С волками жить...

— Да, я сняла их, положила на берегу, а теперь и отыскать не могу.

— Позвольте мне помочь вам, — и красивый певец, черные глаза которого так ласково глядели на нее за минуту перед тем, деятельно принялся за поиски; но все усилие его оказались тщетными, обувь Верэ пропала; вероятно, она была унесена начинающимся приливом.

— Исчезли, — проговорил он наконец, — да и вы сами рискуете, отойдя так далеко от берега: прилив может вас застигнуть врасплох.

— Я вернусь к моей служанке, — проговорила Верэ, прыгая как серна с камня за камень.

— Но позвольте: между вами и ею уже целое море. Оглянитесь! — Он был прав: широкая полоса воды уже отделяла служанку от Верэ.

— Боже! она утонет! — простонала девушка, и хотела броситься в воду, но он в один миг удержал ее, схватил и поставил на прибрежный песок.

— Вашей спутнице не угрожает никакой опасности, — спокойно проговорил он, — закричите ей, чтобы она пробиралась потихоньку вдоль тропинки, ведущей к скалам, мы пойдем другой дорогой и встретимся с ней наверху. Вот и все.

Верэ последовала его совету. Служанка тотчас поняла, чего от нее хотят, встала и пошла по указанному направлению.

Верэ осталась со своим новым спутником, и они тотчас же принялись карабкаться по тропинке, высеченной в скалах. «Не бойтесь, — шептал он по временам, когда она останавливалась, чтобы перевести дух, — я позади вас».

— Так это вы пели? — спросила она его дорогой.

— Я. Приехал сюда покупаться, и заодно прорепетировать свою партию из новой оперы Тома́, которую поставят в Париже будущей весной. В Трувиле нельзя спокойно заняться в течении десяти минут, вот я и поселился здесь по дороге в Виллервиль. Вы любите музыку; впрочем, не отвечайте, это сейчас видно.

— Я никогда не была в опере, — шепотом проговорила Верэ, снова принимаясь карабкаться.

— Желал бы я петь в первой опере, которую вам суждено услышать.

Наконец, они добрались до вершины скаль; Верэ опустилась на траву, над головой ее реяли птицы.

— Вам не дурно? — с беспокойством спросил он.

— Нет, я только устала.

— Отдохните здесь минут десять, а я сейчас вернусь.

— Хорошо.

Он улыбнулся детской покорности ее. ответа, и ушел; она осталась на том же месте, любовалась морем, а в душе ее все звучал этот чудный голос…

Он вскоре вернулся, держа в руке пару маленьких деревянных башмачков.

— Я подумал, что они все же предохранят вас от пыли и камней, мисс Герберта, а в этой деревушке нельзя достать ничего лучше. Не примерите ли их?

Башмачки оказались ей так же впору, как стеклянная туфля Сандрильоне.

— Вы очень добры, — робко проговорила она. — Но откуда вы знаете мое имя?

— Я вчера был свидетелем вашего прибытие. Однако пора, пойдемте, если вы не устали, я хочу показать вам эту деревеньку, я ее открыл и питаю к ней пристрастие.

Деревенька оказалась состоящей из нескольких домиков, разбросанных под сенью яблонь и вишневых деревьев; по самой средине ее красовался большой орешник.

Под вишневыми деревьями, вскоре явились два деревянных стула, стол, а на столе молоко, мед, хлеб и крупные, спелые вишни. Пчелы жужжали вокруг них, ласточки разрезали воздух в тысяче направлений.

— Я уверен, что вы голодны, — заметил гостеприимный хозяин, — и Верэ с улыбкой согласилась с ним.

Она с наслаждением напилась молока и принялась за вишни.

«Вот идиллия-то!» — думал ее новый товарищ.

— Однако, m-lle Герберта, должен же я вам сказать кто я такой, — промолвил он.

— Я знаю, — отвечала Верэ, держа ягоду у губ.

— В самом деле?

— Да, я вас вчера видела, и мне сказали, что вы — Коррез.

— Мне очень лестно, что вам угодно было осведомиться.

— Что за жизнь должна быть ваша! — задумчиво проговорила Верэ. — Поэма.

— Жизнь артиста далеко не то, чем вы ее считаете, но в ней точно много красок, много разнообразие. Когда-нибудь я вам расскажу свою историю.

— Расскажите теперь.

Он засмеялся.

— Да рассказывать-то почти нечего; зовут меня Рафаэль-де-Коррез, — маркиз де-Керрез, если угодно, только я предпочитаю быть просто певцом. Маркизов так много, теноров — меньше. Семья моя принадлежала к знатнейшему савойскому дворянству, но во время террора разорилась. Я родился в хижине, дед мой в замке — вот и вся разница. Он был философ и ученый, поселился в горах и полюбил их. Отец мой женился на крестьянке и жил как простой пастух. Мать моя умерла рано. Я бегал по горам и пас коз. Однажды путешественник услышал мое пение и сказал, что ой голос — состояние. Эта мысль засела у меня в голове. По смерти отца я отправился в Париж, учился там, потом в Италию, и проложил себе дорогу, — вот и все.

В оживленном разговоре, посреди пение, шуток, время летит незаметно; обратный путь их, уже на лодке, был продолжением того же волшебного сна. Верэ сидит на руле, на коленях у нее букет, поднесенный ей спутником, Коррез гребет, рассказывает ей истории, поет венецианские баркаролли, а лодка незаметно скользит по гладкой поверхности голубого моря. Наконец, они приехали, и, о ужас! первое лицо, на которое они наталкиваются, по выходе за берег — леди Долли, окруженная толпой сателлитов в костюме для купание. Бедную Верэ, как провинившуюся школьницу, отсылают домой под конвоем Джека, с приказанием, не выходить из своей комнаты целый день, а Коррезу довольно ясно дают понять, что недовольны, и весьма недовольны его образом действий. Ему все равно, у него на уме одно — она.

«Как она мила теперь, — думалось ему, — как чиста ее душа, как ясны глазки. Но год, один год светской жизни — и все изменится. Она приобретет шик, талант, такт, станет носить высокие каблуки, узнает, что такое сарказмы, намеки, чего стоят и мужчины, и женщины, — все узнает. Сначала будет изумлена, испугана, огорчена, потом привыкнет, освоится, на месте нежного сердечка появится льдинка, и не станет моей белой розы!»

Верэ, тем временем, поставив букет свой в воду, прилегла на кушетку, и в мечтах переживала сызнова только-что канувшие в вечность блаженные минуты.

Тихий голос, произнесший ее имя, пробуждает ее; Коррез стоят внизу, на балконе, и тихо говорит ей:

— Пришел с вами проститься. Сегодня вечером еду в Германию; я знаю, что вы в заточении, а потому осмелился заговорить с вами отсюда.

— Вы уезжаете! — девушке вдруг показалось, что вокруг нее мрак.

— Уезжаю и на прощание хочу сказать вам проповедь: храните себя незапятнанною светом! В вас есть правда, чистота, ясность духа, дорожите ими. Вам станут говорить, что это допотопная триада в роде трех граций, не верьте им, без этих качеств женщина не может быть прекрасной, а любовь, внушаемая ею — чистой. Простите, дитя!

Он подал ей букет и исчез.

III

У лэди Долли был искренний друг — Адина, лэди Стот, очень кроткая с виду женщина, с чрезвычайно мягким голосом, но с железной волей; лэди Стот в течении предшествовавшего сезона взяла приз, а именно выдала свою дочь (красавицу) замуж за молодого маркиза — пьяницу, дурака и негодяя, соединявшего в себе, если не считать этих маленьких недостатков, все, о чем могла только мечтать для дочери любящая мать; все великосветские маменьки завидовали лэди Стот. Она любила делать добро всем, ради удовольствие, какое оно ей доставляло, готова была вынести всяческие беспокойства, лишь бы примирить каких-нибудь врагов, предупредить скандал.

— Это моя обязанность, — говаривала она своим тихим, мелодичным и вместе монотонным голосом.

Все знакомые считали ее за святую.

К этой-то святой и отправилась за советом лэди Долли, не на шутку испугавшаяся вчерашних похождений дочери.

Выслушав подробное донесение друга, — лэди Стот только улыбнулась — и потом сказала:

— Все это очень похоже на Корреза; он самый опасный человек в мире, — все в него влюбляются, но все же он не из нашего круга, и это, по-моему, не важно.

— Да, ведь, он везде принят.

— Да, его приглашают, но все же он — певец.

— Говорят, он маркиз.

— Все певцы — маркизы, если верить им. Неужели вы серьёзно боитесь Корреза? — Э, в таком случае надо поскорей выдать ее замуж.

— Она совсем не в нынешнем вкусе, — с отчаянием проговорила лэди Долли, — в ней, правда, много врожденного изящества, но кто ж его ценит? Я убеждена, что мужчины будут ее бояться. Что мне делать, что мне делать!

— Отчего бы не выдать ее за молодого Шамбрэ?

— Захотят приданого, а у Верэ ничего, как есть ничего нет.

— А за Иура?

Лэди Долли засмеялась и покраснела.

— Бедный Джэк, он ненавидит самую мысль о женитьбе.

— Все они ее ненавидят, — спокойно заметила лэди Стот, — а тем не менее все люди с хорошим общественным положением женятся. Что вы скажете о Серже Зурове?

На этот раз лэди Долли не засмеялась; она побледнела, в ее блестящих глазах отразилась тревога.

— Зуров! — машинально повторяла она, — Зуров!

— Я бы попыталась, — спокойно продолжала лэди Стот, — право, попыталась бы. Возьмите ее с собой в Фелиситэ, для вас было бы очень важно видать ее замуж в нынешнем году, и тем самым избавиться от вашего скучного сезона. Я-то уж знаю, что это такое; а вам, такой молодой, ездить на балы с взрослой дочерью! бедняжка, — вы этого не вынесете!

— В самом деле не вынесу! — капризно воскликнула лэди Долли, и чуть не заплакала.

Лэди Стот успокоила ее как могла, и они расстались очень довольные друг другом.

До отъезда в Фелиситэ оставалось еще несколько дней, и Верэ успела приглядеться к блестящему обществу, толпившемуся в Трувиле; оно было ей противно до глубины души: если это свет, думалось ей, то очень легко не поддаваться ему; она не знала, что из этих болот, переполненных лестью, интригами, завистью, пикировкой, соревнованием, поднимаются миазмы, против которых не устоять и самым здоровым легким. Она не знала, что жить в свете по-своему труднее и тяжелее, чем во время о́но удалиться в Фиваиду. Всему этому ей предстояло научиться.

Иные времена, иные нравы, и в современном обществе есть мученики.

Фелиситэ был приморский замок русских князей Зуровых, купленный ими у разорившегося семейства французских аристократов и превращенный новыми владельцами в волшебное жилище. В нынешнем году дом был переполнен гостями. Княгиня Надежда Нелагина хозяйничала у своего холостого брата. Это была женщина небольшого роста, носившая парик, курившая с утра до ночи, очень умная, очень образованная, хитрая, подчас жестокая, но, по-своему, добрая, музыкантша, бывшая посланница, некогда отличавшаяся при первостепенных дворах. У нее было, в свое время, многое множество всяческих интриг, но она никогда не бывала скомпрометтирована. Она была значительно старше брата, к которому относилась довольно строго.

Лэди Долли с дочерью подъезжали к Фелиситэ. На Верэ было белое платье и круглая шляпа с широкими полями, убранная белыми перьями; она была очень бледна, — мать вообразила, что это от волнение, и сочла долгом обратиться к ней с материнскими наставлениями:

— Ну, теперь, душа моя, ты положительно вступаешь в свет. Старайся не смотреть так серьёзно, мужчины ненавидят серьёзных женщин; если захочешь спросить о чем-нибудь, не обращайся во мне, я всегда занята, — а к Адриенне или в лэди Стот. Ты знаешь, какое она милое создание, она тебе все объяснит. Там будет еще одна прелестная девушка, американка Фуския Лич, замечательная умница. Наблюдай за ней и старайся подражать ей. Весь Париж сходил по ней с ума прошедшей зимой. Она выйдет замуж за кого заблагорассудит… Ради Бога, не срами меня. Оставь все свои глупости, свое педантство, не делай сцен. Никогда не смотри удивленной, ни в кому не обнаруживай антипатии, будь со всеми вежлива, и не говори, пожалуйста, о математике и библии… Кажется — все — об остальном догадывайся сама; свет — как игра в вист, без практики ничему не научишься. Главное — следи за мисс Лич; по ней ты увидишь, чем должна быть в наше время девушка, желающая нравиться.

— Я вовсе не желаю нравиться, — с изумительной гримаской, ответила Верэ.

— Это — глупо: если не хочешь нравиться, зачем ты живешь на свете. Какая цель нашей жизни?

Мать зевнула. Вдали показалась высокая крыша Фелиситэ, окруженная купами дерев. Замок стоял на берегу моря, не в дальнем расстоянии от Villers-sur-Mer.

Княгиня Нелагина встретила гостей на террассе, горячо поцеловала Верэ, и сказала ей, что она похожа на картину Генсборо.

Сама княгиня показалась молодой девушке волшебницей, с своим маленьким ростом, веселым лицом и блестящими, темными глазами.

Три часа спустя, Верэ, одетая к обеду, стучалась в дверь матери; лэди Долли была уже в полном, довольно нескромном туалете, заставившем дочь покраснеть за нее, и они отправились отыскивать хозяев.

Верэ молча спускалась с широкой лестницы, освещенной золотыми канделябрами; их поддерживали черные мраморные негры.

Хозяин дома поднялся на встречу гостям, прошептав, как бы про себя: «божественно прекрасна!»- а леди Стот подумала: «что за красота!» Словом — Верэ произвела впечатление; на нее же весь этот блеск действовал мало, ей было скучно, как-то безотчетно тяжело.

В течении целого вечера — она всего более разговаривала с лордом Иура, и не обращала почти никакого внимание на хозяина дома, а между тем Зуров, никогда не питавший иных чувств, кроме отвращение ко всем незамужним женщинам, как-то невольно любовался ею.

Это был человек лет тридцати семи, высокий, но дурно сложенный, некрасивый, но безукоризненный джентльмен, когда ему угодно было себя хоть немножко взят в руки, один из богатейших людей в Европе, принадлежавший в знатной и влиятельной фамилии. Целых двадцать лет, со дня его выпуска из пажеского корпуса, и с минуты появление его в Париже, этот русский аристократ составлял цель всех стремлений. и предмет отчаяние матерей, удрученных взрослыми дщерями.

Каково же было изумление всех, собравшихся под его гостеприимной кровлей, когда он прошел мимо них, ведя под руку молоденькую дебютантку: он хотел показать ей свои оранжереи; богатая американка Фуския Лич удивленно уставила глаза, леди Долли непременно бы побледнела, если б не была так размалевана, а лэди Стот приблизила лорнет к носу, направила его на удалявшуюся пару — и улыбнулась.

IV

Образ жизни в Фелисите был приятный и разнообразный, с утра до вечера все только и помышляли что об удовольствиях. Верэ не могла с этим примириться. Господи, думалось ей, вечно смеются, и как подумаешь, над чем? а на свете столько горя, столько бедности! Все окружающее казалось ей загадкой; она вовсе и не знала, что приятельницы ее матери считая все свои обязанности по отношению в меньшей братии исполненными, если от времени до времени продавали на благотворительном базаре фарфор или цветы.

— Ты до безобразие серьёзна, Верэ, — с досадой говаривала ей мать; молодая девушка и на этот упрек отвечала молчанием. Прекрасная американка Фуския Лич пыталась с нею сблизиться, но Верэ так отнеслась к ее любезностям, что бойкая мисс, привыкшая к победам, почувствовала себя не совсем ловко. У бабушки — Верэ любила вставать в шесть часов и ложиться в десять, проводить целый день в занятиях и прогулках на открытом воздухе; здесь же день начинался в два часа пополудни и оканчивался при пении петухов. Ей тяжело было сознавать, что ее постоянно выставляют на показ. Она мало говорила, много слушала и наблюдала, и понемногу начала понимать все против чего, в неопределенных выражениях, предостерегал ее Коррез.

Она уже замечала злобу, скрывавшуюся под медовыми фразами, ненависть — под приветливой улыбкой; она невольно следила за этими маленькими заговорами, составляющими ежедневную пищу как мужчин, так и женщин, вращающихся в обществе. Легкие и тщеславные характеры уживаются в подобной атмосфере, но Верэ не была ни легкомысленной, ни тщеславной, и вся эта ложь удивляла ее.

— Вы маленькая пуританка, душа моя, — с улыбкой говаривала ей лэди Стот.

«Неужели это правда?» — думалось девушке. В истории она ненавидела пуритан, все ее симпатии принадлежали противной стороне.

— Отчего ты не ладишь с людьми? — приставала в ней мать.

— Мне кажется, я им не симпатична, — смиренно отвечала Верэ.

— Всякий нравится настолько, насколько сам того желает, а ты не любезна, — вот в чем вся беда.

После одной из подобных стычек, опечаленная девушка сошла в сад, в сопровождении Лора, большой собаки, принадлежавшей Зурову, и к которой Верэ очень привязалась; бедняжке было крайне тяжело, она села на садовую скамейку, обвила руками шею верного пса, и горько, чисто по-детски, расплакалась.

— М-lle Верэ, что с вами? — раздался неожиданно подле нее голос Сергея Зурова.

Она подняла голову, на щеках виднелись следы слёз.

— Что вас огорчило? — продолжал он мягким, совершенно несвойственным ему тоном. — Если я хоть в чем-нибудь могу помочь: приказывайте!

— Вы очень добры, — нерешительно проговорила Верэ, — со мной ничего, так — пустяки, мать на меня сердится.