Прутья были заделаны в камень, но я с удовлетворением отметил, что с наружной стороны камень изрядно выветрился от непогоды. Выглянув наружу, я обнаружил под окном стену. Если я смогу спуститься на нее…

Меня предупредили приближающиеся шаги. Я соскочил на пол и убрал на место ведро. К шагам прибавился лязг железа, дверь открылась — но я к этому времени уже сидел на койке.

Появился тюремщик, вслед за ним Фегани — он помогал нести кандалы.

Тюремщик улыбался во весь рот. Зубы у него были поломанные и желтые.

— Ну, паренек, вот ты и получаешь снова браслетики. Завтра.

— Но я ведь заплатил!

— Ну да, точно, заплатил, но есть тут голос погромче моего, и он говорит, что ты отправляешься обратно — а значит в железе.

— Ты уж прости, — сказал Фегани, — но это не тюремщик решает. Ты его запомни. Позже он может их снова снять, если у тебя найдется малость чего нужно.

— Хватит, хватит! — заворчал тюремщик. — Не так громко!

Фегани хлопнул меня по плечу, и что-то холодное прикоснулось к моей шее под воротником.

— Ладно! Не тревожься пока что!

Когда они ушли, я сунул руку за шиворот. Там был тонкий кусок металла. Кэйт, которая отпирает замки.

Времени терять нельзя. Меня ждет темница и новые допросы. А за ними — пытки, которые кончатся только с моей смертью.

Так что если хочу что-то сделать, то делать это надо нынче ночью.

Мне слышны были вой и крики, которые доносились из камер-одиночек и больших помещений внизу, где заключенных держали вместе.

Я снова проверил прутья на окне. Дождь и ветер хорошо поработали над наружной стеной, и некоторые прутья болтались в гнездах.

Меня охватила искренняя благодарность судьбе. Сжав отмычку в руке, я принялся скрести и отламывать кусочки камня, расширяя раскрошившееся гнездо.

Потом, спрятав отмычку, взялся обеими руками за прутья и напрягся, выдавливая их наружу. Прутья немого подались, затем уперлись. Я снова взялся за работу, но шаги в коридоре прервали ее. Я уселся на скамью, уперев локти в колени, спиной к двери. Шаги на миг остановились за дверью, пока тюремщик заглядывал в волчок, потом удалились.

И снова я вернулся к решетке. Мне бы только вытащить два, самое большое — три вертикальных стержня и один горизонтальный, и тогда я смогу пролезть… Я работал, старательно расковыривая камень. Потом попробовал один из стержней. Сила меня не подвела — стержень подался. Я нажал еще сильнее — и нижний конец выскочил наружу.

Очень осторожно я вытащил из гнезда верхний конец и бесшумно положил стержень на пол. Но второй оказался упрямее. Снова и снова я то скреб камень, то напрягался изо всех сил. В конце концов мне удалось разбить нижнее гнездо — и второй стержень лег рядом со своим соседом на пол — между мной и дверью.

Горизонтальный прут был заделан не так глубоко, да и каменные крошки сыпались при каждом движении острой отмычки. Стена была старая и легко крошилась. Но все равно к этому времени я уже весь взмок от пота, а костяшки пальцев были ободраны и сбиты. Когда мне наконец удалось вытащить третий прут, ночь уже перевалила за половину и тюрьма стихла.

Я осторожно придвинул тяжелую скамью под окно. Пожертвовал своим плащом — прикрыл им уложенные на койку кандалы и свернул, стараясь придать форму лежащего человека. Я уже поставил ногу на скамейку, когда вдруг в замке заскрежетал ключ и дверь у меня за спиной распахнулась.

— Ага! — Это был Генри Кроппи. — Попался!

Он прыгнул, собираясь схватить меня сзади, но наступил на железные прутки, а те покатились под ним. Ноги тюремщика взметнулись выше головы, и он упал.

Правда, тут же поднялся и кинулся на меня, но я уже успел повернуться и ударил его.

Кулак у меня твердый. Я угодил ему прямо в нос и почувствовал, как хрустнула кость. Он чуть не упал снова, но тут же рванулся вверх, вытянувшись, чтобы схватить меня.

Я поймал его за руку, резко завернул ему за спину и задрал вверх старым приемом, который борцы называют «хамерлок». Он заорал, я резко ударил его об пол и оглушил.

Но особой выгоды мне это не дало. Конечно, дверь открыта, можно кинуться в коридор — но так я доберусь лишь до очередной тяжелой двери и очередных охранников. Нет, только в окно…

Вскочив на скамью, я протиснулся между прутьями решетки и подтащил вверх ноги — а позади слышались стоны, кашель, плевки и лязг цепей.

Я глянул вниз — сердце оборвалось. Стена, на которую я возлагал все свои надежды, находилась не меньше чем в двадцати футах внизу, а в ширину имела едва пару футов. Можно спрыгнуть и попасть на нее, но куда больше шансов, что я с нее соскользну. Я на миг заколебался. Соскользну — значит, упаду не меньше чем с тридцати футов… Я поднял глаза кверху.

Свес крыши находился в каких-нибудь четырех футах над верхней кромкой моего окна. Вцепившись в решетку, я вывернулся спиной наружу, к ночной темноте, и, перехватываясь руками, стал на внешний подоконник. А потом, придерживаясь одной рукой, второй потянулся кверху. Отпустил стержень, рванулся — и вцепился в край крыши. Очень осторожно подтянулся кверху, переполз через край и, тяжело переводя дыхание, застыл на свинцовых полосах кровли.

С меня лил пот. Я вытер руки об одежду и кое-как пополз по крыше. Она была мокрая, страшно скользкая, если я начну сползать, то надежд у меня никаких — кроме верной смерти на камнях в добрых шестидесяти футах внизу.

Передвигаясь ползком, я добрался до дальнего конца здания. А там, прямо подо мной, оказалась еще одна свинцовая крыша — всего на шесть футов ниже. Я перевалился через край и пробежал вдоль конька той, нижней крыши не меньше пятидесяти футов. Там нашлось маленькое чердачное окошко, я торопливо ощупал его. Старая деревянная рама давно сгнила, я сумел выдавить ее — и оказался в каком-то пустом помещении, пропитанном затхлым духом давно застоявшегося воздуха. Через второе окно проникал тусклый свет. Я пересек чердак и, открыв дверь, оказался в коридоре.

Если я все еще в пределах Ньюгейта, это, по-видимому, жилые помещения тюремщиков. Но мне казалось почему-то, что это здание — просто соседнее с тюрьмой. Дверь в конце коридора была закрыта и заперта. Я мог бы справиться с ней — если время позволит… Резко развернувшись, я кинулся в другой конец коридора, где было окно. Через мгновение меня снова охватил холодный ночной воздух, снова лицо ощутило морось мелкого как туман дождя, а я снова оказался на свинцовых полосах очередной крыши.

Чуть подальше, уже на следующей крыше, я заметил мансардное окно — и быстро двинулся в ту сторону. Время утекало, а мне надо уйти подальше, добраться до Саутуорка и попасть в дом Брайана Темпани, где меня ожидают лошади.

Я перебрался с одной крыши на другую, продвигаясь к тому окну. Оно было приоткрыто!

Раскрыв его пошире, я влез внутрь.

И тут раздался сдавленный вскрик.

Я закрыл оконную створку и повернулся. Где-то за облаками была луна и в комнату лился неверный свет.

В кровати сидела девушка, прижимая к себе одеяло. Я разобрал, как мне показалось, молодое хорошенькое личико, растрепанные волосы и широко раскрытые глаза.

— Не пугайтесь, пожалуйста. Я просто прохожу через вашу комнату.

— Вы сбежали из Ньюгейта! — пробормотала она.

— Ну, это продлится недолго, — ответил я бодрым тоном, — если я не двинусь немедленно дальше или если вы закричите, чтобы позвать их.

— Я не стану кричать, если вы не причините мне вреда, — отвечала она холодно. — Мой отец умер в Ньюгейте — он туда за долги попал, и я к ним любви не испытываю… Идите вниз по лестнице, — она показала рукой. — Дверь открывается на другую улицу. Перейдите через нее и сверните в боковую улицу. Желаю вам удачи.

— Спасибо, — сказал я — и сделал все, как она велела. Дверь бесшумно закрылась за мной. На улице было темно и тихо. Я побежал — быстро и легким шагом.

Вскоре я пересек площадь, за ней вторую. В небе замаячил купол Сент-Пола. Я перешел на шаг. Еще через одну улицу… Я двигался к мосту, ведущему в Саутуорк.

Дом Темпани стоял темный и молчаливый. На какое-то время я затаился в тени, следя за ним. Как будто вокруг никого нет, но это может быть и ловушка. Вряд ли, конечно, кто-то заподозрит, что я приду сюда, но, с другой стороны, они ведь не слишком уверены в лояльности Темпани — из-за его связи со мной.

Неужели обязательно каждый раз, когда я прихожу в этот дом, должно быть темно и мокро?.. Я вошел на мощеный двор — и внезапно увидел тоненькую ниточку света из окна. Кто-то там есть. Так что, идти прямо в конюшню? Или постучать в дверь? Но кто может быть здесь? Темпани уехал, Абигейл тоже…

Я постоял у двери — и легонько постучал; почти сразу мне ответили изнутри. Дверь открылась, в ней возникла тенью высокая фигура. Это была Лила — домоправительница Темпани и время от времени горничная Абигейл.

— А? Это ты там, что ли? — вопросила она обвинительным тоном. — Если ты явился за лошадьми, так они там, в конюшне.

Лила была девица крупная, сильная как бык и такая же грозная. Но все же она меня ждала. Провела в кухню и жестом пригласила к столу. Там стоял кувшин, и она налила мне в кружку эля. Потом подала пищу, двигаясь быстро и плавно. Я набросился на еду — голодный я был, как сын нищего, а пища была хороша. Да нет, не просто хороша — превосходна!

Она вышла в другую комнату и вернулась, неся с собой черный плащ, просторный и теплый, шляпу и шпагу, а еще пару пистолетов и мешок серебра.

— Это тебе потребуется. Питер Таллис дал мне знать.

Ошеломленный, я сумел только поблагодарить ее.

— Да ну тебя! — резко бросила она. А потом повернулась ко мне: — Как там моя молодая леди? Ты ее вообще хоть видел-то?

— Она в море, направляется в Америку, — сказал я, — куда и я надеюсь последовать за ней.

— Ты возьмешь меня с собой? — спросила она вдруг.

Я чуть не подавился, потом кое-как сглотнул.

— Что?.. Что ты сказала?

— Я говорю, ты должен взять меня в Америку. Не могу я оставаться тут, когда она где-то там, на другом конце света, терпит нужду неизвестно в чем, да еще одна среди всяких тварей мужской породы и рядом ни одной женщины. Она-то мне не дозволила бы ехать, а ты дозволишь. Возьми меня, Барнабас Сэкетт!

— Взять тебя? — я тупо повторил ее слова, в ужасе от мысли ехать в такую даль, через всю страну, с этой здоровенной женщиной — не толстой, не подумайте, но широкой в плечах и, скажем так, по мидель-шпангоуту, — здоровенной и сильной. — А как же дом? Разве капитан Темпани не оставил тебя смотреть за ним?

— Что да, то да, но жизнь это одинокая, так я послала за своим братцем, и он приехал. Вот он тут и останется, пока меня не будет.

— Братец?…

Как-то я не мог принять мысль, что на свете может быть еще кто-то такой. Она одна — еще туда-сюда, но двое?

— Ага… — Вот тут он вошел из коридора: парень раза в два больше меня, руки — что окорока. — Не сомневайся, Сэкетт, я устерегу этот дом не хуже чем если б он мой собственный был, а ты уж забери эту вот девочку. Она будет счастливее там, в Америке, со своей хозяйкой, она ж, как они уехали, ничего не делает, только тревожится да поедом себя ест.

— Вы не понимаете, — терпеливо сказал я. — Мы едем туда, где живут дикари. Это совсем дикая страна. Я сам не знаю, как туда доберусь, не говоря уж о том, чтоб везти с собой женщину.

— Куда мужчина может добраться, туда и я доберусь, — сказала Лила преспокойно. — А уж если там случатся какие трудности, так я с ними управлюсь. Мой род — все рыбаки, и я все на свете знаю про лодки и паруса. И работать смогу не хуже любого мужчины… любых двух мужчин.

— А что до дикарей, — добавил братец, — так если они станут докучать моей сестренке, пусть Бог их пожалеет — потому что она-то ни в жизнь жалеть не станет.

Никакие возражения, высказанные мною, не смогли поколебать ее решимость ни на йоту. Она отправится со мной — да она уже упаковалась и оседлала для нас лошадей.

Все еще пытаясь спорить, я встал, опоясался шпагой и взял то, что она мне сунула в руки. Набросил плащ.

— Не один месяц может пройти, пока я увижу Абигейл. Нам надо будет как-то перебраться через море, — говорил я, — и плыть вдоль опасных, неизвестных берегов. И нам потребуется воистину небывалое везение, чтобы вообще найти ее.

— Найдем, можешь не беспокоиться, — отрезала Лила.

— Нас ждут штормы и опасности. Нас ждут кровавые битвы. И ко всему еще закон идет за мной по следу, Лила.

— Я тебе в тягость не буду, — спокойно отвечала она. — А уж готовка моя будет куда лучше, чем пропитание того сорта, к какому ты привык.

— Тогда поехали, Лила, только учти, если не сможешь скакать верхом всю ночь, так лучше сразу оставайся дома.

— Я буду скакать верхом дни и ночи, — твердо сказала она.

И не соврала.

Глава восьмая

Все дальше на северо-запад удирали мы сквозь ветер и дождь, гоня коней по уединенным тропам, врываясь на темные улицы деревень; наши черные плащи вздувались за спиной, словно крылья гигантских летучих мышей, подковы лошадей высекали искры из булыжника.

Из ночной глуши — на улицы деревни, а потом снова в пустую ночь… На рассвете мы дали коням передохнуть в рощице рядом с дорогой, а сами сели под деревом и поели из тех запасов, что приготовила Лила, и пища оказалась добрая, вкусная и обильная. А лошади тем временем паслись.

— Так что, будут они за тобой охотиться? — спросила она, глядя на меня из-под густых бровей. — Питер Таллис говорил…

— Они думают, что монеты, которые я продал, были частью казны короля Джона, погибшей в Уоше. И сколько я ни возражал, все оказалось без толку.

— Мы едем в Бристоль?

— Раньше я подумывал об этом. Но теперь — нет. Теперь я собираюсь в Ирландию, в какой-нибудь рыбацкий городок.

Она молчала несколько минут, потом спросила:

— Ты Англси знаешь?

— Знаю.

— Я оттуда.

Я был поражен — мне и в голову не приходило, что ее родной дом не в Лондоне, а где-то в другом месте, я так ей и сказал.

— Мой отец был другом капитана Темпани и работал у него. А перед смертью и мне нашел у него место. Хочешь поехать на Англси?

— Хочу — а оттуда в Ирландию, а из Ирландии в Америку.

— Это старый-старый путь, — сказала Лила, — долгий, но в стародавние времена не раз изъезженный.

Туман ложился на траву, вплетался щупальцами паутины между темных деревьев. Рассвет мазнул по туману розовым, но пока еще едва заметно, ибо час был совсем ранний.

— Я чуть поторопился, когда сказал, что знаю Англси, — объяснял я. — Я там не был, но отец мой бывал и много мне о нем рассказывал… остров бардов и колдунов, где давным-давно жили друиды[17].

Она бросила на меня прямой и ровный взгляд из-под темных бровей.

— И сейчас еще живут, надо только знать, как найти их.

— Друиды?

— Ну да… и барды тоже.

Странная она была женщина, эта Лила. Глядя на ее задумчивое лицо, я невольно вспоминал истории о Боадицее, этой рослой и яростной кельтской владычице с пламенеющими рыжими волосами, которая с копьем в руке вела племена икенов против римлян, тех самых икенов, которые, как я слышал, были среди моих предков. Но кто может сказать наверняка? Это было очень давно.

Мы отдыхали там, пока рассвет не окрасил облака своей искусной кистью. Утреннее тепло приятно согревало застывшие мышцы, и наконец я поднялся на ноги.