— Мы подъезжаем к Родникам Индейцев, — возвестил Джакоб через плечо. — В этих местах начинаются ключи, но теперь уровень воды упал. Поэтому нужно спуститься немного вниз, чтобы добыть ее.

Снова стало холоднее. И казалось невероятным, что совсем недавно мы изнемогали от жары. Миссис Вебер нацепила свою шляпу, а Фразер и Флетчер даже облачились в пальто. Но перед этим я мельком заметил в кармане жилета Флетчера небольшой револьвер. Позже, во время стоянки, когда мы остались одни, я рассказал об этом отцу.

— Молодец! — похвалил он меня. — Ты наблюдателен. Это очень важно.

— Он был у него с левой стороны, — продолжал я, — и дуло направлено влево.

— О! — воскликнул отец и немного помолчал. — Это интересно! Дуло направлено влево? Я этого не заметил.

Глава 9

В полночь мы добрались до Родников Индейцев. Отец вышел из фургона, ступил на землю: его покачивало.

— Мистер? — подскочил Келсо. — С вами все в порядке?

— Да, да, благодарю. Всего лишь легкое недомогание. Сколько мы здесь простоим?

— Мы только поменяем лошадей, наши уже выдохлись, и Фарлей для перехода через перевал хочет заменить их новой упряжкой.

Келсо вглядывался в темноту.

— Индейцы дали этим родникам собственное название. Возможно, Верн, вы знаете об этом. Чтобы достать воду, приходится спускаться вниз, но вода здесь хорошая и холодная.

— Я бы, наверное, сделал несколько глотков, да и мой сын тоже.

Наступила непродолжительная пауза, Келсо снял шляпу, вытер лоб.

— Легкие беспокоят? — вежливо осведомился он.

— Да, хотя я и стал меньше кашлять с тех пор, как мы спустились в пустыню.

— Почему бы вам не задержаться в Айджью Каленте на несколько дней? Говорят, горячий и сухой воздух очень полезен для легких.

— Я не располагаю таким временем и должен отвезти сына к его деду в Лос-Анджелес. — Келсо понимающе промолчал и, сделав несколько шагов от фургона, растворился в ночи. Отец положил руку мне на плечо. — Ханни, видишь ту большую пальму? Индейцы рассказывают, что это — один из их мудрецов: состарившись, тот превратил себя в пальму, чтобы продолжать служить людям.

— Как же это ему удалось?

— Пожелал — и все тут! Он встал однажды очень прямо, приказал себе превратиться в дерево, и началось это медленное преображение... Пока он окончательно не стал пальмой.

— Ты веришь этому, папа?

— Признаюсь, никогда не видел сам, как это происходит. Поэтому мой разум подсказывает, что такого быть не может, но ведь одному Богу подвластно судить о том, что человек знает, а я простой смертный, мне многое неизвестно.

Индейцы, я тебе не раз говорил, совсем не похожи на нас. У них другая вера и другие причины для веры. Никогда не следует спорить с тем, что говорят индейцы; надо лишь уметь слушать и запоминать, делая собственные выводы.

Отец посмотрел на небольшой домик, из окна и открытой двери которого струился свет.

— Оставайся в фургоне, Ханни. Через минуту я вернусь.

Из фургона никто еще не вышел. Все спали или только просыпались. Келсо и отец, наверное, позабыли про обещанную воду, а мне так хотелось пить.

Человек, который увел менять лошадей, еще не вернулся с новой упряжкой. Я соскочил на землю и, подойдя к тому месту, где начинались родники, посмотрел с откоса вниз: там, далеко, я увидел манящий блеск воды.

Осторожно сделал шаг, другой, спускаясь все ниже, и в конце концов оказался на клочке земли рядом с водой. Я посмотрел вверх: был виден только квадрат неба и две звездочки на нем. Оглянувшись, стараясь привыкнуть к темноте, я заметил невдалеке тыквенный бочонок, взял его и погрузил в воду.

Зачерпнув холодной воды, я пил ее и пил. Никогда еще она не казалась мне такой вкусной. Я еще раз погрузил бочонок и только потом почувствовал, что кто-то наблюдает за мной. И поднял глаза.

Это был старый-престарый индеец в широкой домотканой рубахе. Его жидкие седые волосы, спускавшиеся до плеч, были перевязаны ленточкой. На шейном шнурке висел треугольник из синего камня с какими-то знаками.

— О! Извините, сэр! Сразу и не заметил вас, — сказал я и, зачерпнув воды, протянул бочонок индейцу. Тот молча смотрел на меня. Услышав сверху голос отца, я заторопился, поставил бочонок на землю. — Прошу прощения, сэр, пожалуйста, извините меня, — бросил я через плечо уходя.

Отец стоял позади фургона и, заслышав мои шаги, оглянулся.

— Ты заставил меня поволноваться Ханни. Я боялся, что ты заблудишься.

— Я ходил пить.

Когда фургон уже тронулся, я сказал отцу:

— Знаешь, мне встретился индеец.

Флетчер так и подскочил от удивления:

— Не может быть! Мне говорили, что индейцы больше не ходят к роднику, тем более в темноте!

— Он был очень старый, на шее у него висел синий камень.

— Бирюза, — пояснил отец и, посмотрев на меня, добавил: — Бирюза — это такой камень. Индейцы ценят его больше, чем золото.

Финней правил новой упряжкой лошадей, которые бежали очень резво. Фарлей забрался в фургон и удобно устроился на свернутых в рулон одеялах.

— Следующая остановка на Айджыо Каленте. Вы, кажется, бывали там раньше, Верн? — Он поглядел на отца.

— Довелось несколько раз. Оттуда прямая дорога до Сан-Джакинто. Англичане называют это место Пальмовые Ключи. Там никто не живет, кроме двух-трех белых и нескольких индейцев кахьюллов. Предполагаю, что получу там кое-какие вести.

Увидев, что отец прислонился спиной к чемоданам и узлам, сложенным в углу фургона, я последовал его примеру: сказывалась усталость от неспокойного сна, постоянная тряска в дороге. И мне теперь хотелось одного: остановиться наконец где-нибудь и долго-долго оставаться на одном месте.

Лежа в темноте с открытыми глазами, я думал о затерявшемся в песках корабле, пойманном морем в ловушку. И конечно, что греха таить, я мечтал найти этот корабль и разыскать эти затонувшие сокровища... Или жемчуг. Или в крайнем случае бирюзу, которую носил на шее старый индеец.

Лошади бежали рысью. Скоро мы доедем до Айджью Каленте, а там и до Лос-Анджелеса уже недалеко. Сколько еще будет, интересно, остановок? Пять, шесть или дюжина? Этого я не знал. Фургон продолжал катиться в ночи, отец, едва задремав, приподнялся вдруг, достал револьвер и пододвинул к себе, подложив под руку. Потом принес ружье и тоже положил рядом.

Нас ожидают неприятности, екнуло у меня в груди.

Прошло немало времени, прежде чем фургон наконец остановился. Как все последнее время, сон мой был зыбким, некрепким: я просыпался, и снова засыпал, и снова просыпался. Посмотрев вперед, увидел неподалеку от дороги домик с освещенным окном и открытой дверью, из которой вышел человек, заспешив к фургону.

Отец уже спустился на землю, когда подошел незнакомец.

— Верн? Ты ли это? Вот так встреча! — воскликнул подошедший.

— Привет, Питер! Давненько мы не виделись с тобой!

— Давай-ка пойдем ко мне и выпьем кофе, — пригласил мужчина. Ростом примерно с отца, он, в отличие от него, носил усы и бороду. — Это твой сын? — посмотрев на меня, спросил он.

— Иоханнес, познакомься, это Питер Буркин, мой старый друг.

— Нам надо поговорить, Зак. Серьезно поговорить! Пойдем-ка в дом или, если нет времени, отойдем в сторонку.

— Да, у нас мало времени, Питер. Мы только что останавливались, чтобы поменять лошадей. Фарлей хочет поскорее добраться до Лос-Анджелеса, — объяснил отец.

— Нет, Зак, — решительно запротестовал Буркин. — Поверь своему старому другу: ты не можешь ехать дальше. Как только появишься в Лос-Анджелесе, он убьет и тебя, и твоего сына.

— Да что ты такое говоришь, Питер?!

— Они уже поджидают тебя, Зак. Это точно!

Глава 10

И все же отец заглянул в дом Питера. Я последовал за мужчинами. Дом оказался небольшой придорожной лавкой с баром и тремя стульями с одной стороны стола. На противоположной лавке громоздились жестяные бидоны, коробки с провиантом и еще какие-то тюки. Позади стойки бара сверкали яркими этикетками несколько бутылок.

Отец тут же, едва войдя, опустился на стул. Ужаснее, чем выглядел он сейчас, мне никогда не приходилось видеть его: лицо стало серым, глаза провалились, под ними черные полукружья.

— Питер, я должен поговорить с ними, все им объяснить. У моего сына, кроме деда, нет никаких родственников, и мальчику нужен дом.

— Ты не понимаешь, что ли, Зак? Они убеждены, что твой брак с Консуэло стал бесчестьем рода, а твой сын — свидетельством этого позора. Поэтому они и хотят с тобой разделаться.

— Я не боюсь смерти и приму ее. Если они покончат со мной, что ж, Питер, это только положит конец моим мучениям. Но Иоханнесу нужен дом...

Буркин отошел и тотчас вернулся с чашками и полным кофейником. Я сидел на скамье около стены, сбоку от отца, и он мне был виден в профиль: даже за последний час он разительно изменился к худшему.

Его вид просто пугал меня. Отец выглядел таким несчастным, измученным и поникшим, что сердце мое не могло не обливаться кровью. Когда же он повернулся ко мне, я был поражен, с каким отчаянием смотрели его потухшие глаза.

— Боже мой! Питер, что же делать? У малыша нет дома. И я проделал весь этот путь с безумной надеждой, что они возьмут мальчика к себе. Я слышал, калифорнийцы очень любят своих детей, и надеялся... Питер, нам некуда идти! Совсем некуда! Когда я последний раз был у врача, он дал мне сроку не более четырех — пяти месяцев, а было это три месяца назад.

— Зак, позволь мне взять твои вещи из фургона. Там, в Лос-Анджелесе, уже знают, что ты должен приехать, и ждут. Знаю, в «Белла Юнион» тебя будут встречать не менее пяти человек и по стольку же на каждом следующем постоялом дворе. Они расставили своих людей по всем дорогам, ведущим к городу. Ты всегда был хорошим стрелком, но и в свои лучшие дни не смог бы справиться с такой оравой врагов. Да и никто бы не смог, поверь, будь он на твоем месте. — Питер поднялся. — Оставайся с мальчиком здесь, Зак. Я пойду за твоим багажом.

И, поскольку отец в растерянности молчал, его друг уже в дверях привел последний довод.

— Слушай, Зак, — он оперся на стол своими большими крепкими руками, — я обнаружил здесь, совсем неподалеку, одно хорошенькое местечко. Уверен, здешний воздух будет полезен для твоих легких. Побудь там хотя бы несколько дней, отдохни, соберись с мыслями, и мы все спокойно обсудим, а может быть, и найдем какой-нибудь выход. Если тебя не станет, честное слово, этим ты мальчику не поможешь. Не следует так рисковать!

Он вышел, обернулся.

— Ты же любишь пустыню, Зак. Воспользуйся этим шансом.

Когда Питер ушел, отец долго смотрел на свой кофе, потом отпил немножко. Казалось, он совсем забыл о моем присутствии.

Окно позади нас было открыто, и я слышал голоса, доносившиеся из кораля. Отец же весь ушел в свои горестные мысли.

— Заберу его вещи, — донесся до меня голос Буркина. — Да, они поджидают его. Вы убедитесь в этом сами, когда спуститесь к «Белла Юнион». Будьте с ними как можно любезнее, но ничего не говорите.

Фарлей что-то ответил, я не расслышал что, и Питер спросил:

— Как он чувствовал себя во время поездки?

— Плохо, очень плохо, — сокрушенно покачал головой Дуг Фарлей. — Конечно, он держался молодцом и делал все, что мог. Такой уж он человек, но кашель его изводил всю дорогу. Правда, я бы сказал, что, с тех пор как мы пересекли Колорадо, приступы мучили реже.

— Пойду возьму его багаж, Фарлей.

— Послушай, Буркин! Что стоит за всем этим? Тебе-то хоть ясно? Я наслышан про гордыню испанцев, и, конечно, Верн не католик, а простой моряк...

— Он замечательный моряк! — с жаром подхватил Питер.

— Так что же кроется за всем этим?

— Убей меня, не знаю! Старик просто исходит ненавистью! Да... Есть тут еще один человек, которому будто бы прочили в жены его дочь. Кажется, у него с Верном возникли какие-то проблемы, поэтому, когда Консуэло убежала с Заком, человек этот поклялся отомстить. — Буркин вытащил багаж. — Не говори никому ничего про него, Дуг, хорошо?

— Можешь рассчитывать на меня. Но не поручусь за остальных, Питер. Они не связаны ни с кем никакими обещаниями.

Отец между тем допил кофе и вышел из лавки. Я поплелся за ним. На крыльце нас уже поджидал Буркин с вещами.

— Как я тебе уже сказал, Зак, у меня для тебя припасено одно местечко. Старая глинобитная хижина, неизвестно когда и кем построенная. Если ты можешь забраться в седло, будем там в считанные минуты.

Мы сели на лошадей, Питер показал рукой в направлении черных загадочных гор.

— Предание гласит, малыш, что там живет Тэквайз. Он крал индейских девушек и поедал их. Несколько молодых индейцев как-то разгневались на него и пошли следом за Тэквайзом в горы. Обнаружили пещеру, в которой он обитал, и завалили ее вход огромными камнями, замуровав в ней чудовище. Твой-то отец знает эту историю.

— Он рассказывал мне. Вы тоже верите в это?

— Поживешь с мое один в этих горах или в каком-нибудь из каньонов, малыш, всему начнешь верить. Говорят, — продолжал Питер, — в горах живут и знахари, которые могут вызывать бурю, а некоторые предсказывают будущее и обладают способностью видеть, что происходит далеко отсюда. Да что я тебе все это рассказываю... Твой отец осведомлен об этом не хуже меня. Немало слышал я у костров на стоянках разговоров и обо всяких духах да привидениях, которые, как говорят шотландцы, грохочут по ночам.

В ночи горы выглядели темной неприступной стеной, над которой ярко светили звезды. Я думал о Тэквайзе и заранее дрожал от страха. Вдруг он сейчас там и рыщет по каньонам? Или все же замурован в своей пещере?

Глава 11

Совсем скоро Питер Буркин привел нас, преодолев невысокие дюны, к небольшой хижине, окруженной живой изгородью из высоких кактусов.

— Окотилло, — объяснил Питер. — Великолепное ограждение!

Он говорил через плечо, я скакал рядом с ним, а отец — чуть поотстал, и Питер воспользовался этим.

— Мальчик, — тихо сказал он, по-прежнему не глядя на меня. — Мы должны уговорить твоего отца пожить здесь. Ты знаешь, он очень болен, и ничто не поможет ему лучше, чем здешний климат. Скажи ему, что тебе здесь нравится, попроси остаться. Только ты сможешь сделать это, малыш.

Буркин заехал во двор и соскочил на землю, помог вылезти из седла мне, хотя я прекрасно делал это сам и не любил, когда со мной обращались, как с беспомощным младенцем. И тем не менее горное чудовище-людоед не выходило у меня из головы.

— Вы знаете тех, кто бы мог подтвердить, что эти истории о Тэквайзе — правда? — так же тихо, не глядя на Питера, решился спросить я.

Он в раздумье покрутил ус.

— Ну, не могу сказать очень точно, однако индейцы живут здесь дольше нас, им известно многое, о чем мы вообще никогда не узнаем. Знания не являются постоянными, за исключением тех, которые записаны на бумаге, папирусе или камне. Люди умирают, и знания умирают вместе с ними. Целые расы, народы, жившие здесь раньше, ныне вымерли, и мы даже не имеем приблизительного представления об их знаниях.