Друзья с тобой: Повести

— Нашелся? — осторожно спросила Шурочка.

— Еще нет. Но обязательно найдется. — Горев поднял на Шурочку потеплевшие глаза.

— А почему вы не улыбаетесь?

— Сейчас улыбнусь!

Он снова принялся за письмо. Дочитав, протянул Шурочке и улыбнулся.

Письмо было написано крупным неровным почерком.

«Лейтенант Горев!

Я случайно увидел Ваше письмо в почтовом отделении, куда хожу за ресточками от сына. Письма от вас все приходили и приходили, а их никто не брал. Оказалось, что детский дом, куда вы адресовали их, эвакуировался из Ленинграда.

Тогда я решил прочесть письма и постараться помочь. Я долго не мог ответить вам: за справками надо было идти в районо, а я не надеялся благополучно дойти. Пришла весна, подбодрила старика. Я пошел, но в районо никого не нашел: кто болен, кто умер. Очень мне хотелось помочь вам найти маленького Федю, и через несколько дней я отважился пойти снова.

Очень рад сообщить вам: дети эвакуированы на север, в Архангельск. Пишите туда, и пусть счастье сопутствует вам!

А. А. Рыбаков».

— Какой хороший этот ваш Рыбаков! — взволнованно сказала Шурочка.

— Шурочка, — Горев говорил мягко, ласково, — Шурочка, это не мой Рыбаков. Я его никогда не видел… Это просто… ленинградец!

В тот же день в Архангельск ушло письмо. Горев и Шурочка высчитали, что ответ придет через три недели. Ответ пришел через пять. Николай Егорович уже начал ходить, раны его заживали. Он подумывал о выписке из госпиталя.

— Николай Егорович, танцуйте! — Сияющая Шурочка держала в руке письмо. Горев помахал костылем —это означало танец — и жадно впился в письмо.

— Зря танцевал, —хмуро бросил он, прочитав. — Феди, оказывается, уже нет в детском доме, и никто сейчас не знает, где он.

Медицинская сестра из ленинградского госпиталя, та, что приняла Федю из рук умирающей матери и отнесла в детский дом, снова взяла его к себе — усыновила. Фамилия сестры — Воронцова. И маленького Феди тоже. Настоящей фамилии мальчика до сих пор никто не знал.

— Николай Егорович, — прервала его горестные размышления Шурочка, — выписывайтесь и поезжайте в Архангельск.

Там вы обязательно найдете Рыжика, обязательно! Вам же обещают помочь!

Горев так и решил: поеду! Он считал дни до выписки и ссорился с врачами. Но почему‑то рана на ноге открылась, повысилась температура, и выписку Николая Егоровича из госпиталя отложили.

В это время под Сталинградом разгорелась небывалая битва, завершившаяся героическим наступлением Советской Армии на гитлеровцев. И Горев, выписавшись из госпиталя, выехал прямо на Сталинградский фронт.

* * *

Три года воюет Горев, а Рыжик так и не нашелся. Большой уже мальчишка — четыре года человеку. Где он? Что с ним?

Однажды в день рождения Феди Николай Егорович встретил в небольшом румынском городе мальчугана, очень похожего на Рыжика. И остановился.

— Как тебя зовут? — спросил Горев, изрядно коверкая румынские слова.

Темноглазый малыш внимательно осмотрел русского летчика. Видимо, ему понравились боевые ордена Горева — он долго не спускал с них восторженных глаз.

— Михай, — ответил малыш наконец.

— Пойдем‑ка мы с тобой, Михай, погуляем, — предложил Николай Егорович.

— Пойдем, — охотно согласился Михай.

— Давай‑ка мы игрушку тебе купим.

— Купим! — радостно улыбнулся малыш.

Но магазин игрушек оказался закрытым — жизнь в городе только налаживалась. Горев, расстроенный неудачей, осторожно постучал в закрытую дверь магазина. Потом постучал погромче. Еще постучал. Дверь все‑таки открылась, и старик румын удивленно взглянул на нежданных гостей.

— Пожалуйста, — сказал Горев, — пожалуйста, извините нас, но нам очень нужна игрушка.

— Лошадь, — пояснил Михай.

Старик молча переводил недоверчивые глаза с Михая на Горева. Что за странные покупатели!

— Я вас очень прошу, — горячо сказал Горев. — Очень!

Старик покачал головой, наклонился к Михаю и спросил, какая ему нужна лошадь.

— Большая–пребольшая! — поспешно ответил Михай. — Чтобы сама катала…

Старик принес лошадь больше самого Михая. На ней было роскошное седло, стремена и уздечка. Михай сейчас же влез на коня и издал воинственный клич. Николай Егорович осторожно толкнул лошадь. Михай натянул вожжи. Ему казалось, что конь скачет во весь опор. Он смеялся от счастья, и Горев смеялся вместе с ним.

…Когда в Румынии отцветали каштаны, Николай Егорович получил отпуск и поехал в Архангельск искать Рыжика.

Весна в Архангельске только начиналась. Широкие деревянные тротуары были мокры от таявшего снега. Лед на Двине почернел и потрескался. День–другой — и он тронется, поплывет к морю. Долго не темнело, приближались белые ночи.

В этом северном городе не было следов войны. Так славно пахнуло на Горева мирной жизнью от чистых светлых витрин, от необшитых досками памятников, от этих детсадовских малышей, важно шествующих по набережной на прогулку! Идут не спеша, без излишнего шума и гама, с достоинством поглядывая вокруг. Видно, все народ серьезный, дисциплинированный. Но так и норовит какой‑нибудь укутанный шарфом товарищ деловито пройтись по лужам или забрести в снег, что еще сохранился по обочинам.

Повстречались Николаю Егоровичу ребята с портфелями. Эти, не в пример детскому саду, шумели, тузили друг друга портфелями и смеялись. У Николая Егоровича защемило сердце — вспомнились ему ленинградские дети Коля, Варенька, Петух… Живы ли? Научились ли смеяться? А его Рыжик? Как он? Найдет ли Горев его здесь или снова поиски, мучительные раздумья, надежды, сменяющиеся отчаянием?

Чем дальше шел Николай Егорович, тем учащеннее колотилось его сердце. Он подставлял свежему двинскому ветру горячее лицо, вдыхал воздух, напоенный ароматом весны, и березовыми почками, и тающим льдом, и рыбацкими застоявшимися сетями.

В детский дом, с которым Федя приехал из Ленинграда, Горев вошел не сразу. Несколько раз прошелся мимо крыльца— успокоиться — и, наконец, позвонил. Его впустили, провели к заведующей. Он шел по чистым половицам коридора и чутко прислушивался к детским звонким голосам, наполнявшим большой деревянный дом. Он твердо знал: Рыжика здесь нет. Он пришел сюда, чтобы узнать адрес медсестры Воронцовой. Ему это обещали в письмах. И все‑таки… все‑таки ждал: не услышит ли голос сына?

В кабинете заведующей Горева радушно усадили, раздели, заставили съесть с дороги тарелку каши с киселем. Его уверяли, что Федя обязательно найдется, удалось узнать адрес родственников Воронцовой. Горев спросил адрес и попрощался.

После долгих блужданий по городу Николай Егорович разыскал нужный ему дом. Он вошел во двор и остановился.

— Дяденька, вам кого?

Девочка в ватном пальтишке подбежала к Гореву, с любопытством смотрит на него. Он не успел ответить, а уже откуда‑то появились двое белокурых мальчуганов и с готовностью предлагают ему свои услуги. Из глубины двора к нему еще спешит товарищ в красном капоре, в оленьей шубке, розовощекий и толстый. Не дойдя двух–трех шагов до Горева, он споткнулся и упал.

— Вот разиня! — засмеялась девочка. — Он часто падает, толстяк.

— А ты бы меньше толкалась! — Один из белокурых мальчиков сурово смотрит на девочку.

— Она всегда толкается, Лялька… Пихнет и убежит, — пожаловался он Николаю Егоровичу.

Гореву стало жаль часто падающего «разиню». Он подошел к нему, помог подняться, поправил сбившийся набок капор, заглянул в глаза. И сразу же у Горева перехватило дыхание: такими родными, такими знакомыми были эти большие темные глаза! В смятении, еще не веря, присел Николай Егорович перед мальчуганом, жадно всматриваясь в его лицо. Темно–каштановые колечки выбились из‑под капора на высокий лоб, тонкие брови удивленно поднялись над карими лучистыми глазами — уж что‑то слишком долго разглядывает его незнакомый летчик!

— Анна! — прошептал Горев. — Анна…

— Дяденька, вы чего? — удивленно спросила Лялька.

Мальчики подозрительно оглядели Горева и о чем‑то зашептались.

Николай Егорович взял в руки маленькие ладошки, еще мокрые после недавнего падения на сырую весеннюю землю, и притянул малыша к себе.

— Как… как тебя зовут?

Тот освободил свои руки из горевских, отстранился и независимо ответил:

— Федор Петрович.

— А фамилия? Фамилия как? — Голос Горева прерывался.

— А фамилия Белкин, — с достоинством сказал Федор Петрович.

— Не может быть! — горячо вырвалось у Горева. — Не может этого быть! Ты — Воронцов. Ну, вспомни!

Федор Петрович вспоминать отказался. За него вступились белокурые мальчики. Федюха точно Белкин, а Воронцовых у них во дворе нет.

Что бы ему ни говорили, но Николай Егорович твердо знал, сердцем чувствовал, что вот этот темноглазый краснощекий мальчуган — его сын, его Рыжик! Смеясь от радости, Горев взял малыша на руки, целовал его щеки, глаза, завитки на лбу.

— Не челуйтесь, вы чужой… — запротестовал Федор Петрович. Но Николай Егорович все равно целовал и говорил, что нет, не чужой, а его отец, что они очень похожи. Пусть спросят у ребят.

Удивленные странным поведением незнакомого летчика ребята пристально всматривались в него и Федю и вдруг закричали, что да, похожи. Но Лялька запротестовала:

— Он же рыжий, Федор, а вы седой!

Федя обиженно надулся и сейчас же отвернулся от Ляльки. Подумаешь, рыжий! Горев его утешал — он и сам был таким когда‑то. Потом он осторожно спросил Федю про мать. Нет, у Федора Петровича матери нет, у него тетя Клава. Раньше она сражалась на войне, а Федя жил в детском доме, но потом тетю Клаву ранило, и теперь они живут вместе.

Николай Егорович вздохнул с великим облегчением.

— Но она все равно как мама, — добавил Федя. —Но сейчас тетя Клава ушла, и квартира замкнута.

Тогда Горев недолго думая пригласил всю компанию в кафе «Арктика» угощаться мороженым. Предложение было принято единодушно. Окруженный ребятами, Николай Егорович шел но деревянным тротуарам, держал за руку Рыжика и… улыбался. Горев был счастлив. Он с наслаждением слушал Федин рассказ про настоящую Арктику, которая находится за Белым морем. Там, оказывается, живут белые медведи и нерпы. Нет, Горев этого, конечно, не знал. Выяснилось, что дома у Федора Петровича на полу лежит белый медведь. Но пусть Горев не боится — это только медведица шкура. Она не кусается и ничего не говорит. Горев обещал не бояться.

Мороженое ели долго. Съев свою порцию, белокурые мальчуганы начали старательно облизывать блюдечки. Горев им это запретил и купил по второй порции. Федя поспешно доел свое мороженое и тоже попросил вторую порцию. Но Лялька сказала, что ему больше давать нельзя, потому что он может заболеть ангиной.

— Горев, Лялька врет, —пробормотал обиженный Федя. Бросив на Ляльку уничтожающий взгляд, он добавил: — Тогда и ей не покупай! У нее тоже была ангина.

Компания вернулась домой в самом хорошем настроении. Николая Егоровича и Федю ребята проводили до самых дверей квартиры тети Клавы, или, как они называли ее, Клавдии Акимовны. Они даже предлагали Гореву войти в дом вместе с ним и подтвердить, что он самый настоящий Федин отец. В этом теперь никто уже не сомневался!

Горев поблагодарил и отказался. Он опять был взволнован, перестал улыбаться и не спускал с Феди тревожных глаз. Сжав Федину руку, он решительно постучался в дверь.

Молодая женщина с короткими пышными волосами, в гимнастерке, перетянутой ремнем, открыла дверь.

— Тетя Клава, это Горев, — объявил Федя. — Он теперь мой папа!

Тетя Клава отступила назад, пристально взглянула на Горева.

— Что ты выдумываешь? — недовольно сказала она.

— Правда! Ты не бойся его, — Федя ободряюще ей улыбнулся. — Он хороший, Николай Егорович. Он мороженое…

Тут Федя запнулся, сморщил жалобно толстенький нос и оглянулся на Горева за поддержкой. Но тот не заметил его взгляда. Почему‑то прерывающимся голосом спросил;

— Ваша фамилия… Воронцова?

Федя раскрыл рог сказать, что они с тетей Клавой Белкины. Почему Горев не хочет этому верить? Но, к его удивлению, Клавдия Акимовна сказала;

— Да, была. А теперь Белкина.

Николай Егорович громко, радостно засмеялся и воскликнул:

— Здравствуйте, Клавдия Акимовна, дорогая! Я действительно Федин отец.

…Так у открытой двери они и стояли. Говорили про Ленинград, про госпиталь на Мойке, про детский дом, в котором жил маленький Федя всего несколько месяцев. Наконец тетя Клава взглянула на Федю, встрепенулась, сказала Гореву, чтобы прошел в дом, а Феде велела еще погулять во дворе. Он нехотя согласился, попросил Николая Егоровича не уходить без него, а Клавдии Акимовне посоветовал:

— Ты дай Гореву чай с шаньгами.

Гулял Федя недолго. Вечерело, во дворе, кроме Ляльки, с которой он после случая с мороженым не разговаривал, никого не было, и уж очень он боялся, как бы Горев не раздумал быть его отцом. Он осторожно вошел в комнату. Тетя Клава и Николай Егорович сидели за столом. У Горева было очень печальное лицо. На широкой ладони он держал маленькое кольцо, и Феде казалось, что большая его рука дрожит. Кольцо это Федя хорошо знал; оно называлось «маминой памятью» и бережно хранилось в шкатулке. Он подошел к столу, спросил:

— Ты отдала ему кольцо? Насовсем?

Клавдия Акимовна кивнула и, притянув Федю к себе, крепко обняла. Потом она встала и ушла в кухню ставить самовар.

Федя развлекал гостя. Сначала он показал Гореву медвежью шкуру. Тот рассеянно похвалил — видимо, шкура ему не понравилась. Тогда Федя принес свое деревянное поломанное ружье и велел Гореву починить. Николай Егорович чинил долго, больше смотрел на Федю и на дверь в ожидании Клавдии Акимовны. Федя с откровенным недоверием спросил:

— А ты умеешь?

— Я стараюсь… Ты его здорово отделал.

Ружье Горев все‑таки починил. Федя великодушно похвалил:

— Ты молодец! — и пошел показать Клавдии Акимовне. Она стояла около самовара и не замечала, что он давно кипит. Глаза у нее были скучные, задумчивые.

— Феденька, — сказала она, — вот и нашелся твой папа… Было непонятно, почему не радуется тетя Клава папиному возвращению. Он спросил ее об этом.

— Я от радости в себя прийти не могу, — возразила она. Федя внимательно всмотрелся в ее лицо — искал радость, но так и не нашел.

* * *

Было решено, что Федя поедет к бабушке, матери Николая Егоровича, и будет там до тех пор, пока не закончится война. Николай Егорович и Клавдия Акимовна вернутся на фронт. Он — в свой полк, она — в госпиталь, где хирургом работает ее муж Петр Белкин.

Вскоре Горев и Федя провожали Клавдию Акимовну. Через Двину на вокзал они ехали на ледоколе, и Рыжик оживленно рассказывал, как недавно здесь ездили по льду на оленях. Горев слушал внимательно и не спускал с Феди глаз. Федя задумался. Потом спросил серьезно:

— Ты всегда будешь папой?

— Теперь уже всегда. Больше ты, Рыжик, не потеряешься.