Город

– Почти пришли, – сказала она радостно, просияв так, словно это его следовало лично благодарить за близость их цели.

Вскоре Бартелл почувствовал, что дышать стало легче: тоннель заметно расширился, потолок пропал в вышине. Факельный свет рассеивался, не в силах озарить обширное помещение. Они стояли на краю большого бассейна. Посредине мчался поток, по обе стороны слоями и волнами лежала тина и слизь. Старый воин посмотрел вверх… и ощутил прилив ужаса при мысли о чудовищном весе великого Города, навалившегося сверху на скорлупки сточных тоннелей.

Потом он услышал тонкий визгливый писк: стая здоровенных крыс мчалась вдоль берега, удирая от непривычного света. Вообще-то, крыс он видел каждый день, потому что в Чертогах они постоянно соседствовали с людьми. Но такие громадные, да еще в подобном количестве, ему прежде не попадались.

«Они почти слепые, – рассказывали старожилы. – Только свет и тьму различают. И всегда убегают от света…»

Некоторым образом слепые крысы казались еще страшней обыкновенных.

Он прислушался к тому, что говорил Малвенни.

– Зажгите факелы и шевелитесь попроворнее. Времени у нас маловато. – И вожак со значением посмотрел на Бартелла. – Ты, новичок, держись за Энни-Мэй. Она подскажет, куда лучше не соваться. И не приближайтесь к плоским аркам.

С этими словами он махнул рукой в сторону самого темного угла и отвернулся.

– Плоские арки? – Бартелл вопросительно обернулся к женщине, которая уже всматривалась в грязь под ногами.

– Они вон там. – Она указала пальцем. – Внизу склепы, и эти арки крошатся, словно печенье. Охнуть не успеешь – провалишься! – И снова широко улыбнулась.

– Но как же дети… – Он посмотрел в ту сторону, куда она указывала.

Брат и сестра уже вовсю носились по завалам грязи в поисках поживы. Память тотчас подсунула Бартеллу картинку из иного мира. Он увидел совсем других ребятишек, золотоволосых, на рассвете на морском берегу. Они ловили креветок и крабов в лужах, оставленных на скалах отступившей водой…

– Лайджа знает, что делает, – сказала маленькая женщина. – Они весят меньше, поэтому им ничего не грозит. Другие боятся лазить туда – все больше находок… – От ее зорких черных глаз не укрылась боль, отразившаяся на его лице, только она неправильно поняла причину боли и поспешила заверить Бартелла: – Малыш Лайджа точно знает, что делает!

Делать Бартеллу, собственно, было особо нечего. Он держал факел, направляя свет туда, куда указывала Энни-Мэй, она же орудовала грабельками, прочесывая густую жижу, что тянулась вдоль берега плавно изгибающимися складками и волнами. Потом Энни-Мэй отстегнула плоское сито, подвешенное среди множества предметов к поясу, и стала процеживать грязь, проворно подхватывая всякую попадавшуюся мелочь.

Вот она показала Бартеллу найденную монетку. Он посветил факелом, но так и не разобрал рисунка. Женщина погладила вытертую поверхность многоопытными пальцами.

– Третья империя! – с торжеством возвестила она, передавая ему денежку. – Золото! – И вновь согнулась в три погибели, возвращаясь к работе, а он убрал монету в кошель.

Оставалось только гадать, как эти люди намеревались делить добычу.

Энни-Мэй быстро двигалась с места на место, временами останавливаясь, чтобы ткнуть рукояткой грабелек в грязь перед собой, – так она проверяла глубину слоя и прочность того, что было внизу. И проворно, с видимым удовольствием, подхватывала маленькие предметы, которых Бартелл ни за что не заметил бы. Таким образом она подобрала еще несколько монеток (золотые, впрочем, больше не попадались), половинку дверной петли, которую ему было велено тоже убрать в сумку, и рукоятку ножа. Металлическую коробочку, оказавшуюся пустой, она выбросила, а вот кожаную обложку от книги вручила Бартеллу. Наверное, посчитала его за грамотного.

Попадались дохлые крысы, мертвые кошки и полуобглоданные трупы собак. Человеческих тел, однако, в грязевых наносах больше замечено не было. Бартелл про себя решил, что череда решеток на пути сточных вод просто не допускала сюда более крупных останков. Он опять задумался о том мертвеце и его татуировках. Из глубин памяти снова начало что-то всплывать… И опять он не смог это ухватить, и нечеткое воспоминание растворилось.

Его мысли еще оставались поглощены праздным созерцанием прошлого, когда он вдруг обратил внимание: все жители к чему-то прислушиваются. Сам он сперва ничего особенного не услышал, только шум бегущей воды. Однако потом и его слух различил далекое громыхание. Где-то вдали словно колотили в сотни сковородок, и те гудели, как гонги.

– Дождь! – закричал Малвенни.

Жители тотчас подхватились и заторопились обратно туда, откуда пришли. В спешке они бросали драгоценные сита, грабельки и лопатки, подхватывая только факелы, – скорей, скорей уносить ноги!

Энни-Мэй вцепилась в руку Бартелла, на лице женщины была тревога.

– Тут сейчас все затопит! Бежим!

Торопясь по осыпающейся дорожке, Бартелл снова увидел перед собой двоих детей. Они со всей возможной быстротой улепетывали из зала.

– Что это был за шум? – спросил он, обращаясь к спине Энни-Мэй.

– Это жители там, высоко наверху, – внимательно глядя под ноги и как можно быстрей переставляя крохотные ступни, ответила женщина. – Когда идет дождь, они колотят в крышки слива. Предупреждают всех нас…

Бартелл и сам заметил, что поток, вдоль которого пролегал их путь, вздувался прямо на глазах. Когда они шли здесь в ту сторону, вода бежала далеко внизу. Теперь она подобралась к самому краю дорожки. Поверхность так и бурлила, ее клочьями покрывала серая пена, возникали и медленно лопались липкие пузыри…

Тут до Бартелла дошло, что отряд двигался по-прежнему вниз.

– Мы же вниз идем! – вырвалось у него.

Энни-Мэй не ответила. Она была слишком занята тем, что пыталась идти как можно скорее и при этом не оступиться.

Двое детей никак не могли угнаться за основной частью отряда; факелы взрослых мерцали уже далеко впереди. Маленькая девочка неожиданно поскользнулась на обросших слизью камнях – ее ноги так и рвануло вперед. Она упала и поехала прямо к краю потока. Элайджа попытался схватить сестру, но факел в руке помешал ему. Мальчик промахнулся и тоже упал.

В самый последний момент, когда девчушка уже беспомощно соскальзывала за край, Бартелл успел сцапать тоненькую ручонку, вздернуть девочку в воздух и подхватить на руки. Она была совсем легонькая. Весила уж точно не больше хорошего меча. Бартелл посмотрел в побелевшее от ужаса личико. Она таращила глаза, незрячие от изнеможения и страха.

Мальчишка тем временем поднялся и встал перед ним, так что Бартелл был вынужден остановиться. Энни-Мэй шмыгнула мимо, догоняя остальных, к тому времени уже пропавших из виду. Элайджа зло смотрел снизу вверх на Бартелла.

– Я ее понесу. – Бывалый воин ответил ему спокойным взглядом. – Позволь помочь тебе.

Элайджа не двинулся с места, он стоял, сжав зубы.

– Парень, шевелись! – проворчал Бартелл, мотнув головой в ту сторону, куда они направлялись.

Элайджа повернулся и припустил вперед, да так быстро, что Бартелл не без труда угнался за ним. Мальчишка по-прежнему нес факел.

Когда они догнали отряд, у Бартелла сердце выскакивало из груди. В этом месте как раз пересекались два обширных тоннеля. Свежая дождевая вода (Бартелл определил это по запаху) с грохотом вырывалась из слива. Мощный поток швырял ветки и мусор, сталкивался с разливом вздувшейся грязи и бушевал, вздымая мутные волны.

Прямо над водоворотом висел ненадежный с виду мостик из досочек и веревок. В скудном факельном свете Бартелл рассмотрел, что вода уже добралась до моста и захлестывала его провисшую середину. Тем не менее кто-то уже перебирался на ту сторону. Смельчак изо всех сил цеплялся за боковые канаты и буквально подтягивался на руках, пытаясь не захлебнуться. Остальные были готовы последовать за ним.

Когда подбежал Элайджа, Малвенни без промедления схватил его и толкнул на мост, отобрав факел.

– Давай, парень! – заорал вожак.

Элайджа помедлил, оглядываясь на сестренку. Кто-то из мужчин тут же бросился мимо него, отшвырнув факел. Энни-Мэй силой пихнула мальчика на мост и сама отправилась следом, подталкивая его в спину. Элайджа еще раз нашел взглядом сестру, потом вцепился в провисшие под воду веревки и начал перебираться.

Малвенни держал последний факел.

– Мост в любой момент унесет! – заорал он в ухо Бартеллу. – Когда оборвется, хватайся за доски или за тросы, но ни под каким видом не отпускай!

Бартелл ступил на мост. Тот брыкался и вставал на дыбы, точно спятивший боевой конь. Девчушка что есть силы обхватила мужчину за шею, он обеими руками взялся за канаты – и оказался во власти пенящейся воды. Понять, где верх, где низ, сделалось невозможно. Бартелл едва мог дышать, он больше не чувствовал ни опоры под ногами, ни детского тельца на груди. Не осознавал ничего, кроме грубых веревок, впивавшихся в ладони.

А потом мост разорвало. Бартелла, как крохотную былинку, подхваченную бешеным течением, швырнуло в темноту. Судорожно вцепившись в остатки моста, он зажмурился и начал молиться, чтобы хоть девочка уцелела…

* * *

Ему часто снилось, будто он попал в долину, заросшую пышной зеленью. У далекого горизонта виднелись серые горы, увенчанные сверкающими снегами. Он стоял на коленях в густой влажной траве – каждый стебелек был унизан капельками росы – и с наслаждением принимал в ладони ее чистоту и прохладу. Потом подносил ладони к лицу, чтобы смыть пот, кровь и боль. И наконец поднимался, оглядываясь.

Нигде никого. Ни птиц, ни зверей. Только воздух, напоенный какой-то первозданной свежестью и чистотой. Может, его занесло в рассветные времена, во дни юности мира?

Однажды он спросил гадателя, не было ли в этом сновидении скрытого смысла. Гадатель был сморщенным старикашкой ростом с ребенка. Он поставил свою палатку в тылах войска, готовившегося к бою. Что это было за войско и с кем собиралось сражаться, Бартелл не помнил, хоть убей. Напуганные солдаты жаждали утешения перед лицом неведомого завтра, так что дела у старика шли весьма бойко.

– Долина – это место, где ты родился, полководец. – Гадатель улыбнулся, показывая сгнившие зубы. – Значение сна вполне ясно. Зелень говорит о плодородии, долина же олицетворяет женщину. Боги благословили твое рождение. Ты проживешь долгую жизнь, родишь много сыновей и перед смертью вернешься в ту долину.

Говоря так, он уже смотрел Бартеллу за плечо. Там ждал очередной посетитель, готовый заплатить свой медяк.

Однако полководец остался сидеть, только нахмурился:

– Темны твои слова, старец. Долина обозначает мою мать? Или место, где я родился?

– И то и другое, – не моргнув глазом ответил старик. – Зеленая ложбина…

– Поскольку, – перебил Бартелл, – я увидел свет на пустынной равнине Гаран-Це, посреди Третьей битвы Вораго. Крику моей матери отзывались вопли умирающих, а кругом на многие лиги была лишь кровавая грязь…

Старик с некоторым раздражением улыбнулся ему.

– Это, – пояснил он, – некий умозрительный образ долины. Все рождаются в страданиях и крови, но рождение есть не что иное, как деяние плодородия. У тебя ведь есть сыновья?

Бартелл кивнул.

– И ты не беден?

Бартелл снова кивнул, и гадатель передернул плечами:

– Значит, удачливый ты человек.

– Многие так говорят, – проворчал Бартелл.

– А еще ты военачальник, – мягко напомнил гадатель. – И вообще ты на свете живешь. Неудачливым тебя уж точно весьма немногие назовут!

* * *

Несчетное множество сливов вбирали в себя дождь, направляя влагу по древней системе водоводов и труб, дренажных штолен и канав – вниз, вниз, в недра подземелий Города. Бо́льшая часть воды сквозь широкие выпускные отверстия сбрасывалась в великую реку Менандр, мчавшуюся сквозь чрево Города. Совокупность дождевых капель сочилась через напластования истории Города, достигая самого низа, где древнейшие тоннели были давным-давно раздавлены словно бы под гнетом самого времени. Сквозь тысячи ответвлений вливалась она в сточные штольни, омывая загаженные стены, унося многолетние напластования отходов и грязи. Последующие несколько дней Чертоги будут пребывать в относительной чистоте и пахнуть не разложением, а травой и доброй землей.

Гулон, сидевший на верхотуре Дробилки, расправил лапы и растянулся худым телом на куске бревна. В зрачках полузакрытых глаз отражались многие десятки жителей: смытых людей затягивало под вертящиеся бочки и перемалывало в жижу. Потом гулон совсем опустил веки и задремал.

Когда мост разорвало стремительным половодьем, мальчик Элайджа как раз пересекал его – шажок за шажком. Он, конечно, боялся, но не за себя, а лишь за сестру. «Если я погибну, – твердил он себе, – я не смогу ее выручить». И, в отчаянии вцепившись изо всех сил в какую-то доску, он постарался уцелеть. Вода непередаваемо долго била и швыряла его, но потом беспорядочное движение прекратилось, и Элайджа обнаружил, что способен дышать. Он благодарно втянул порцию воздуха пополам с болью. Все ребра в тощей груди мучительно ныли. Он открыл глаза, но вокруг царила кромешная тьма. Он висел вверх тормашками, запутавшись в каких-то веревках. Наверное, это были остатки моста. Мальчик осторожно попробовал пошевелить руками и ногами. Все болело, но, кажется, кости уцелели. Он мог двигаться. Но вот высвободиться… «Даже если я выпутаюсь из этих веревок, – спросил он себя, – куда идти в этаком мраке?»

Маленький мальчик висел на стене сточного тоннеля, спутанный, точно козленок на заклание, в глубокой тьме городских недр.

Через какое-то время он заплакал…

* * *

Когда к Бартеллу худо-бедно вернулось сознание, первое, что он ощутил, – воздух изменился. Исчез одуряющий смрад, неведомо сколько дней насиловавший его чувства. Воздух сделался ощутимо легче. Пахло мокрым сеном, перезрелыми фруктами, дымом и даже, едва уловимо, цветами.

Он лежал на спине, и его тело было дряхлым деревянным плотом, плавающим в сплошном океане боли. На груди лежала какая-то тяжесть. Бартелл приоткрыл глаза, напряг шею и увидел, что это маленькая девочка. Сперва она показалась ему совершенно безжизненной. Но когда он попытался сесть, его задавленный стон привел ее в чувство, и она поспешно отползла прочь. Худенькое белое личико, вытаращенные от страха глаза…

Потом девочка стала озираться, и только тут Бартелл осознал, что может видеть. Их, оказывается, занесло в круглое помещение. По стенам торчали в скобах факелы, озарявшие неверным светом каменные стены, по которым сбегала вода. На стенах были различимы черные и белые пятна: они складывались в узор из взлетающих птиц и завитков перьев. Бартелл и девочка лежали на крепком карнизе высоко над водой, а поток бежал через помещение по глубокому руслу. Бартелл опустил голову обратно на камень и некоторое время просто отдыхал, разглядывая нарисованных птиц. В мечущемся свете они представлялись почти живыми. Больше он был просто ни на что не способен.

Потом его слуха достиг негромкий шелестящий звук, и он снова приподнял голову. Сперва он решил, что увидел мираж вроде тех, что рождают пески южных пустынь: в желтом трепещущем свете к ним плавно скользила фигура в длинном плаще с капюшоном. Воинские рефлексы Бартелла отказались срабатывать. Он так и лежал, совершенно беззащитный, и лишь смотрел, как приближается незнакомец. Тот подошел и остановился над ними. Из-под края плаща выглядывал кончик меча. Бартелл вяло подумал: «Надо бы двигаться, оборонять себя и девчушку…» Увы, сейчас он ровным счетом ничего не мог.

– Ты не умер, – произнес бесстрастный женский голос.

Мокрые камни отозвались едва различимым эхом. Бартелл даже не понял, было это простой констатацией факта или его хотели подбодрить.

– Нас наводнением накрыло, – пояснил он и, еще не договорив, сообразил, что объяснять не было никакой нужды.

Женщина молча стояла над ним. Ее присутствие вселяло смутное беспокойство. Бартелл с трудом приподнялся и сел. Все тело отозвалось болью, спину так и ломило.

– Девочке надо бы сухую одежду, – сообщил он женщине. – А еще накормить и чистой водички попить.

– Уверена, ты прав, – невозмутимо произнесла незнакомка после паузы. – Но мне-то ты зачем это говоришь?

Искра досады пробилась в груди, одолев даже изнеможение. Нечасто нынче с ним такое бывало.

– Живущие здесь бедолаги – отбросы Города. Однако, поверь на слово, голубушка, никому из них не понадобилось бы объяснять, что едва не утонувшему ребенку требуются еда, питье и тепло! Если ты сама не можешь оказать этой девочке помощь, так отведи нас к тому, кто на это способен!

Вырвавшиеся слова показались слишком высокопарными даже ему самому. Девчушка расплакалась, и Бартелл с отчаянием понял, что напугал ее.

Женщина взирала на него все так же бесстрастно:

– Здесь не рынок, не сиротский приют и не больница, старик.

– Верно. – На сей раз Бартелл сдержался. – Но ты сама, как я погляжу, вовсе не голодаешь, и здесь у вас явно какое-то хозяйство налажено. Никогда не поверю, что у вас не найдется для этого ребенка миски с едой! Неужели я слишком много прошу?

– С чего ты взял, будто здесь у нас что-то налажено?

– С того, что в любом другом месте Чертогов факел, оставленный без присмотра, мигом сопрут. – Он кивнул на стены. – Здесь явно присутствует власть, причем такая, что пользуется уважением.

– Что ж, хорошо. – Незнакомка кивнула. Капюшон бросал глубокую тень на ее лицо, не давая рассмотреть черты. – Идем, дитя.

Она повернулась и заскользила прочь мимо разрисованных птицами стен.

Девочка оглянулась на Бартелла. Тот ободряюще улыбнулся ей, и его подопечная последовала за женщиной, то и дело оглядываясь через плечо. Почему ее взрослый спутник не двигался с места?

Когда они скрылись из виду, Бартелл снова сделал усилие и сел, с изумлением убеждаясь, что все кости целы. Поднявшись на ноги, он подошел к краю потока и не торопясь, с наслаждением облегчился. Это простое деяние необыкновенным образом подняло его дух. Потом он направился следом за девочкой и женщиной в плаще.

За пределами факельного круга его снова поглотила непроглядная темнота. Бартелл долго смаргивал с ресниц грязь, но потом все же разглядел впереди бледное зарево. Свет сочился сквозь арку по правую руку. Там обнаружились способные запираться ворота, которые сейчас стояли открытыми. Бартелл миновал их и шел на свет, пока не достиг круглого помещения. Здесь вместо резкого факельного господствовал мягкий свет множества свечей. Бартелл прищурился. Кругом горели десятки фитильков. Каменные колонны подпирали своды. Их навершия были выполнены в виде сидящих птиц, словно наблюдавших за тем, что происходило внизу. Помещение казалось очень древним. Взгляды каменных птиц были ощутимо тяжелыми.

Девочки он нигде не приметил, а вот женщина сидела у края просторного деревянного стола. Теперь ее капюшон был отброшен, волосы в свете огней переливались густой медью. Лицо оказалось довольно молодым, но опыт уже проложил морщинки в углах глаз – кстати, фиалковых. На коленях женщины лежал обнаженный меч.

* * *

– Что это за место? – спросил Бартелл.

– Жители называют его чертогом Назирающих. Они боятся сюда приходить. Испытывают страх передо мной и такими, как я.

И ее рука этак невзначай опустилась на рукоять меча.