— Разглядываю птицу, — объяснил я.

— Мне показалось, ты с кем-то разговаривал.

— Это приходил Франческо. Он индеец и... мой друг... Я думаю...

Отец вышел из спальни и прикрыл входную дверь. Будто не слыша сказанного мною, он недовольно произнес:

— После восхода солнца дверь лучше держать закрытой, тогда внутри будет прохладнее.

Как всегда, он положил руку мне на плечо.

— Я рад, что у тебя появился друг.

Его взгляд упал на пол, и я увидел: отец был поражен не менее моего.

— Вот это да, будь я проклят! — сорвалось с его губ.

Встав на колени, он, как и я, рассматривал необычное покрытие пола.

— Прекрасно. — Отец не скрывал восхищения. — Просто удивительно!

— Это сделал Тэквайз, — спокойно пояснил я. Мне было приятно, что отец чего-то еще не знал. — Это его дом.

Отец в изумлении уставился на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Франческо сказал мне, что никто не может жить здесь, потому что это дом Тэквайза. Он выстроил его, но когда сюда вернулись индейцы, Тэквайз ушел и больше не появлялся.

— Тэквайз? На кого он похож, этот Тэквайз? Тебе твой друг ничего не говорил по этому поводу?

— Они никогда не видели его. Он выходил только по ночам.

Отец задумчиво продолжал изучать пол, будто надеясь обнаружить в загадочных рисунках лицо мастера, сделавшего его. Потом переключил свое внимание на узор, окаймляющий комнату по периметру.

— Камень с фиолетовым оттенком. Это, сынок, яшма. Она встречается нескольких цветов. А это халцедон. Оба камня можно найти в каньонах вблизи пустыни. Очень хорошая работа! Этот Тэквайз, или кто бы там ни был, — талантливый человек. Мне бы хотелось познакомиться с ним.

— Ты не веришь, папа, что это делал Тэквайз?

Отец промолчал.

— Такую великолепную работу мог выполнить только человек, который очень любит свое дело. Мне бы хотелось увидеть его, — повторил он.

Медленно потекли дни, складываясь в недели. Иногда я играл во дворике, подружившись с несколькими голубыми ящерицами, или бродил по песчаным дюнам. Отец грелся под лучами утреннего солнца, перебираясь в дом после полудня, читал книги, которые привез ему Буркин. Порой после захода мы вместе ходили гулять. Встречавшиеся нам индейцы разговаривали с отцом с неизменным почтением, но к дому не приближались.

Отец никогда не выходил за ограду из кактусов без пистолета, предупреждал и меня.

— Если увидишь каких-нибудь незнакомцев... — Отец вдруг замолчал, встал, разбросал щипцами угли: что-то привлекло его внимание. Под углями оказалась железная коробка. — Никому не говори об этом, ни моим друзьям, ни своему новому знакомцу. В этой коробке деньги. Я начал копить их, когда родился ты. Если мне суждено умереть или быть убитым, приди сюда, возьми эту коробку, перепрячь в другое место и заровняй золу, будто тут ничего не было... Деньги тебе еще пригодятся.

Позже, в тот же вечер, когда отец читал мне «Квентина Дорварда» Вальтера Скотта, я плохо слушал его, потому что сказанное отцом не давало покоя. И я спросил, не отправиться ли нам немедленно, сейчас же, в Лос-Анджелес.

— Нет, не теперь, Ханни. Позднее, может быть. Питер прав. Здешний воздух и солнце помогают мне. Я чувствую себя гораздо лучше и стал меньше кашлять.

— Они будут искать нас?

— Да, Ханни, непременно будут. Никогда не забывай об этом. Старый дьявол обязательно появится. Но теперь он напоминает притаившуюся кошку, караулящую мышь, и очень хочет, чтобы мы забыли об осторожности, поверив, будто они никогда не придут. Вот тут-то они и нагрянут!.. — Отец опять посмотрел на птицу в середине рисунка. — Это ворон. Очень любопытная работа... Знаешь, Ханни, далеко на юге, в стороне от тропы юмов, по которой мы ехали, есть в горах место, которое называется Воронов Дом. Только индейцы знают о нем, но теперешние индейцы посещают его очень редко.

— Что там, в этом Вороновом Доме?

— Погоди, не торопись, сын. Когда я почувствую себя лучше, мы побываем там. Но туда лучше не ходить, пока ты хорошенько не подружишься с индейцами.

Больше он ничего не сказал, а я не стал расспрашивать. Зная своего отца, понимал, что задавать вопросы бесполезно, раз он теперь решил не объяснять мне причины.

— В свое время ты все узнаешь, — обычно говорил он. Так и вышло.

Позже, когда мы, пригревшись на закатном солнышке, сидели около дома, отец сказал:

— Это очень древняя земля. Гораздо более древняя, чем считают ученые, утверждающие, что первыми здесь появились индейцы, а до них никого не было.

Миллион лет назад и более жили здесь люди. Еще до ледникового периода и после него...

Что делают наши археологи? Разве они проводят раскопки на большой глубине? Разве они тщательно исследуют все части континента? Нет, они лишь царапают поверхность и успокаиваются, едва найдя какую-нибудь безделицу. А другим вполне хватает садов Эдема, они считают, что все люди появились оттуда.

Отец несильно закашлялся, однако продолжал говорить.

— Повсюду на этой земле встречаются камни с письменами. Одни оставлены современными индейцами или их прямыми предками. Другие пришли к нам из незапамятных времен... Как мы учимся у индейцев, так и индейцы учились у тех, кто ранее торил эти дороги. Среди них встречались путешественники. Сюда приходили корабли из Европы и Азии. Даже уже в мое время к нашим берегам приплывали китайские джонки...

Отец поглядел в окно на горы.

— Если уж они приплывают теперь, почему бы им не доходить до наших берегов и раньше? И они были здесь, Ханни, определенно были! Ты должен научиться читать по-испански. Твоя мама учила тебя, ты хорошо говоришь по-испански, но эти живые летописи на камнях надо уметь прочитать самому.

Отец Салмерон рассказывал об испанских солдатах, столкнувшихся как-то с какими-то азиатами, торговавшими с индейцами у берегов Калифорнии, как выяснилось — испокон веков. Еще он рассказывал о китайских кораблях, приближавшихся к побережью Калифорнии.

Отец замолчал, продолжая что-то говорить, но очень тихо, вроде бы про себя. Вдруг он резко вскочил.

— К черту все это, сынок! Главное — получить образование. Одно время ты ходил в школу, но здесь ее нет. В Лос-Анджелесе же...

Надо выбросить все это из головы, все это не важно! Будешь читать. Здесь много книг, сначала одолеешь их, потом найдем другие. Многие люди обладают обширными знаниями, не получив вообще никакого образования, даже не умея читать. Вот, например, твой друг Франческо. Он индеец, но, я уверен, скоро он будет знать больше тебя...

Снова текли неторопливые дни, и однажды...

Однажды, месяц спустя после того, как мы поселились здесь, вдруг чуть свет прискакал Питер Буркин. Он говорил быстро, все время оглядываясь назад, будто кто-то преследовал его. Я увидел Буркина задолго до того, как он въехал во двор.

— Будь наготове! — только и успел крикнуть он отцу, не слезая с седла. — Они идут сюда!

Глава 13

— Спасибо тебе, Питер. Проходи, присаживайся. Надеюсь, ты не откажешься от чашечки кофе? — будто не слыша тревожного предупреждения, пригласил отец спокойно.

— До кофе ли тут, Зак! Они отстали от меня всего на какую-нибудь одну или две мили!

— Время еще есть. Отведи лошадь в загон и заходи в дом. — Отец поднес к губам чашку с кофе, рука его не дрогнула. — Сколько их там?

— Как минимум пятеро. Может быть, и больше. Они расставили своих людей на всех дорогах и рыщут в округе.

Питер стремительно выбежал из дома, отвел лошадь в загон и вернулся с ружьем в руках. Когда входил в дверь, я заметил, что он весь мокрый от пота, хотя стояло еще раннее утро и вроде бы жарко еще не было.

— Во дворе дома есть источник воды и достаточно провизии, Питер, — успокаивал отец. — Этот дом наподобие укрепленного форта. Лучше дожидаться их здесь, чем встретиться в дюнах. Поэтому присаживайся.

Питер сел, с тревогой поглядывая на дорогу.

— Я знаю, Зак, и про воду и про припасы. Но ты не представляешь себе, что этот старый черт может выкинуть на этот раз.

— Не думаю, чтобы он сам появился здесь.

— Почему ты так уверен? Побоится индейцев?

Отец пожал плечами.

— Может быть, побоится, что его узнают.

Питер помолчал, потом вдруг спросил:

— А ты веришь, Зак, в существование Тэквайза?

— Нет, не верю! Что такое Тэквайз? По-моему, это устрашающий символ, родившийся из суеверий.

Отец повернулся ко мне.

— Ханни, я бы хотел, чтобы ты сейчас же пошел в самый дальний угол спальни и сел бы на пол, позади кровати.

— Но я хочу быть с тобой, отец!

— Спасибо, Ханни, но ты сделаешь то, что я тебе сказал.

— Я помогу заряжать вам ружья, папа...

— Может быть. Только попозже.

Питер, улыбаясь, смотрел на меня.

— Твой малыш ничего не боится, Зак.

— Это же мой сын! — сказал отец, и я ощутил в себе чувство гордости, хотя, признаться, и трусил... немного трусил.

Внезапно мы услышали топот лошадиных копыт, звонко отдающихся на затвердевшем, утоптанном песке двора. Я надеялся, что мои любимые ящерицы успели спрятаться — да, да, в такую минуту я почему-то подумал о них.

— Привет! Есть кто в доме? — неожиданно раздался голос.

Отец пошел к двери и по пути глянул в окно.

— Уверен, они не знают меня в лицо, — сказал он Питеру. — Не будем пока рассеивать их сомнения.

Отец открыл дверь, но не вышел во двор: просто встал в дверном проеме.

— Эй, ты! — бросил грузный англичанин в полосатой рубашке. — Мы разыскиваем Зачари Верна. Случайно, не встречал его?

— Не могу утверждать, что видел его, — спокойно ответил отец. — По крайней мере, с того момента, как открыл сегодня утром глаза.

— Он здесь? Он был здесь? — заметно разволновался англичанин.

— Ну да, здесь, — улыбнулся отец. — Но, по-моему, он собирался на несколько недель уехать отсюда.

Обернувшись, отец едва слышно сказал Питеру:

— Если сможешь, следи за углом дома!

— Ты сказал, что видел его? Когда это было? — все настойчивее, громко расспрашивал англичанин.

— Сегодня утром, когда смотрелся в зеркало... Я брился...

Они осмысливали слова отца ровно одну минуту. Потом один из мексиканцев, гарцевавших позади, догадался:

— Так это же он и есть, Зачари Верн!

— Ты? Ты — Зачари Верн? — не поверил своим глазам англичанин.

Отец стоял и улыбался.

— Ну? Что вам угодно, господа?

— Я пришел убить тебя! — заявил тот, что был в полосатой рубашке.

Даже я, шестилетний ребенок, видел, что этот человек чересчур медлительный. Пока он осматривался, поднимал свое ружье, лежавшее перед ним на седле, отец выстрелил, потом, совершенно не торопясь, уложил еще двоих. А последний, тот, который узнал отца, бросился сломя голову за дом.

Питер выстрелил в него и начал перезаряжать свое ружье. Я протянул ему винтовку, взял ту, из которой он только что стрелял.

Осторожно, без спешки, как учил Верн, я перезарядил и ружье отца, потом пересек комнату и встал позади него. Нападавших словно не бывало, исчез и последний. Во дворе неподвижно лежал англичанин — на том самом месте, где я совсем недавно рисовал рожицу Франческо. Возле двух других растекались пятна крови. Три лошади без всадников застыли около дома.

Внезапно тот, которого не успела настигнуть пуля отца, выскочил из-за дома и в безумной скачке помчался по тропинке прочь от нас. Отец хладнокровно наблюдал, держа его под прицелом.

— Нет необходимости стрелять! — решил он вслух. — Удирает, как заяц. И, думаю, уже не вернется.

— Потерял несколько пальцев на руке, — констатировал Питер. — Он как раз стоял позади лошади, я видел, и держался за седло, когда выстрелом в луку ее разнесло вместе с пальцами.

— Спасибо, Питер! — Отец повернулся ко мне. — И тебе спасибо, Ханни. Ты был очень хладнокровен. Мне нравится, когда мужчина в сложных ситуациях не теряет присутствия духа и головы.

Неожиданно отец опустился на стул, словно обессилев в одно мгновение. Он посмотрел на друга, обхватив свою голову руками.