли спать в предвкушении — нет же большей радости, как увидеть счастье своего ребёнка.

Утром, часов в 9, смотрим — он выползает из своей комнатки. Вид сосредоточенный, лоб нахмурен: чёрт его знает, этого Деда, может, забыл зайти.

Заприметил мешок, уселся рядом с ним, и давай выкладывать всё. Там был гигантский пластмассовый Шрэк, даже не помню, где я его достал. Там был аэроплан на верёвочке. Пароход на подставочке. Солдаты трёх армий в ужасающей врага амуниции. Книга про вампиров с роскошными картинками. Щит и меч. Первый, ещё игрушечный мобильник. Какая-то плюшевая гадина с ушами.

Короче, когда он всё это выгрузил — нам с кровати стало не видно своего ребёнка. Мы даже дыхание затаили в ожидании его реакции. И тут раздался оглушительный плач!

Сын рыдал безутешно.

Жена вскочила с кровати: что, мол, что такое, мой ангел?

Вы знаете, я врать не буду — я не помню точно, чего именно ему не хватило в числе подарков. Но, поверьте, это была сущая ерунда. Допустим, он хотел чёрный танк, а мы купили ему зелёный броневик, танк не обнаружив. Или он хотел игральные карты со всякой нечистью, а мы купили эту же нечисть, но в наклейках. Что-то вроде того.

Но обида и некоторый даже ужас были огромны.