— Так вот, друзья, вам предстоит принять решение и приступить к работе. Перед вами очень трудный путь. Только от вас зависит, останетесь вы в живых или умрете.

— Я думаю, капитан, — мягко сказала Гвадалупа, — что это во многом будет зависеть от вас. Наконец появился человек, который может позаботиться о нас, а мы, конечно, вознаградим вас за это. Чем только мы сможем расплатиться с вами?

На мгновение наши глаза встретились. Я улыбнулся. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых я прочел тревогу. Она, видимо, боялась, что я выдам наш разговор, но я лишь низко поклонился.

— Я сделаю все, что в моих силах, и единственная моя просьба — отправиться вместе с вами в Европу. Разумеется, если вы пожелаете, чтобы я помог вам.

— Мы можем убить оленя, — гордо заявил дон Мануэль. — Мы умеем охотиться.

— Вы хотите сказать, что умеете убивать животных? — спросил я. — Уверен, что до сих пор вы охотились с загонщиками, которые гнали на вас дичь, чтобы вам удобно было ее застрелить. Здесь охота выглядит иначе. Вам придется долго выслеживать оленя, подбираться к нему вплотную и стрелять наверняка. Затем нужно будет освежевать его, разделать тушу, вырезав нужную часть, и наконец выделать шкуру, чтобы сделать из нее мокасины.

— Мокасины?! Но у нас есть сапоги!

— Надолго ли их хватит, если вам придется переходить вброд ручьи, идти по болотам и кустарникам? А женщины? Их туфельки хороши только для танцевального зала, а никак не для ходьбы по лесам.

Дон Диего решительно отмел мои возражения:

— У нас есть шлюпка, капитан, которую вы сами так любезно починили.

— Шлюпка? — Я пожал плечами. — Мало ли что может произойти во время перехода в четыреста миль! Это вам не прогулка на лодке по озеру! Вероятно, на отдельных участках пути предстоит идти по воде вброд, перетаскивать шлюпку через мели и перекаты. Неизвестно, какие преграды нас ожидают.

Испанцы остолбенели и в полной растерянности разошлись; в их головах не укладывалась сложность и безвыходность их положения. У них не было представления, как выйти из него.

Куда девались мужи старого закала, размышлял я. Такие, как Писарро, Понсе де Леон и Бальбоа?[4] То были сильные, мужественные люди — многие из них были ветеранами войн с маврами. Жестокие времена требовали энергичных и беспощадных воинов, и они умели добиваться цели. Ничто не могло их остановить.

Передо мной же были представители нового поколения — придворные, политики, изощренные во всевозможных интригах. В этом они легко побеждали старых конкистадоров и отнимали у них плоды, завоеванные теми в суровых битвах. Львы убивают, а стервятники пожирают добычу.

Наше время — время радикальных перемен. Весь мир в брожении, и, как всегда, в пору быстрого развития, не обходилось без болезненных явлений.

Люди плыли за море и пускались в смелые авантюры в неизведанных странах, узнавали множество новых вещей, открывали новые народы, новые религии, новых богов. Лютер первым пробил брешь в здании католической церкви, ее обширные владения начали усыхать, а вместе с ними она утрачивала часть своего могущества. Англия, Северная Германия и Скандинавские страны обрели свободу и создали свои собственные церкви. На испанские территории в Новом Свете хлынул поток французов, англичан и голландцев.

Но много было и таких, как дон Диего, а он был, безусловно, не худший среди себе подобных. Эти господа и пальцем не пошевельнут, чтобы сделать что-то своими руками. Дон Диего вполне достойно справлялся с обязанностями правителя небольшой провинции, где действовал в соответствии со сложившимися правилами. Он был искусным дипломатом и придворным в привычной обстановке, но оказывался совершенно беспомощным, как только она менялась. Как и все люди его положения, он с презрением относился к физическому труду, его всегда обслуживали другие. Но здесь не было этих других, кроме Арманда и солдат. И очень скоро дои Диего и его спутники станут для них бременем.

Мне было двадцать восемь лет, из них семнадцать я прожил в условиях жестокой борьбы за существование, в мире, где господствуют богатство и привилегии, которыми я не обладал ни в коей мере. Мои спутники невзлюбили меня, но пока я им был нужен. Мне было известно, что такое испанские тюрьмы. Я также хорошо знал, что людям, в особенности таким, как эти, редко присуще чувство благодарности.

Кончита принесла мне кофе и большой кусок хлеба; я прошептал ей на ухо: «Арманд — хороший парень». Она улыбнулась и убежала. Так между нами установились отношения взаимопонимания и симпатии. А я крайне нуждался в друзьях.

Я сказал Арманду, что этой ночью мы с ним должны поочередно охранять лагерь.

— Тут есть еще Фелипе, — сказал он. — Он очень сильный.

Фелипе был самый младший — ему было, по-моему, не больше семнадцати лет, но это был крепкий парень. И он дружил с Армандом. Остальная компания представляла собой угрюмый и ленивый сброд.

Я чувствовал сильную усталость. Отойдя в сторонку, я лег на песок, загородившись от ветра корой.

Веки мои сомкнулись. Листья шелестели под легким ветром, морские волны шурша накатывались на берег. Я предался воспоминаниям о своем доме, где волны с ревом обрушивались на черные скалы, жадно облизывая их.

Тэттон Чантри — так звали человека, который уже давно умер и имя которого я взял себе, хотя даже не знаю, откуда он родом и кто он такой.

Я думаю над загадкой этого человека с того самого времени, когда мы с отцом вытащили его из моря. Это был красивый, совсем молодой человек, почти юноша.

Он мертв... но он живет во мне, и я ношу его имя. Были ли у него родные, друзья, поместья? Беден он был или богат, храбр или труслив? Как он оказался в море, где мы нашли его?

Эта тайна и поныне остается тайной.

Он говорил с моим отцом, но что он успел сказать, кроме своего имени? Помню лишь, как мой отец склонился к самым его губам, которые судорожно пытались что-то произнести.

Он умер в нашем доме у моря, и потом, когда меня вынудили сменить имя, мне пришло в голову назваться его именем.

С тех пор — к добру ли или к худу — я ношу его имя.

За все эти годы я не встретил никого, кому было бы известно это имя.

Но я не перестаю о нем думать ни на один день.

Глава 5

Арманд разбудил меня, легонько коснувшись моего плеча. Я открыл глаза и увидел над собой небо, покрытое облаками, сквозь которые там и сям проглядывали звезды. Я с трудом высвобождался из пут ночных сновидений, постепенно возвращаясь к реальной действительности.

Я нахожусь на побережье Америки, меня окружают люди, которые относятся ко мне отнюдь не дружески, и мои перспективы, если они у меня вообще есть, весьма сомнительны.

— Все спокойно, — прошептал Арманд.

Фелипе первым заступил на вахту, затем его сменил Арманд. Теперь был мой черед. Больше я никому не доверял.

Арманд проводил меня до внешней границы лагеря, но ему, видно, не хотелось уходить. Он присел рядом со мной, с нашего поста можно было наблюдать одновременно и за берегом, и за лагерем.

Он молчал. Я терпеливо ждал, видя, что он хочет что-то сказать.

— Я думаю, наше положение не завидное, — заговорил он наконец. — Эти люди ровно ничего не понимают, а между тем я чувствую, нам угрожает опасность.

— Ты баск, Арманд. Ты был рыбаком?

— И рыбаком, и пастухом. У нас была рыбацкая лодка и стадо овец в горах возле моря. Меня постоянно манило в море, хотелось узнать, что там, по ту его сторону.

— Такое было и со мной. Меня тоже все время мучило желание узнать, что находится за морем. Я и сейчас хочу это узнать. И когда-нибудь узнаю.

Мы замолчали. Потом, осторожно выбирая слова, я сказал:

— Арманд, я согласен с тобой — мы оказались в сложном положении, нас ждет немало трудностей. Лучше заранее это знать. Но главное, мы можем положиться друг на друга. Вокруг нас бродят индейцы, я видел их. Нам предстоит далекий путь, сохранить свои жизни будет нелегко. А к тому же мы должны позаботиться о женщинах — Кончите и сеньоре Романе.

— Да, — сказал он.

— Ты хочешь спать?

— Нет, капитан, тревожные мысли гонят сон.

— Ладно, тогда ты еще посторожи немного, а я пойду осмотрю окрестности.

Меня все время беспокоила шлюпка. После того как я починил ее — а мне предстояло еще хорошенько промазать швы смолой, — я опасался, что ее могут обнаружить и увести. А ведь теперь в этой шлюпке заключался наш единственный шанс на спасение. Без нее нам пришлось бы идти пешком, а это заняло бы не дни, а несколько недель.

Шлюпка лежала на берегу в целости и сохранности. Я подошел к ней и несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь. Один раз мне послышался вдали какой-то звук. Я решил не возвращаться обратно той же дорогой, чтобы не наткнуться на индейцев, и пошел вниз по течению ручья до самого устья, а затем свернул к морю, собираясь подойти к Арманду со стороны берега. Несколько раз мне пришлось обходить завалы выброшенного на берег плавника, перелезать через стволы поваленных деревьев.

На берегу я остановился передохнуть, передо мной расстилалась спокойная гладь моря. Вдали снова послышались голоса, но тут же замерли, вновь наступила тишина.

Когда-то в такую же темную и тихую ночь, когда небо было затянуто облаками, я приплыл в Бристоль на рыбацкой лодке. Позади осталось все, что я знал и имел; впереди меня ждало одиночество и неопределенность, мне предстояло жить среди народа, который уничтожил все, что я любил.

Рыбак, который привез меня, был простой, добрый человек.

— Ступай как можно дальше от моря, в глубь страны, — посоветовал он мне. — В Англии говорят на разных диалектах, и если удалиться от побережья Ирландского моря, в тебе никто не признает ирландца. Живи тихо, постарайся овладеть каким-нибудь ремеслом, и все будет хорошо. Люди сейчас неохотно трогаются с мест, и большинство старается не уезжать далеко от дома. Возможно, кто-то и слышал про твою родину, но мало что знает о ней. Держись подальше от парней, они не любят пришлых.

Стояла темная ночь, на причале было безлюдно. Я выпрыгнул из лодки на берег, и добрый человек протянул мне небольшой узелок.

— Вот, возьми, парень, здесь смена белья и немножко еды, иди и не останавливайся, пока не уйдешь подальше отсюда. Бристоль большой город, в нем много разных людей. Одни будут дружелюбны к тебе, другие — враждебны, ступай с Богом.

Это был хороший человек. Я так и не узнал его имени и не встречался с ним больше никогда. Но где бы я ни был, я всегда старался помогать обездоленным людям, помня о том, что он сделал для меня, бездомного парня.

Поистине я дважды начинал свою жизнь — в первый раз, когда родился, и во второй, когда высадился на берег из рыбачьей лодки у бристольской пристани. Отсюда я отправился странствовать по миру.

И вот теперь, семнадцать лет спустя, я стою на американском берегу, и мне опять предстоит начать новую жизнь... или, может быть, здесь меня ждет конец?

Пора возвращаться в лагерь. Арманд ждет, я удостоверился, что шлюпка в порядке. Я пошел прочь от моря, уже не встречая более помех на своем пути. Пробравшись через последние заросли деревьев и кустарника, я вышел на опушку.

Костер, прогоревший до углей, был на прежнем месте, но это было все, что осталось от лагеря.

Испанцы исчезли... и я снова был один.

Первым моим побуждением было спрятаться, и я отступил в темноту — в тень деревьев. Красноватый отблеск затухающего костра тускло освещал поляну, она была совершенно пуста.

Оправившись от оцепенения, я некоторое время стоял неподвижно, внимательно прислушиваясь. Но вокруг все было тихо. Испанцы растворились во мраке ночи, как будто их и не было.

Но костер это опровергал. Должны были остаться и следы. Я, правда, не краснокожий и не могу узнать по следам на песке, что здесь произошло. И потом — как отличить следы испанцев от следов тех, кто на них напал? И нападал ли кто-то на них? Может быть, они ушли, чтобы избавиться от меня? Дон Мануэль с самого начала не скрывал своей враждебности, да и дон Диего тоже был сердит на меня.

Осмотрев опушку более внимательно, я увидел, что там, где спала Гвадалупа, лежит что-то темное, отливающее красноватым... похожее на плащ.

Стараясь держаться в тени, я прокрался на другой край опушки и рассмотрел оставленный предмет — это было одеяло. Одеяло или плащ... все равно пригодится. На том месте, где спал дон Диего, я нашел мешок с продовольствием. Еды осталось немного, но все же достаточно, чтобы поесть один-два раза.

Таким образом, очевидно, что они не взяты в плен индейцами, так как те обязательно забрали бы и одежду, и еду. С другой стороны, если они ушли, желая избавиться от меня, маловероятно, что они оставили бы вещи и продукты, разве что по своей беспечности, впрочем, это вполне можно допустить.

Предположим однако, что их взяли в плен индейцы, тогда каким образом им удалось захватить одиннадцать человек совершенно бесшумно? Я все это время находился на расстоянии не более трехсот ярдов и, безусловно, услышал бы крики и шум. А между тем я ничего не слышал.

Стало быть, испанцы ушли все-таки добровольно, ушли от меня!

Ну что ж, значит, так тому и быть.

Я подобрал одеяло и мешок с оставшимся провиантом, который оказался тяжелее, чем я ожидал, и отправился снова к шлюпке. Столкнув шлюпку в воду, я вскочил в нее, поднял парус, и скоро опушка, костер с догорающими углями и ручей остались позади. Подгоняемая легким ветром, шлюпка миновала устье ручья и вышла в залив.

Я думал лишь об одном: как попасть на галион?

Но подспудно меня мучила еще одна мысль: почему они не забрали шлюпку? Если испанцы в самом деле хотели избавиться от меня, почему было не сказать об этом прямо? Я ушел бы и сам. А если бы даже отказался, у них было огнестрельное оружие, а у меня его не было.

Все выглядело чистой бессмыслицей.

А если их захватили силой, почему я не увидел следов борьбы?

Никакие суда не проходили. Судя по всему, мы здесь одни.

Возможно, наши следы привлекли чье-то внимание.

Я глянул на воду, которую рассекала шлюпка. На поверхности она была спокойной, но в глубине мне мерещилось какое-то движение, как будто там проходило течение. Может быть, его создавала река, впадавшая в этом месте в море?

На востоке в темном небе появились первые просветы. Море отсвечивало металлом и чернело лишь у берега, в тени высоких деревьев. Плывя вдоль берега, я увидел наконец темный силуэт галиона. Опустив парус, подгребая одним веслом, я подошел вплотную к судну. Прислушался: на борту было тихо. С борта свисали канаты, очевидно здесь спускали шлюпку. Ухватившись за один из них, я дернул, проверяя, прочно ли он закреплен, а затем вскарабкался по нему и спрыгнул на палубу.

На палубе царил хаос. Валялись такелажные снасти, одежда, даже мешок с продовольствием, по-видимому, забытый в последний момент. Тихонько, со всеми предосторожностями, на случай, если на галионе все же кто-то есть, я обошел палубу.

Судно сюда отнесло приливной волной, но, похоже, оно лежало на киле, и можно было надеяться, что очередной прилив снова его поднимет.

Кругом было темно и тихо. Судно казалось призраком. И хотя я считал себя храбрым человеком, мурашки пробежали у меня по коже при мысли о том, что нужно спуститься вниз. Любой, даже покинутый корабль продолжает жить собственной жизнью — в нем постоянно что-то как будто движется, поскрипывает, стонет, порой слышится вроде бы и шепот.

Это было небольшое судно. Сжимая в руках кортик, я спустился вниз. Здесь все было спокойно. Увидев дверь в кают-компанию, я вошел внутрь.

Здесь все было перевернуто вверх дном. На столе рядом с поспешно свернутыми картами лежали астролябия, песочные часы, секстант. В какой же спешке люди бежали с судна, если бросили все самое нужное!

Здесь же лежал пистолет, я взял его в руки, проверил: он был заряжен. Я сунул его себе за пояс. Рядом с кают-компанией была дверь в совсем маленькую каюту, в воздухе которой носился тонкий аромат духов... Это, конечно же, была каюта Гвадалупы Романы.

Мне бросилась в глаза одна странная несообразность. В углу каюты стоял маленький сундучок, принадлежавший хозяйке каюты. Крышка сундучка была откинута, кто-то явно потрошил его. Ни одна женщина не оставит свое имущество в таком виде, а в таких сундучках обычно хранятся памятные вещи, которые женщинам очень дороги.

Было лишь одно возможное объяснение: кто-то побывал здесь после того, как Гвадалупа покинула каюту, и рылся в сундучке, надеясь что-то найти, но что?

Я еще раз огляделся... я еще вернусь сюда.

Когда я снова поднялся на палубу, небо слегка порозовело. Я прошел на нос. Судно сидело на мели, но не очень прочно; когда начнется прилив, оно скорее всего окажется на плаву. А может быть, и само снимется с мели, если здесь есть течение или хотя бы какое-то движение воды.

Судно было попросту брошено пассажирами и командой — и этим обстоятельством мог воспользоваться каждый. В том числе и я.

Я кинул в шлюпку мешок с провиантом, который нашел на палубе, подобрал и погрузил еще кое-что — бухту троса, несколько кусков брезента, а также бочонок с порохом, форму для отливки пуль, несколько брусков свинца, три мушкета и два пистолета.

Затем вернулся в каюту сеньориты Романы и тщательно упаковал ее сундучок. Собрал всю, какая была, одежду, и упаковал ее в другой кожаный баул. Когда я отбросил в сторону лежавшие у меня под ногами простыни, что-то звякнуло. Я нагнулся и увидел маленький медальон необычной формы и с необычным узором. Я поднял медальон и рассмотрел его. На одной его стороне была какая-то надпись на неизвестном мне языке. На другой — странный орнамент из спиралей и полукружий. Медальон явно старинный. Я бросил его в кошель, который висел у меня на поясе.

Затем закончил погрузку шлюпки, сходил в камбуз и запасся еще едой.

Тем временем наступил день. Я встал у фальшборта и осмотрелся. Нигде ни малейшего признака жизни! Лишь стая птиц иногда пролетала мимо да рыба выпрыгивала из воды. Судно лежало у самого берега, и заметить его было невероятно трудно.

Я еще раз спустился вниз — на этот раз в трюм. Там лежали бочки, мешки и тюки. Я не знал, что в них было, но это, конечно, было не то, что я искал. Вдруг я увидел дверь, крепко забитую досками и запертую на замок.

Я осмотрел дверь и замок. Замок был несерьезный. Для человека, который столько странствовал по дорогам Англии, Франции, Испании и Италии, такие замки не препятствие. Потребовалось не более минуты, чтобы открыть дверь.

Внутри были сложены штабелями какие-то бруски, закрытые брезентом. Я приподнял брезент — передо мной были слитки серебра! Я взял один и взвесил его на руке. Не меньше тридцати фунтов! Отступив на шаг, я прикинул общий вес брусков. Восемь, нет, пожалуй, десять тонн серебра!